[258] Итак, бог явил себя в качестве учителя (продолжим наш поэтический сюжет). Бог предстал в рабском облике; послать вместо себя кого–то другого, хотя бы и самое преданное ему существо, могло удовлетворить бога не больше, чем того благородного короля — послать вместо себя даже абсолютно преданного ему подданного его королевства. Но у бога была и другая причина отказаться от замены; ведь когда между одним человеком и другим складываются взаимоотношения в духе Сократа, то это поистине наивысшее, наиреальнейшее. Поэтому, не приди бог самолично, все осталось бы по–сократовски; мы не узнали бы тогда, что такое момент времени, и нам не стал бы доступен парадокс. Но рабский облик бога не есть что–то внешнее, во что бог просто облачен, — это сама действительность, не парастатическое[176]тело, а настоящее тело; и с того момента, когда всемогущим решением своей всемогущей любви бог стал рабом, он сам сделался, так сказать, пленником своего решения и вынужден оставаться таковым (как и мы, рассказывая об этом, остаемся в пределах человеческого языка), желает он того или нет. Бог не может раскрыть никому из людей, кто он на самом деле; в отличие от известного нам благородного короля, бог лишен возможности вдруг взять и объявить, что он как–никак — король, что само по себе не совершенство (иметь такую возможность), но свидетельствует о немощи, о неспособности осуществить свое решение и стать тем, кем король пожелал стать. Но бог, хотя он и не может послать кого–то вместо себя, вполне может, вероятно, послать кого–нибудь раньше себя, чтобы ученик получил весть и свидетельство[177]. Этот предшественник, конечно, не может знать, о чем бог желает учить, поскольку личное присутствие бога не является чем–то случайным и внешним по отношению к учению бога, а, напротив, составляет самую суть его учения. Присутствие бога в человеческом облике — да еще в низком, рабском облике — вот это и есть его учение, и, значит, бог сам должен предоставить ученику условие обучения истине (см. Главу I); в противном случае ученик вообще не сумеет ничего понять. Предшественник, следовательно, даст знать ученику об этом условии, но не более того.

Но бог принял рабский облик не для того, чтобы подшутить над людьми; поэтому цель его не могла состоять в том, чтобы исходить мир, но никому не дать знать об этом. Вероятно, бог все же хотел, чтобы его как–то поняли, хотя никакое внешнее пособничество [259] в таком понимании не может помочь человеку, лишенному условия обучения истине, и, значит, это условие можно извлечь из человека лишь тогда, когда он стеснен, и против его воли, но так можно отдалить от себя ученика не меньше, чем приблизить его. Бог умалился и принял рабский облик, но, конечно, пришел он не затем, чтобы прислуживать какому–то конкретному лицу, исполняя свои обязанности раба и не давая знать ни своему господину, ни челяди, кто он есть на самом деле, — нет, мы не осмелимся допустить, что бог может быть настолько зол на мир. Значит, тот факт, что бог пришел в рабском облике, означает лишь то, что он был из низов — простолюдин, который не отличался от людской толпы ни мягкими одеждами[178], ни другими какими–нибудь земными привилегиями, и его невозможно было отличить от других людей и даже от бессчетного числа легионов ангелов[179], которых бог оставил позади себя, когда он умалился. Но хотя он и был человек из низов, его заботы были иными, чем они обычно бывают у людей. Его совершенно не занимали вопросы контроля и распределения мирских благ[180]; он вел себя как человек, который ничем не владеет и не желает владеть, который не озабочен поисками пропитания, подобно птицам небесным[181], не ищет крыши над головой, подобно человеку, у которого нет крова и своего гнезда и который даже не озабочен поисками какого–то оседлого и безопасного местопребывания. Богу не было дела до погребения мертвых[182], его не занимало ничего из того, что обыкновенно притягивает и влечет людей[183], и он не был привязан к какой–нибудь женщине, не был захвачен женщиной настолько, чтобы все время угождать ей[184]; нет, он желал лишь одного — любви ученика[185]. Прекрасная картина, что и говорить; но разве так можно жить среди людей? Не значит ли это поставить себя выше людей, выше условий человеческого существования? Правильно ли, чтобы человек вел себя так же беззаботно, как птица, и даже не носился бы с места на место, как это делают птицы в поисках пищи? Неужели человеку не следует думать даже о своем завтрашнем дне?[186]В поэтическом роде мы не в состоянии представить бога как–то иначе — но что доказывает поэзия? Позволительно ли вот так скитаться по миру без всякой цели, останавливаясь на ночь где придется?[187]Вопрос, собственно, стоит так: смеет ли такое существо, как человек, стать выражением того же самого, о чем хотел сказать бог? Если человеку это непозволительно, тогда бог не воплотился. Мой ответ — да, позволительно: если человек способен выразить такое, значит, он и смеет это осуществить. Если человек способен настолько посвятить себя служению духу, что ему некогда подумать о еде и питье; если он убежден, что лишения не собьют его с пути, а трудности не подорвут его здоровье и не заставят его пожалеть о том, что он так и не усвоил того, чему в детстве его учили в первую очередь, прежде чем ему захотелось знать и понимать больше, — тогда да, тогда человек и вправду смеет совершить такое, и в его величии даже больше славы, чем в самодостаточном спокойствии лилии[188].

