Каким образом изменяется то, что возникает, или, иначе, в чем состоит изменение (κίνησις[212]), при котором что–то возникает? Всякое другое изменение (άλλοίωσις[213]) предполагает существование того, при наличии чего изменение происходит, хотя бы даже изменение было таковым, что нечто перестает существовать. Не так, однако, обстоит дело с возникновением, поскольку, если то, что возникает, само по себе не остается неизменным в процессе изменения, которое ведет к какому–то возникновению, то тогда возникает неэто,а что–то другое и вопрос приводит к μετάβασις εις άλλο γένος[214], при котором тот, кто в данном случае задает вопрос, либо видит наряду с изменением, когда что–то возникает, какое–то еще другое изменение, тем самым запутываясь в своем же вопросе, либо вообще не представляет себе, что такое возникновение, и потому не в состоянии правильно спросить. Если какой–то план в процессе своего возникновения претерпевает внутренние изменения, то, значит, в итоге это будет уже не этот, а другой план[215]; но если план остался без изменений, то в чем же тогда состоит изменение? В этом случае изменение касается не сущности, а бытия и состоит в том, что несуществующее становится существующим. Но ведь не–существующее, то есть не–бытие, оставленное возникновением и становлением, тоже ведь должно как–то существовать; в противном случае <как говорилось выше>, то, что возникает, само по себе не оставалось бы неизменным в процессе изменения — если только не считать возникающее вообще несуществующим; но тогда изменение, присущее возникновению и становлению, имело бы совершенно иное [274] основание и отличалось бы от всякого другого изменения, поскольку это никакое не изменение, ибо всякое изменение всегда предполагает нечто в качестве изменяемого. Но такое бытие, которое еще не стало бытием, называется возможностью; а бытие, которое стало бытием, называется действительным бытием, или действительностью; следовательно, изменение, присущее возникновению, — это переход от возможности к действительности.

Может ли необходимое возникать? Возникновение заключает в себе изменение, тогда как необходимое не может изменяться, поскольку оно всегда относится к себе самому, причем одним и тем же способом. Всякое возникновении и становление — этострадание[216], тогда как необходимое не может страдать страданием действительности — страданием, которое заключается в том, что возможное (не только такое возможное, которое исключают, но и такое, которое принимают) превращается в ничто в тот самый момент, когда возможное становится действительностью; ведь действительность воздействует так, что возможностьуничтожается.Все, что возникает, в самом процессе возникновения и становления показывает, что оно не является необходимым, поскольку единственное, что не может возникать, — это необходимое, потому что оноесть.

Короче говоря, разве необходимость — это не единство воз– можности и действительности?[217]—Но тогда что это значит? Возможность и действительность различаются не по сущности, но по бытию: хорошо, но тогда каким же образом из этого различия может образоваться единство, которое будет необходимостью? Ведь необходимость является определением не бытия, но сущности, поскольку сущность необходимого не определяется, но предполагается. Но в таком случае возможность и действительность, возникая в качестве необходимости, превращались бы в абсолютно другую сущность (и тогда не было бы изменения) и, делаясь необходимостью или необходимым, становились бы единственным, что исключало бы возможность возникновения и становления, а это настолько же невозможно, насколько и противоречиво само по себе. (Аристотелевские обороты: «могущее быть», «могущее не быть», «не могущее быть»[218]. Учение об истинных и ложных суждениях (Эпикур)[219]вносит путаницу, поскольку оно имеет в виду сущность, а не бытие, так что на этом пути невозможно ничего добиться в том, что касается определения будущего.).

Необходимость пребывает всецело сама в себе; ничто из того, что возникает в бытии, не возникает с необходимостью, подобно тому как и сама необходимость, если бы она становилась существующей, вовсе не являлась бы чем–то необходимым. Нет ничего, что существовало бы в силу необходимости, за исключением самого необходимого, которое существует потому, что оно необходимо, или, иначе говоря, потому, что необходимое как–то есть. Действительное необходимо не больше, чем возможное, ведь необходимость — это то, что абсолютно отличается от того и другого, как от действительного, так и от возможного [275] (учение Аристотеля о двух родах возможного по отношению к необходимости[220]. Его ошибка: он начинает с утверждения, что все необходимое возможно[221]. Для того чтобы избежать противоречия (фактически самопротиворечия) в своих суждениях о необходимости, Аристотель приходит себе на выручку, измыслив два рода возможного, и не замечает, что первое его утверждение — неверно, поскольку возможное не может быть предикатом необходимого).

Изменение, при котором что–то возникает, есть действительность[222]; этот переход совершается свободно. Никакое возникновение и становление не происходят в силу необходимости — ни до возникновения, потому что иначе оно не могло бы возникнуть, ни после возникновения, потому что иначе оно бы и не возникло.

Всякое возникновение или становление совершается благодаря свободе, а не в силу необходимости; возникающее возникает и становится не на каком–либо основании, но по какой–либо при–чине[223]. Всякая причина в конце концов становится свободно действующей причиной[224]. Иллюзорность промежуточных причин — в том, что возникновение и становление кажутся чем–то необходимым; а истина промежуточных причин — в том, что, возникая, казалось бы, самостоятельно, они указывают на причиняющую их свободно действующую причину. Даже следствие, возникающее из какой–либо природной закономерности, если подвергнуть его настоящей рефлексии, никогда не объяснит возникновение и становление действием необходимости. С проявлениями свободы дело обстоит точно так же, стоит только отказаться обманывать себя этими проявлениями и отрефлексировать то, каким образом свобода возникает.