Отличительные особенности богословской науки IV–V вв. в использовании источников и научных средств: отношение к Св. Писанию, церковному Преданию и современной философии; живость религиозного сознания, свобода исследования. — Заключительные выводы в отношении к условиям нормального развития богословской науки в настоящее время

Если мы теперь обратимся к содержанию произведений наиболее выдающихся представителей собственно церковной богословской науки, то увидим, прежде всего, удивительно полное и всестороннее использование ими всех источников и средств, какие требовались и существом церковного богословия и его современными потребностями и задачами, с такой при этом оценкой их сравнительного значения и в таком гармоническом сочетании, которые во многом составляют исключительную принадлежность богословской науки именно этого периода.

Отличительной чертой этой богословской науки является библейский характер ее: богословствование основывается преимущественно на Священном Писании. Библия — вдохновенное божественное слово, единственно верный источник религиозного знания и высший авторитет в учении. Священное Писание и назидает и укрепляет в вере, и дает достоверный материал для христианского знания и вместе безусловно надежный критерий для испытания всякого учения: им измеряется всякое богословское явление, им опровергается всякое заблуждение. Все писатели этого периода в точности выполняли завет Оригена — читать и перечитывать Священное Писание: «как Ревекка, — говорил он, — ежедневно приходила к колодцу почерпнуть воды, так и мы ежедневно должны спешить к источнику Священного Писания, воде Святого Духа, и всегда черпать из него, и всегда нести в свои дома наполненный сосуд»[72]. Они в своих произведениях применяют Священное Писание в самом широком объеме — и в догматико-полемических, и в нравоучительных трактатах, приводят целые периоды из Священного Писания, как бы не замечая, что говорят словами священных книг, строят свои доказательства на множестве цитат, приводят целые ряды параллельных мест, так что их начитанность в священных первоисточниках вызывает справедливое удивление, — они живут и дышат в Священном Писании и, что самое главное, из него, как из источника божественной мудрости и спасительного откровения, органически выводят и развивают проповедуемое учение. И не только защитники православной веры, но и еретики, и прежде всего ариане, в качестве самого убедительного основания для своих мнений приводили места Священного Писания. На Первом Вселенском Соборе много усилий потрачено было на то, чтобы в терминах Священного Писания выразить учение о Сыне Божием в Его отношении к Богу Отцу, и «единосущный» подвергалось возражениям со стороны консервативных богословов именно потому, что оно буквально не дано в Священном Писании. Писатели IV и V веков иногда выражаются так, как будто, по их мнению, одного Священного Писания достаточно для научения тому, во что должно веровать. Св. Афанасий говорит, что Писания священны и боговдохновенны, достаточны для определения истины[73]. Евстафий Антиохийский пишет, что только слова Божии надежны для точного понимания и крепости веры[74]. «Не ожидай другого учителя, — говорит св. Иоанн Златоуст; есть у тебя слово Божие, — никто не научит тебя так, как оно… От незнания Писания — всякое зло… Легко спасаться с Писаниями, а без них невозможно»[75]. Чтобы свидетельство было надежно, нужно давать подтверждение от Писаний[76]. Нет ничего достовернее Божественного Писания[77]. «Самый главный путь, которым отыскиваем то, к чему обязывает нас долг, есть изучение боговдохновенных Писаний… В чем бы кто ни сознавал себя недостаточным, занимаясь Писанием, в нем, как в общей какой врачебнице, находит врачевство, пригодное своему недугу»[78]. Блаж. Феодорит пишет, что для него убедительно одно божественное Писание[79], и действительно пользуется им в самых широких размерах. Вследствие такого значения Священного Писания Афанасий Александрийский признает вероопределение Никейского

Собора правым учением только потому, что оно основано на Священном Писании: вера, которую Собор исповедал на основании Писаний, есть вера кафолической Церкви»[80]. «Истинная и благочестивая вера в Господа явна для всякого; она познается и изучается из божественных Писаний; ею тайноводствуемые святые (отцы никейские) соделались мучениками»[81]. Св. Кирилл Иерусалимский в своих катихизических беседах излагает христианскую веру на основании символа своей Церкви, но при этом высказывает убеждение, что он представляет сжатое изложение истин Священного Писания[82]. «О божественных и святых тайнах веры, — говорит он, — должно преподавать не как ни есть без божественных Писаний и не увлекаться простой вероятностью и доводами разума. Даже не просто верь и мне, который говорю тебе это, если на то, о чем возвещаю, не получишь доказательства из божественных Писаний. Ибо самая спасительность веры нашей не на изысканных словах основана, но на доказательствах из божественных Писаний»[83].