[260] Уже эта возвышенная отдача себя всего своему делу обратит на себя внимание толпы, среди которой, по всей вероятности, найдется и ученик, и этот человек, скорее всего, будет низкого происхождения, потому что люди мудрые и образованные, без сомнения, сначала предложат на рассмотрение учителю хитро–умные вопросы, пригласят его поучаствовать в ученых диспутах или заставят его сдавать какой–нибудь экзамен, а затем обеспечат ему прочное положение в обществе и необходимые средства существования.

Итак, бог ходит по городу, в котором он объявился (в каком городе — безразлично); проповедовать свое учение — то единственное, что для него необходимо в жизни, его еда и питье[189]. Учить людей — вот его дело, а отдыхает он в заботе об учениках[190]. Ни друзей, ни родственников у него нет, но зато ученик ему — и брат и сестра[191]. Легко предвидеть, что очень скоро по городу поползут разные слухи, и любопытная толпа запутается в них, как в сетях, и попадет в ловушку. Где бы учитель ни появлялся, за ним по пятам ходило множество любопытных жителей города, чтобы только на него посмотреть и его послушать, а потом рассказать другим о том, что они видели и слышали. Можно ли утверждать, что охваченная любопытством, заинтригованная толпа — это и есть ученик? Никоим образом. Или, допустим, кто–нибудь из профессиональных учителей города пожелает тайно посетить бога для того, чтобы испытать его способности к обсуждению спорных вопросов и к полемике[192], — может быть, он ученик бога? Никоим образом. Ведь если даже допустить, что народ или учитель–профессионал чему–то здесьнаучатся, то не иначе, как в чисто Сократовом смысле, когда бог — не более чем внешний повод для обучения истине.

Появление бога теперь — новость дня на рыночной площади и в каждом доме, на собраниях городского совета и во дворце правителя; оно дает повод для всяческих пересудов и пустой болтовни, а кому–то, возможно, и для серьезного размышления. Но для ученика эта новость дня не повод для чего–то иного, для него это даже не повод с Сократовой честностью погрузиться в самого себя; нет, новость о боге — это вечное, начало вечности. Да, именно так: новость дня — начало вечности! Если бог сам допустил, чтобы ему родиться на постоялом дворе, чтобы его завернули в какое–то тряпье и оставили в хлеву[193], то противоречия в этом не больше, чем в том, что новость дня может сделаться пеленками вечности, а в предположенном нами случае — действительным обликом вечности, разрешением вечности вмоментвремени! Если бог не предоставит условия для того, чтобы это стало понятным, то разве ученик сможет когда–либо помыслить что–то подобное? Но мы уже [261] видели, что бог дает условие благодаря времени, вмоментвремени, и мы показали, что момент — это парадокс и что если бы его не было, то не было бы и иного пути, кроме как вернуться назад к Сократу.

В этом месте самое время убедиться в том, о чем у нас все время идет речь, а именно, что перед учеником — современником учителя, за которым он желает следовать, тоже встает вопрос об историческом исходном пункте; если не внести ясность в этот вопрос сейчас, то мы столкнемся с непреодолимой трудностью позднее (Гл. V), когда мы займемся уже не учеником–современником, а — назовем его так — учеником–из–вторых–рук. Ученик–современник тоже нуждается в историческом исходном пункте, чтобы стать современным вечному сознанию учителя; ведь он и вправду современник исторического события, которое по своему замыслу — не случайный момент настоящего без прошлого и без будущего, а напротив, должно заинтересовать ученика иначе, чем только исторически, ведь событие задумано как условие вечного блаженства. Будь это не так (поменяем местами причину и следствие), тогда учитель не бог, а Сократ, который, если ему недостает Сократова отношения к миру, даже и не Сократ.

Как же ученику прийти к пониманию этого парадокса? Мы не имеем в виду, что ученик обязательно должен понять парадокс, он лишь должен понять, что это — парадокс. Мы уже показали, как это происходит; это происходит, когда рассудок и парадокс встречаются друг с другом в определенный момент времени таким образом, что рассудок отступает, а парадокс уступает себя, и нечто третье, где эта встреча совершается (она ведь осуществляется не рассудком, который теряет при этом свою власть, и не парадоксом, который отдает себя, — следовательно, нужно что–то еще другое, в чем эта встреча может состояться), — так вот, это третье — прямо–таки счастливая страсть, которой мы сейчас дадим имя, хотя суть дела для нас не в имени. Назовем эту страстьверой. Следовательно, эта страсть и должна быть условием обучения истине — условием, которое предоставляет парадокс. Не забудем при этом вот о чем: если парадокс не предоставляет упомянутого условия, тогда ученик этим условием обладает; но если он им обладает, тогда сам ученик eo ipso и есть истина, и, значит, момент времени не более чем повод (см. Главу I).

Ученик, который оказался современником учителя, без труда соберет о нем подробные сведения исторического характера. Но не будем забывать: в том, что относится к рождению бога, ученик–современник окажется точно в таком же положении, что и ученик — из–вторых–рук. И если все же настаивать на абсолютной точности исторических знаний, то единственное человеческое существо, которое в данном случае можно считать полностью осведомленным, — это та женщина, у которой бог позволил себе родиться. Следовательно, ученик–современник легко может стать свидетелем исторического события, но дело в том, что знание исторического факта — да и всех вообще исторических фактов, удостоверенных свидетелем, [262] — отнюдь не делает еще свидетеля учеником, и это понятно: ведь для ученика такое знание не имеет никакого иного значения, кроме исторического. Здесь–то и обнаруживается, что «историческое», в интересующем нас более конкретном смысле, не имеет отношения к делу. Допустим, мы вообще ничего не знаем о событии появления бога как историческом событии, или, наоборот, мы знаем об этом так много, что можем, так сказать, свести на нет один за другим все известные факты, т. е. можем опровергнуть историческое исторически же, — в любом случае, парадокс останется парадоксом, но, конечно, при том обязательном условии, что момент времени останется исходным пунктом движения к вечному. Если бы и нашелся такой современник, который сократил бы свой сон до минимума для того, чтобы только сопровождать бога как учителя и быть с ним еще неразлучнее, чем рыбка–лоцман, что следует за акулой[194], имей этот современник хоть целую сотню тайных агентов, которые бы следовали за тем учителем по пятам днем и ночью и ежедневно докладывали бы о нем таким образом, что было бы известно до малейших подробностей, что учитель говорил и где провел тот или иной день или час, и учитывалась бы каждая деталь как имеющая значение, — был бы такой современник учеником? Конечно же — нет. Упрекни кто–нибудь такого современника в том, что собранная им информация не заслуживает доверия, тогда он имеет полное право умыть руки[195]—но только это он и может. Если бы другой какой–нибудь современник проникся учением, которое при случае проповедовал тот же самый учитель, если бы он ловил каждое слово, слетавшее с уст учителя, и питался бы этим словом вместо хлеба насущного[196], и будь у него целая сотня помощников, которые бы запоминали все, о чем говорил учитель, так что ни одного слова не было утрачено, если бы этот современник имел бы таким образом самое верное и полное свидетельство о том, чему учил учитель, — был бы он учеником? Никоим образом; во всяком случае не в большей мере, чем Платон был учеником Сократа. Ну а если бы нашелся еще и такой современник, который работал бы за границей, а домой возвратился бы тогда, когда тому учителю оставалось бы жить день или два, — так вот: если бы этот современник, никогда до этого не видевший учителя, оказался бы свидетелем его последних часов — помешало бы ему незнание исторических обстоятельств сделаться учеником, коль скоро он пережил бы момент, когда для него решился вопрос о вечности? Из трех современников первый воспринял бы жизнь учителя как историческое событие, а для второго учитель оказался бы просто внешним поводом для того, чтобы понять себя самого, и он скорее всего просто забыл бы того, кто был только поводом (см. Главу I), поскольку ведь, в противоположность вечному разумению себя самого, знание об учителе случайно, а историческое знание сохраняется в зависимости от того, остается ли оно в памяти. До тех пор, пока вечное и историческое друг от друга не зависят [staae udenfor hinanden], историческое остается только эпизодом, случайным поводом. Следовательно, если бы [263] тот рьяный ученик–современник (который, правда, так и не сумел стать настоящим учеником) многословно и с чувством рассказывал бы о том, сколь многим он обязан учителю, и не мог бы остановиться в своих славословиях, и позолота его слов сделалась бы со временем почти бесценной (а попытайся мы объяснить ему, что учитель был для него только случайным поводом, так ведь он бы пришел в ярость) — то все равно: ни его славословия учителю, ни его ярость ничего не изменили бы в сути дела, поскольку причина их была бы одна и та же, а именно, что такой современник, не имея даже смелости по–настоящему понять, чего же, собственно, желает учитель, в то же время не хотел лишиться своей уверенности в том, что делать и как пойти дальше[197]учителя. Но как бы ни изощрялся этот несостоявшийся ученик в славословии, как бы он ни трубил о своем учителе на всех перекрестках, он просто морочит всем голову, уверяя себя и других, что у него и вправду имеются свои мысли — раз уж он обязан этим другому человеку. Хотя обычная любезность, в общем–то, ничего не стоит, этот человек пытается продать свою любезность по высокой цене, несмотря на то, что восторженное изъявление своей благодарности, иных способное даже растрогать до слез, — это недоразумение; ведь человек этот обязан другому человеку своими мыслями не больше, чем своим пустозвонством. Увы, сколько было таких несостоявшихся, самозванных учеников — тех, у кого достало учтивости на то, чтобы самому хотеть быть в долгу у Сократа, но при этом решительно ничем не быть ему обязанным! Ведь чем лучше понимали Сократа, тем больше понимали и то, что ничем ему не обязаны, и сам Сократ к этому–то и стремился, и стремление это само по себе прекрасно. Так что, если бы Сократ узнал, что кто–то считает себя его должником, раз он пустил в оборот чужой капитал, то Сократ, несомненно, очень бы удивился этому и был бы только рад освободить того человека от уплаты какого бы то ни было долга. Но если вся обсуждаемая здесь ситуация с богом–учителем не такая, как ситуация с Сократом, — а мы ведь как раз исходим из этого предположения, — тогда ученик обязан учителювсем(что невозможно в случае Сократа, да и он сам говорит, что не способенпорождать); потому–то взаимоотношение между учеником и учителем невозможно высказать и выразить ни с помощью эффектной болтовни, ни трубя об этом на всех перекрестках; оно, это взаимоотношение, воспроизводимо и передаваемо только с помощью той счастливой страсти, которую мы назвали верой и предметом которой является парадокс — парадокс, особым образом соединяющий противоречия — увековечивая историческое и историзируя вечное. Всякий, кто понимает парадокс как–то иначе, имеет шанс снискать славу объяснившего парадокс, но то будет слава не пожелавшего его просто понять.