Таким значением Священного Писания для церковного богословия объясняется, почему от писателей этого периода осталось так много комментариев. Важнейшие школы были по преимуществу экзегетическими. Методам изъяснения придавалось большое значение.

Но не менее решительно церковными богословами выдвигается и другой источник и руководительное начало в деле раскрытия истин вероучения и норм церковной жизни — сохраненное в Церкви и у свв. отцов апостольское Предание. В их творениях постоянно встречаются указания на «апостольскую веру», «церковное учение», «первоначальное Предание, учение и веру вселенской Церкви», которое всюду тождественно, потому что оно всюду одинаково предано отцами. Раскрытие, выяснение и утверждение догматического учения, усложнение литургической и обрядовой практики и проч. побуждало писателей этого периода больше, чем это делали до них, настаивать на устном учении, на дошедшем от апостолов Предании. Указание на Предание, по их убеждению, исключает даже необходимость приводить какие-либо иные доказательства. В великой догматической борьбе они совершенно незаметно переходят от доказательств из Священного Писания к свидетельству Предания. Оно почитается «каноном» понимания Священного Писания, и если не определяет изъяснения его в частностях, то руководит применением его к догме. Такой взгляд на значение Предания, после столь энергичных заявлений о самостоятельном авторитете и достаточности Священного Писания, может наводить на мысль о противоречии или, по крайней мере, неясности и последовательно вызывать вопрос о взаимном отношении и значении обоих источников и авторитетов по взгляду церковных богословов этого периода. Но для них таких вопросов не существовало: указывая на Предание, они апеллировали собственно к общецерковному сознанию, как оно выражалось в учении Церкви, ее установлениях и организации, в религиозных обрядах и обычаях; они ясно представляли себе нити, по которым доводили церковное Предание до самих апостолов, а в произведениях церковных писателей находили подтверждение правильности своего взгляда. «Посмотрим, — говорит св. Афанасий, — на самое первоначальное Предание, на учение и веру вселенской Церкви, — веру, какую предал Господь, проповедали апостолы, соблюдали отцы. Ибо на ней основана Церковь, и кто отпадает от нее, тот не может быть и даже именоваться христианином[84]. Св. Григорий Нисский пишет: «пусть никто не требует от меня подтверждать признаваемое нами доказательством, потому что для доказательства нашего учения достаточно иметь дошедшее к нам от отцов Предание, как некоторое наследство, сообщаемое преемственно от апостолов чрез последующих святых»[85]. Понятно, что для них как Писание, так и Предание являлись проистекающими из одного источника, друг друга подтверждающими и изъясняющими. Поэтому, не впадая в противоречие, они утверждали, что «то и другое равно достоверно»[86], что то и другое имеет одинаковую силу для благочестия[87]. Этим апостольским Преданием, соблюдаемым в Церкви, они настолько широко воспользовались, настолько обильно насытили им свои произведения и при этом показали такое глубокое проникновение в его дух, что творения святых мужей этого периода для последующих поколений являются самым богатым и преимущественным источником идущего от апостолов Предания. При всем том, если настоит нужда выбирать между несогласными преданиями и обычаями, то судьей должно быть боговдохновенное Писание, «и у кого учение окажется согласным с Божиим словом, на стороне того, без сомнения, будет голос истины» (св. Василий Великий. Пис. 181 (189): русск. перев., ч. 7. С. 20).

Священное Писание и Предание служили основанием и давали все необходимые элементы церковного учения. Но церковная богословская наука, чтобы содействовать осуществлению Церковью ее задачи — в новом благоприятном положении довершить победу над языческим миром и сделать христианство его духовным достоянием, должна была употребить и соответствующие этой великой цели средства. Этих средств не нужно было изобретать: они были под руками, и на них уже указал знаменитый александрийский учитель, и не только указал, но и дал пример пользования ими, — это — культура греко-римского мира вообще и в особенности его философия. Необходимо было только освободиться от тех преувеличений в применении этих средств к христианскому учению, которых не чужд был Ориген. И величайшие отцы и учители Церкви рассматриваемого периода осуществили эту задачу совершеннейшим образом. Большинство из них получили образование в лучших языческих школах своего времени, изучили там классическую литературу и философию, овладели всеми средствами современного образования и вообще всеми отраслями античной культуры и потому были в состоянии привлечь на служение христианству все лучшее, благороднейшее и полезное для него. Творения их, в особенности Василия Великого, Григория Богослова, Григория Нисского, Иоанна Златоуста, блаж. Феодорита, под неисчерпаемыми сокровищами православно-христианского учения обнаруживают всюду следы всесторонних античных знаний. Отсюда они прежде всего заимствовали формы, в которые отливалось содержание христианского учения, методы исследования, раскрытия и обоснования его, выражения и понятия, которые делали его доступным пониманию современного общества, жившего в атмосфере греко-римской культуры. Но для них, в равной степени постигших сущность христианства и греко-римской культуры, было совершенно ясно, что христианское Откровение заключает в себе или предполагает круг истин, которые постижимы разумом и доступны естественному познанию и которые нашли, по крайней мере, частичное разрешение в языческой философии; этих элементов истинного и правильного и вместе с тем согласного с данным в христианстве мировоззрением находили так много, что со времени Климента Александрийского определенно высказывался или молчаливо предполагался взгляд на мудрость эллинов, как на предуготовление к совершенному знанию, в полноте открывшемуся во Христе. Они обладали в глазах христианских учителей тем большим достоинством, что последние, не давая себе отчета, рассматривали их во свете своего высшего христианского знания и таким образом совершенно ассимилировали их с христианским образом мысли. Эти элементы истины, общие христианству и эллинской философии, являлись лучшим средством к тому, чтобы установить связь между классическим образованием и христианской религией, греческим гносисом и церковной верой, чем полнее понимали эту свою задачу представители церковной богословской науки, чем далее простирался круг проблем, которые они приводили в связь с учением веры, тем больше должно было делаться число элементов, которые они усваивали из греческой философии. Так как греческая философия сама в это время продолжала развиваться, то отражение этого развития можно проследить и у церковных писателей. Не все, что заимствовано было из греческой философии, сделалось постоянной составной частью церковной науки, — многое находило только временное применение и затем само собой отпадало. Чем полнее известное понятие могло быть отрешено от той почвы, на которой оно выросло, и отделено от тех побочных мыслей, которые с ним могли соединяться, тем теснее и тверже была связь его с христианским учением; наоборот, что обусловливалось определенной фазой развития греческой духовной жизни, то, хотя и принималось временно для разрешения той или иной проблемы, потом выделялось[88]. Внимательное изучение творений церковных писателей, в особенности каппадокийских отцов, показывает, что они не ограничивались усвоением элементов эллинской культуры и не склонялись безусловно пред установившимися формами. Они чувствовали и сознавали, что античные метафизические и психологические схемы слишком тесны для христианских идей, и это заставило их предпринять опыты дальнейшего развития философской терминологии применительно к существенным особенностям содержания христианского учения. Позднейшие греки совершенно ясно сознавали, что христианское богословие произвело в античных понятиях новые образования. Св. Иоанн Дамаскин в своем «Источнике знания» первую книгу посвятил выяснению философских понятий. Он ясно показывает, что по его взгляду, догматические формулы образованы были с помощью философии, но одновременно с этим выдвигает различие богословской и философской терминологии. Где нужно, он делает замечание, что святые отцы иначе определяли термины, чем нехристианские философы[89]. Таким путем было достигнуто, что содержание церковной веры было выражено на языке, который был доступен всем образованным. Греческая философия явилась формой, в которой сохранилось и выражено сокровище преданной церковной веры. Если последней при этом дана была новая формулировка, то этим не внесено было в нее чуждое содержание. Неотрицаемое влияние эллинской философии на церковную догматику не должно быть преувеличиваемо. В результате его было «не превращение христианства в эллинизм, а наоборот: обращение эллинизма в христианство. Метафизические идеи философии, пересаживаемые в христианскую Церковь, здесь перерождались и получали другой, высший и духовный смыcл и, как в других областях жизни, так и здесь, в сфере философии, христианская религия извлекла все свежие соки, преобразовала их сообразно своему собственному духу и усвоила себе, как принадлежащую себе собственность»[90].