Таким образом, легко можно увидеть (поскольку, если понадобится, нетрудно показать, что стоит за попытками освободиться от рассудка), что вера не есть знание. Ибо, как мы выяснили, всякое знание — это либо знание о вечном, а оно исключает темпоральность [det Timelige] и [264] историчность как что–то постороннее, либо это чисто историческое знание, а ведь никакое знание не может иметь своим предметом вечное в качестве исторического, что было бы абсурдом. Когда я пытаюсь постичь учение Спинозы, то в этот момент я захвачен не Спинозой, а его учением, хотя в другое время к Спинозе у меня возникает исторический интерес. Однако вера ставит ученика в такое отношение к интересующему нас учителю, что ученик оказывается навечно захвачен историческим бытием своего учителя.

Но если мы исходим из допущения, что дело обстоит именно так, как мы допустили (а без этого мы возвращаемся к Сократу), и что сам учитель предоставляет своему ученику условие постижения истины, тогда предметом веры становится неучение, ноучитель; ведь существо Сократовой позиции — в том, что ученик, поскольку он сам есть истина и обладает условием постижения истины, способен отторгнуть, отделить от себя учителя. Искусство и героизм Сократа в том ведь и заключались, что он помогал людям приобретать вот это самое умение отторгать, отделять от себя другого. Вера же, напротив, должна постоянно и твердо держатьсяучителя. Но для того чтобы учитель мог предоставить условие постижения истины, он должен быть богом, а для того чтобы ученик мог воспользоваться таким условием, учитель должен быть человеком. Это противоречие и есть предмет веры, каковым и является парадокс, то есть момент времени. То, что бог однажды и навеки дал человеку условие постижения истины, есть вечная Сократова предпосылка, которая не знает враждебных столкновений со временем, потому что она просто–напросто несоизмерима с категорией времени. Противоречие, таким образом, заключается в том, что ученик получает условие постижения истины в определенный момент времени, а поскольку речь идет о вечной истине, то условие ее постижения eo ipso — вечное условие. Если же это не так, то мы остаемся с Сократом и его «припоминанием».