Если к сказанному присоединить, что церковные писатели рассматриваемого периода, при всем своем научном и философском образовании и направлении, умели стать выше языческой философии и, пользуясь античной наукой для опровержения языческой мудрости и ересей и для раскрытия и обоснования чисто православного учения, ясно ограничивали пределы самостоятельных исследований разума и не допускали возможности постигнуть или вывести логически-диалектическими приемами самые догматы и естественную деятельность разума подчинили учению Божественного Откровения и Церкви, то для нас будет понятно, почему они были способны создать такое христианско-церковное мировоззрение, в котором разум и вера приведены в живое единство и гармонию. Они показали поистине царский путь, по которому должна идти церковная богословская наука для плодотворного служения Церкви. Окидывая взором течение и развитие догматических движений в IV и V вв. и оценивая достигнутые богословской наукой результаты, нетрудно видеть, что, если бы христианская мысль пошла по тому рационалистическому пути, на какой толкало его арианство, то христианство как религия перестало бы существовать; но, с другой стороны, если бы она осталась на той позиции, на которой ее удерживала консервативная группа богословов, то Церковь осталась бы с неопределенными формулами доникейских символов, открывающими широкий простор для крайнего разнообразия и спутанности в понятиях относительно, самых коренных вопросов христианской религии.

Другой отличительной чертой богословской науки IV и V вв. является проникающий ее живой дух. Источник его необходимо искать прежде всего в живости религиозного сознания церковных писателей этого времени. Сильное религиозное чувство давало тон всей их жизни и отражалось во всех проявлениях ее; оно же проникает и всю их богословско-литературную деятельность: ею руководили, ее воодушевляли не формально научные, а преимущественно религиозные интересы. Для них бесконечные и как будто мелкие рассуждения и споры о терминах, об одной йоте имели высшее религиозное значение. В вопросах о Божестве Сына, о воплощении и соединении во Христе двух естеств дело шло о судьбе верующей души — возможности для нее спасения, бессмертия, обожения. Это глубокое религиозное сознание было для них и источником энергии в тяжелой борьбе и верным критерием в определении средств богословско-научной деятельности: оно удерживало от расширения области познаваемого естественным человеческим разумом до беспредельности и порождало столь свойственное им благоговение пред непостижимыми тайнами Божественного Откровения, оно же заставляло их чутко прислушиваться к голосу «простой веры» и осторожно, взвешивая каждый шаг, подвигаться вперед в прояснении ее и возведении на степень отчетливого, разумного христианского ведения.

С другой стороны, благоприятным и необходимым условием для развития жизненной энергии богословско-научной работы этого периода была живая и свежая атмосфера свободы мысли, не безграничной, конечно, но вполне обеспечивающей богословскому творчеству законный простор. При всей горячей ревности к соблюдению преданной веры и ограждению ее от извращений, представители церковной богословской науки требовали согласия с церковным учением только в существенных положениях, предоставляя свободу в остальном, и вполне терпимо относились к богословским мнениям, когда они высказывались не в форме безусловных тезисов веры, а в виде предположений, обнаруживающих стремление к пониманию и уяснению церковной истины. Здесь можно прежде всего указать на св. Афанасия, который показывает уважение пред наукой и ее свободным развитием; об этом говорят его суждения об Оригене, Дионисии Александрийском, Феогносте, а о терпимом отношении его к чужим, даже явно ошибочным мнениям, достаточно свидетельствует характер суждения его о Маркелле, уже в то время, когда он возбуждал во многих справедливые подозрения. Св. Епифаний Кипрский сообщает: «Некогда я сам спрашивал блаженного папу Афанасия о том, какого он мнения об этом Маркелле. Он и не защищал его, и не отнесся к нему враждебно, но только, улыбнувшись, тайно высказал, что он не далеко ушел в заблуждении, и считал его оправданным»[91]. О Василии Анкирском, который держался омиусианства и не принимал термина «единосущный», св. Афанасий говорит: «С теми, которые принимают все прочее из написанного в Никее, сомневаются же только в речении «единосущность», надобно обходиться не как со врагами, и мы не восстаем против них, как против ариан и противоборствующих отцам (никейским), но рассуждаем как братья с братьями, имеющими ту же с нами мысль и сомневающимися только в наименовании»[92]. И на Соборе Александрийском 362 г., под председательством св. Афанасия, сделаны были постановления, полные любви и снисхождения к разномыслящим. Св. Григорий Богослов, хотя сам ревностно защищал и доказывал Божество Святого Духа, не требовал однако исповедания этой истины от тех христиан, которые, здраво рассуждая о Сыне и не дерзая Духа Святого низводить прямо в разряд тварей, тем не менее отказывались признать Его и Богом. Он считает их достойными полного снисхождения и старается представить мнение их в самом благоприятном свете. Св. Григорий Богослов говорит, что их надлежит постепенно вести вперед и приближать к высшему; он обращается к ним с такими словами: «сойдемся между собой духовно, будем лучше братолюбивыми, нежели самолюбивыми. Признайте силу Божества, и мы сделаем вам снисхождение в речении. Исповедуйте естество под другими наименованиями, какие наиболее уважаете, и мы уврачуем вас, как немощных, даже скрыв иное к вашему удовольствию». И далее: «скажу еще яснее и короче: ни вы не обвиняйте нас за речение более возвышенное, ни мы не будем осуждать за то речение, которое вам до времени по силам, пока не достигнете, хотя другим путем, того же с нами пристанища. Мы домогаемся не победы, а возвращения братьев, разлука с которыми терзает нас. Сие говорим вам, в которых находим несколько жизни, которые здраво рассуждаете о Сыне»[93]. Вся примирительная деятельность Василия Великого, осуществляемая им при пособии Григория Богослова и Григория Нисского, обнаруживает самое осторожное отношение к убеждениям и мнениям других. В основе этого уважения к свободе мысли и исследования лежит убеждение отцов и писателей церковных, что христианство не должно представлять себе так, будто теоретическая сторона его во всех пунктах обречена на неподвижность, исключающую потребность в дальнейшем раскрытии и углублении понимания его; они допускали возможность разногласий и споров вследствие невыясненности некоторых вопросов христианского богословия и показывают примеры разности в построении даже цельного христианского мировоззрения. Они верили в прогресс богословской науки и желали его, потому что считали его безусловно необходимым. Св. Григорий Богослов в Слове о Святом Духе, объясняя, почему учение о Божестве Святого Духа не сразу было высказано ясно и определенно, говорит: «Надлежит, чтобы Троичный свет озарял просветляемых постепенными прибавлениями… восхождениями, поступлениями от славы, в славу и преуспеяниями… Видишь постепенно воссиявающие нам озарения и тот порядок богословия, который и нам лучше соблюдать, не все вдруг высказывая и не все до конца скрывая»[94].

Весь ход догматических движений в рассматриваемый период показывает такой прогресс. В первую половину IV века богословские деятели, во главе со св. Афанасием, определяют идеи и вырабатывают учение, во вторую половину — каппадокийские отцы, Дидим, Амфилохий — окончательно устанавливают терминологию и заключают рассуждения по триадологическим вопросам: тринитарное учение св. Афанасия, представляющее несовершенства как в терминологии, так и в теории о Божественных Лицах и Их отношении, было раскрыто, восполнено и точнее определено каппадокийскими отцами. В то же время богословы конца IV века, столь энергично восставшие против учения Аполлинария, опираясь на преданное церковное учение и свое кафолическое веросознание, однако не представили окончательного и безусловно удовлетворительного решения христологической проблемы, что постепенно совершено было богословами V и VI веков. Неточности и даже ошибочные мнения одних писателей вызывали разъяснения других, и таким образом истины веры переходили в церковном сознании от меньшей ясности и определенности к большей и получали такую формулировку, которая давала наиболее точное выражение их содержанию и предохраняла в дальнейшем от извращения и перетолкований.