Таким образом легко можно увидеть (если бы понадобилось указать следствия того, что рассудок выведен из игры), что вера — это не акт воли, поскольку дело всегда обстоит так, что всякое проявление человеческого хотения действенно лишь при наличии упомянутого условия. Например, если у меня достанет смелости желать условия постижения истины, то я пойму Сократа — иначе говоря, пойму себя, потому что с Сократовой точки зрения я ведь обладаю условием и, значит, могу хотеть истины. Но если я не обладаю условием (а мы это допустили, чтобы не возвращаться к Сократу), то все мое хотение бесполезно — бесполезно даже несмотря на то обстоятельство, что, раз уж условие дано, значит то, что было верным для Сократа, верно и теперь.

Ученик–современник обладает преимуществом, из–за которого ему сильно будет завидовать ученик последующих времен; да и что ему останется делать, как не завидовать? [265] Ученик–современник может поглазеть на того учителя — а вот поверить своим глазам он посмеет ли? Ну, разумеется — да, а почему нет? Верно, но следует ли из этого, что он вправе считать себя учеником? Никоим образом. Ведь доверившись своим глазам, он в действительности сам себя и обманет, потому что бога невозможно знать непосредственно. Так, может, ему, наоборот, закрыть глаза? Отличная мысль, но тогда в чем же преимущество быть современником? Но, допустим, он закроет глаза и тогда узрит бога; и если он способен сделать это сам, тогда он действительно обладает условием постижения истины. Облик, который он представит себе, откроется внутренним очам его души; но узрев бога внутренним взором, он будет сбит с толку, как только откроет глаза и вглядится в уже знакомый рабский облик. Теперь двинемся дальше: тот учитель, как известно, умер; и вот, когда его больше нет, что делать тому, кто был его современником? Возможно, этот человек успел набросать его портрет, целую серию картин, изображающих и очень точно фиксирующих всяческие перемены во внешнем облике учителя в зависимости от его возраста и душевного состояния. Так вот: глядя на эти изображения и уверяя себя в том, что так именно учитель и выглядел, осмелится ли автор изображений поверить своим глазам? Ну да, почему нет? Но тогда, значит, он — ученик? Нет, конечно. А ведь он, может быть, и в самом деле видит бога. Но ведь бога невозможно увидеть, по этой самой причине он и был в рабском виде. Правда, этот рабский вид не был обманом: будь облик бога обманом, момент времени был бы не моментом во времени, но только случайностью, видимостью, которая по сравнению с вечным — всего лишь бесконечно убывающий, ничтожный в своей мгновенности повод. И если бы ученик мог увидеть бога благодаря лишь самому себе, то тогда он сам обладал бы условием для этого и, значит, все, что ему было бы нужно, чтобы увидеть бога, сводилось бы к припоминанию, а припоминание давалось бы ему легко, даже если бы он его не осознавал. Но если дело обстоит именно так, как все и происходит, тогда припоминание должно сразу же вслед за своим появлением исчезать, подобно ничтожному атому, в вечной возможности вечного, обитающей в душе ученика и теперь ставшей действительностью, но такой, которая лишь вечно предполагает сама себя.

Каким же образом ученик становится верующим, то есть подлинным учеником и последователем? Таким образом, что отвлекаются от рассудка и ученик получает условие постижения истины. А когда он получает такое условие? В определенный, единственный момент. Что же это условие обусловливает? Уразумение учеником вечного. Не подлежит сомнению, что условие постижения истины должно быть вечным условием. — Ученик, таким образом, получает вечное условие в момент времени, и он знает это, поскольку получил условие в тот самый момент; будь это не так, он просто припоминал бы условие, имея его от вечности. В определенный момент времени ученик получает условие постижения истины, и он получает это условие [266] от того самого учителя. Громкие заявления и тирады насчет того, что, даже и не получив от учителя условия постижения истины, вы все же оказались достаточно искусны, чтобы раскрыть инкогнито бога; что вы и без того всегда ощущали его присутствие; что при взгляде на учителя вы испытывали какое–то странное чувство; что в самом голосе и в лице учителя было что–то такое, что вам передалось, и т. д. и т. п. — все это вздор и не имеет никакого отношения к настоящему ученичеству, а одна только насмешка над богом[198]. Тот рабский вид не был инкогнито, и если бог своим решением, всемогущим, как его любовь, желал быть подобным самому низкому, то пусть не воображает себе владелец гостиницы или профессор философии, будто он такой умный, что может заметить что–то такое особенное, если бог сам не предоставил условия постижения истины. И если бог в своем рабском виде простер всемогущую длань, то смертный человек, взирающий на него в изумлении, не должен воображать себя учеником бога из–за этого своего изумления и только потому, что способен собрать вокруг себя других смертных, которые теперь, в свою очередь, с изумлением внимают его рассказу о боге. Если условия постижения истины богом не предоставлены, то ученик, даже не сознавая, что он это знает, с самого начала будет ясно видеть все реальные обстоятельства, относящиеся к богу, а такая перспектива — уже не Сократова точка зрения, но бесконечно ниже ее.