Наконец, жизненность богословской мысли, напряженность ее и кипучая деятельность обусловливались и тем, что писатели этого времени имеют возможность выступать и действительно выступают пред нами с ярко выраженной индивидуальностью, в меру духовных дарований каждого из них. Отмеченные нами главнейшие течения в богословской науке показывают, что богословы этого периода, энергично трудясь на пользу Церкви словом и писанием, мыслили в формах и воззрениях своего времени по разным направлениям, и, по крайней мере, даровитейшие между ними со своей особой точки зрения оценивали и применяли результаты деятельности своих предшественников и богословские традиции разных школ и устанавливали свое собственное понимание религиозно-нравственных потребностей и проблем современной им церковной жизни. И это различие форм христианской мысли не только не вредило постижению единой истины, но безусловно содействовало ему.

Вся литературно-богословская деятельность церковных писателей этого периода, с ее различными направлениями и оттенками, с ее разнообразием воззрений, со всем усердием принесена была на служение Церкви; личные интересы сливались с церковными, и представители богословской науки не только литературным путем боролись с врагами истины, но готовы были претерпевать и всякие невзгоды за дело Церкви: оно было их собственным делом, делом их жизни. Но и Церковь не отгораживалась от богословской науки, не считала ее чуждой для себя, выставив целый ряд блестящих представителей и даже вождей ее из среды архипастырей, и искусственно и принудительно не ограничивала сферы ее деятельности: все церковные вопросы были и вопросами богословской науки; каждый ее представитель чувствовал свое право на участие в разрешении их и потому сознавал всю важность ответственности, принимаемой на себя всяким выступлением. Поэтому же проблемы богословской науки немедленно получали и церковное значение, и богословская наука непрерывно и прямо влияла на устанавливаемое в качестве общеобязательного церковное учение. При таких условиях в результате усиленной работы богословской мысли не только явились многочисленные, полные глубокого содержания, творения отдельных писателей в разных областях богословского знания, но и подготовлена почва для тех величественных в своей краткости вероопределений Вселенских Соборов, которыми утверждено вселенски-церковное понимание христианства: в них каждое понятие, каждый термин предварительно взвешены и оценены в своей пригодности для точного выражения церковного учения именно богословской наукой.