И все же, внешний облик бога (не в частностях, а в целом) для ученика не безразличен. Ведь ученик видел того учителя, он касался его своими руками[199], и это важно не потому, что, скажем, встретив его на улице и сразу не узнав или не осознав, с кем он какое–то время шел рядом[200], ученик утратил бы веру. Нет, бог дал своему ученику условие истины для того, чтобы увидеть истину, и открыл ему глаза веры. Но есть в этом что–то чудовищное — видеть внешний образ бога, узнавать [267] его как одного из нас — и всякий раз, как вера оставляет тебя, видеть перед собою только этот рабский облик. Но вот учитель умер и оставил своего ученика одного, и тогда память вернет ученику облик учителя, но не память, не припоминание удержит его в вере, а условие постижения истины, условие, которое он получил от учителя, — и только поэтому он видит бога в достоверной картине припоминания. Это и значит быть учеником — тем, кто знает, что, не имей он условия, он ничего бы не видел; ведь первое и главное, что понял ученик, увидев учителя, это то, что он — вне истины.

Но тогда разве вера не так же парадоксальна, как сам парадокс? Именно так; а как иначе парадокс мог бы быть предметом веры и счастьем веры в смысле формы отношения к парадоксу? Вера и сама — чудо, и все, что значимо в отношении парадокса, значимо также и в отношении веры. Но в пределах этого чуда веры все выглядит по–сократовски — правда, так, что чудо уже невозможно отменить, а чудо заключается в том, что вечное условие истины дается во времени. Все и теперь выглядит по–сократовски, поскольку отношение, в котором один современник находится к другому, остается в духе Сократа, при том условии что тот и другой — верующие; каждый при этом ничем не обязан другому, но оба они всем обязаны богу.

***

Кто–то, может быть, скажет: «Но в таком случае у современника нет никакого преимущества от того, что он — современник; и все же, если мы примем, что бог явил себя так, как ты это предположил, тогда вполне естественно считать поколение тех современников, которые видели и слышали бога, благословенным поколением». — «Ну да, так будет «естественно»; настолько естественно, что я даже думаю, что те современники не сомневались в том, что они благословенные [salig][201]. Давай исходить вот из этого, а иначе поколение современников уж точно не будет благословенным, а наша хвала современникам могла бы дать повод понимать дело так, что кто–нибудь мог бы сделаться благословенным, поступая в тех же самых обстоятельствах по–другому. Но если это так, то наша хвала поколению современников может сильно измениться, а то и вовсе стать двусмысленной, если посмотреть на дело более пристально. Представим себе, как мы читаем в древних хрониках, что император праздновал свою свадьбу восемь дней подряд с таким размахом, какого прежде еще не видывали. Столы ломились от изысканнейших яств, и для пущего удовольствия присутствующих воздух был наполнен благовониями, а слух услаждался звучанием струнных инструментов и песен. Празднество не прерывалось ни днем, ни ночью, ибо ночью при свете факелов было так же светло, как днем; но при свете ли дня или факелов самым прекрасным и грациозным существом, каким только может быть смертная [268] женщина, была королева, и все празднество в целом походило на какое–то чудо, когда самые смелые желания исполняются еще более смелым образом. Допустим, что все это на самом деле происходило и что нам пришлось удовлетвориться кратким изложением того, что было. Так вот: почему бы нам не считать (выразимся самым понятным человеческим образом), что тем современникам, которые видели, слышали, осязали праздничное великолепие той свадьбы, просто повезло, поскольку ведь иначе какой же прок быть «современным» кому–то или чему–то? В самом деле, блеск императорской свадьбы и преизбыток всяческих удовольствий можно было видеть и осязать совершенно непосредственно, и всякий, если он был в строгом смысле слова современником той свадьбы, был очевидцем и сердцем своим открывался радости. А теперь предположим, что то свадебное великолепие было иного рода, что это было что–то такое, чего невозможно увидеть непосредственно — но тогда что за прок быть современником? В конце концов, невозможно ведь быть современником того, что непосредственно не воспринимаешь. Такого человека уж точно не назовешь счастливым и не станешь его хвалить за то, что он все так хорошо видел и слышал, потому что никакой он не современник и ничего не видел и не слышал из того великолепия — не оттого, что у него не было времени или повода (в смысле чего–то непосредственного), а из–за чего–то еще другого. Таким образом, современник, несмотря на свою современность, может не быть современником; а подлинный современник является таковым не благодаря непосредственной современности; ergo не–современник (в смысле, не непосредственный современник) должен суметь быть современником как–то по–другому — таким образом, каким современник становится подлинным современником. Но не–современник (в смысле отсутствия непосредственности) — это, конечно же, тот, кто приходит после; следовательно, тот, кто приходит после, и должен стать подлинным современником. Или, может быть, так: верно ли, что современником, человеком, которого мы восхваляем в качестве настоящего современника, является тот, кто может сказать: «Я ел и пил в его присутствии»; «Тот учитель учил на наших улицах»; «Я его видел много раз»; «Человек он был невзрачный, из простых, и очень немногие тогда видели в нем что–то исключительное, что–то такое, что сам я был никак не в состоянии для себя открыть; просто так вышло, что я был таким же его [269] современником, как любой другой». Но разве это значит быть современником? Разве современником может быть такой человек, которому, доведись ему встретиться с богом в другой жизни и обратись он к богу как современник к современнику, бог скажет: «Не знаю тебя»?[202]И в этом была такая же точно правда, как и в том, что этот современник не знал учителя; ибо знать учителя — это нечто такое, что под силу только верующему (то есть современнику без непосредственной современности), тому, кто получил условие истины от самого учителя и поэтому знал его таким, каким тот был познан»[203]. — «Подожди–ка. А то если ты и дальше будешь так разглагольствовать, то я не смогу и слова вставить. Ты говоришь так, будто выступаешь на защите своей диссертации; хуже того — так, будто зачитываешь из некоей книги, притом — что для тебя самое печальное — из весьма специфической книги. Все то же самое: ты, вольно или невольно, вставил в свой монолог слова, которые тебе не принадлежат, а те слова, которые ты вложил в уста твоего собеседника, известны каждому — разве что ты используешь singularis вместо pluralis. В Писании (ведь слова–то ты взял из Библии) сказано: Мы ели и пили перед ним, и на улицах наших он учил нас; и еще: …истинно говорю вам: не знаю вас. Ну да ладно. Но не слишком ли далеко ты заходишь в своем выводе, что ответ учителя «Я не знаю тебя» был обращен к человеку, который не был современником и не знал учителя? Если бы император, о котором ты говоришь, сказал бы в ответ человеку, который убежден, что он был современником блистательной свадьбы императора «Я не знаю тебя», то разве тем самым император бы доказал, что тот человек не был современником?» — «Разумеется, нет; император никогда не сумел бы этого доказать. В лучшем случае, он доказал бы только то, что он — глупец, которому, в отличие от Митридата[204], мало знать каждого своего солдата по имени, он ведь еще хочет знать по имени всех своих современников для того, чтобы, основываясь на таком знании, решить, кто из всех этих людей его современник, а кто — нет. Императора, в конце концов, можно было знать и непосредственно, и, значит, какой–то определенный человек вполне мог знать императора, даже если бы император его не знал. Но того учителя, о котором мы говорим, невозможно было знать непосредственно, если только учитель сам не дал другому условия постижения истины. Человек, который получил условие, получил его от самого учителя и, следовательно, учитель не может не знать каждого, кто знает его, а человек может знать учителя только в том случае, если его знает учитель. Разве не так? Заметил ли ты, к чему я веду? Если верующий верит в бога и знает бога благодаря тому, что он получил условие постижения истины от самого бога, тогда кто–то, кто придет позднее, [270] в том же самом смысле должен получить условие от самого бога и не может получить его из вторых рук, потому что, будь такое возможно, «вторыми руками» был бы сам бог, и тогда не возникало бы вопроса о том, из первых или вторых рук получать условие. Но если тот, кто придет позднее, получит условие истины от самого бога, то он — современник, настоящий современник, а таким может быть только верующий, и притом каждый верующий». — «Вот теперь, стоило тебе это сказать, я и сам все вижу; и даже предвижу далеко идущие последствия; удивительно, что я как–то еще не успел об этом подумать. А я отдал бы многое за то, чтобы получить объяснение». — «Ну да, а я отдал бы еще больше за то, чтобы иметь здесь полное понимание, потому что прецедент для меня важнее, чем вопрос о том, кто его создал. А между тем я все еще не вполне понял, в чем тут дело, и я сейчас дам тебе хорошую возможность убедиться в этом для того, чтобы ты сразу уяснил всю проблему. Я с твоего разрешения представлю, как выражаются юристы, ответное возражение, касающееся того, что я говорил и что понял к настоящему моменту. И пока я все это буду говорить, прошу тебя использовать все твои права и выразить, если захочешь, свой протест, поскольку за тобой остается право высказаться sub poena praeclusi et perpetui silentii[205]. Оказаться непосредственным современником — это только повод. a) Располагая поводом, каковым является одновременность, современник может приобрести исторические знания. В этом случае современнику императорской свадьбы повезло больше, чем современнику учителя, о котором мы говорим, поскольку последний видит перед собою только внешний рабский облик и, в лучшем случае, несколько чудотворных дел, и у него нет полной уверенности в том, следует ли ему восхищаться чудесами учителя или негодовать, что его дурачат; не может же он заставить учителя повторить совершенные тем чудеса еще раз, вроде того как можно попросить фокусника повторить его фокус для того, чтобы зрители имели возможность снова увидеть, как это делается. b) Как поводом можно воспользоваться своею современностью, сосредоточившись по–сократовски на самом себе; современность тогда исчезнет, ибо она совершенно ничтожна в сравнении с тем вечным, которое ученик–современник откроет в себе. с) Наконец (и такова наша презумпция, из которой мы исходили, чтобы не возвратиться к Сократу), одновременность может быть поводом еще и в том смысле, что современник, пребывавший прежде вне истины, получает от бога условие постижения истины, и с этого момента ученик видит истину в славе учителя глазами веры! Воистину благословен такой современник. Правда, такой современник — не свидетель (в непосредственном смысле), но он современник в качестве верующего ваутопсии[206]веры. Но ведь и всякий разновременник (в непосредственном смысле) в этой [271] аутопсии веры может стать современником. Если кто–нибудь, пришедший позднее и способный, по–видимому, уноситься воображением далеко за пределы своего времени, возжаждет быть современником (в непосредственном смысле), то своим перевозбужденным состоянием он докажет лишь то, что он — самозванец, которого, как лживого Смердиса[207], узнают по отрезанным ушам — ушам веры; будь у такого даже длинные ослиные уши, которыми он мог бы слушать как современник (в непосредственном смысле), — все равно он не может стать современником. Если тот, кто придет позднее, будет продолжать изощряться в своей болтовне насчет того, как это грандиозно — быть современником (в непосредственном смысле), и по–прежнему будет уноситься духом невесть куда, то и ладно, пусть себе улетает; но если ты понаблюдаешь за таким человеком, то без труда поймешь по его походке и по той дорожке, на которую он свернул, что он не приближается к парадоксу с его ужасом, а, напротив, удаляется от парадокса во всю прыть, подобно танцмейстеру, который торопится не опоздать на свадьбу нашего императора. И каким бы священным именем ни назвал он свой поход на императорскую свадьбу, как бы ни проповедовал общность всех людей для того, чтобы люди толпами устремились за ним, как паломники, вряд ему открыть святую землю (в непосредственном смысле), потому что ее нет ни на карте, ни на Земле; и весь его поход — это что–то вроде игры в жмурки. И даже если этот человек не даст себе отдыха ни ночью, ни днем и помчится быстрее, чем лошадь понесет, а человек солжет, — все равно он только пускает пыль в глаза другим людям и сам себя не понимает, подобно птицелову, который, не умея дождаться, пока птицы подлетят ближе, гоняется за ними со своим сачком, окончательно их распугивая. — Только в одном, как я подозреваю, современникам (в непосредственном смысле) повезло все–таки больше, чем поколениям, которые придут позднее. Ведь как ни крути, а между событием прихода бога и учителя, о котором у нас здесь шла речь, и последующими поколениями пройдут века, и за все это время, естественно, много будет всяких разговоров, слухов и домыслов, и в результате накопится и наслоится столько всякой дурацкой болтовни — с которой современникам (в непосредственном смысле) придется как–то смириться, — что правильное отношение к тому событию больше не будет заключать в себе тех трудностей, с которыми столкнулось первое поколение современников; это в самом деле так еще и потому, что, по всей человеческой вероятности, эхо отзывающихся в веках событий, подобно эху от звона некоторых наших церквей, не только перемешивает и перепутывает веру с болтовней, но и превращает веру просто в болтовню, а этого все–таки не могло быть в первом поколении современников, когда вера должна была проявляться во всей своей изначальности и ее легко было отличить от всего, что было ее противоположностью».