Церковная богословская наука не знает другого периода, который по широте и возвышенности мысли, глубине ее содержания, идейному богатству и разнообразию воззрений и энергии богословского творчества мог бы сравниться с тем, что она пережила в IV и V веках. В ее истории это время составляет эпоху, оставившую неизгладимые следы, и богословская письменность его по справедливости является идеалом истинной церковно-богословской науки. Все последующие за этим периодом поколения церковных богословов останавливаются пред ним в благоговейном изумлении, почитают священной обязанностью тщательное изучение творений великих отцов и учителей Церкви, из богатой сокровищницы их почерпают назидание в правой вере и подлинно христианской жизни. Но богословская наука в настоящее время, как и всегда вообще, не может ограничиться только этим: она должна стремиться тот идеал богословской науки, который так ярко проявился в золотой век ее истории, осуществить в современной действительности, только не путем простого подражания и воспроизведения, а посредством живой творческой деятельности. Если перед Церковью всегда стоит задача самоутверждения в духовной жизни народов и если в культурном мире она может осуществлять ее прежде всего и главным образом посредством богословской науки, то последняя должна всегда прогрессировать. Высшая цель, к которой она направляется — возможно полное интеллектуальное выражение истины. Но если догматы Церкви и ее нравственное учение неизменны, всегда себе тождественны, потому что в существе своем божественны, то усвоение их и понимание должно постепенно развиваться, совершенствоваться как в сознании каждого отдельного члена, так и всей Церкви. Здесь невольно приходят на память интересные рассуждения о прогрессе в богословии, принадлежащие Викентию Лиринскому. «Может быть кто-нибудь скажет, — пишет он: значит, в Церкви Христовой не должно быть никакого преуспеяния религии? Конечно, должно быть и весьма большое… Но однако так, чтобы преуспеяние было действительно преуспеянием веры, а не переменою… Пусть возрастают и в высшей степени преуспевают по годам и векам разумение, ведение, мудрость каждого в отдельности, как и всех, одного человека, как и всей Церкви, только в своем роде, именно в одном и том же учении, в одном и том же смысле, в одном и том же понятии». Указав на ход органического развития человеческого тела, Викентий продолжает: «тем же законам преуспеяния должно следовать и учение христианской религии, именно пусть оно с годами укрепляется, с временем расширяется, с веком возвышается; однако пусть остается неповрежденным и неиспорченным»[95]. Глубины Божественного откровения неисчерпаемы, и человечество на каждой ступени своего развития постигает истины его под новым углом зрения и в новом освещении. Выражение этого понимания, естественно, должно разнообразиться, должно соответствовать времени, общему состоянию знания, духовному и нравственному опыту, индивидуальным обстоятельствам и нуждам. Соответствие потребностям каждого нового века можно рассматривать как показатель здорового состояния богословской науки, а если этот признак отсутствует, то можно подозревать болезненность, остановку или даже упадок органического роста ее. Чтобы стоять на высоте своей задачи, богословская наука должна постоянно обновлять и усовершенствовать свои точки зрения и свои аргументы, чтобы лучше доказать, лучше изъяснить церковное учение, привести к лучшему пониманию его. Таковы требования, вытекающие из самого существа богословской науки и ее целей. Но с какими средствами и при каких условиях она может осуществить эту задачу? Отцы и учители Церкви не теоретически, а самими творениями своими и характером своего богословствования показали, каковы должны быть начала богословской науки, на которых утверждается непрерывный прогресс богословского знания в духе Православной Церкви. В познании и раскрытии христианской истины богословская мысль должна исходить из самого откровения и строить библейско-церковную науку. Священное Писание, сохраненное Церковью апостольское Предание и церковное веросознание в их целостном единстве и взаимном проникновении должны служить основой, источником и неизменным критерием христианского знания и обеспечивать богословской науке такой прогресс, который был бы преуспеянием веры, а не переменой ее. Оживотворенная и согретая верой, она одухотворяет свои научные стремления высшими религиозными интересами. Во имя служения этим интересам и ради наилучшего осуществления его она должна проникать в дух современной культуры, брать из нее все лучшие элементы, приспособлять их к духу и характеру церковного учения, пользоваться всеми культурно-научными средствами, чтобы глубже входить в понимание богооткровенных истин, отчетливее постигать их внутреннюю связь, находить возможно твердые доказательства их и строить цельное церковное мировоззрение, доступное для понимания и усвоения человечества, находящегося на определенной стадии духовного развития.

Но для этого необходимо творчество; без творчества богословская наука не может быть жизненной и плодотворной. А творчество немыслимо без предоставления богословской науке свободы обсуждения и исследования в границах, определяемых ее источниками. Если путь к истине делается настолько узким, что даже опытные могут проходить по нему только с постоянной боязнью невольного уклонения с него, тогда невозможно думать о жизненности богословской науки и ожидать от нее творчества: боязнь исследования естественно порождает в последующем индифферентное отношение к истине даже при условии благоговения к проповедуемым Церковью положениям веры. Это наглядно подтверждается быстрым упадком древне-церковной богословской науки, лишь только возобладало в церковном обществе одностороннее традиционное направление, связавшее с почтенным благоговением к преданному наследию и авторитетам древности недоверчивое отношение ко всему, что обнаруживало печать оригинальности и живости мысли.

Церковь имеет все основания требовать от богословской науки, чтобы она всецело отдала себя на служение ей и чтобы она ни на один момент не упускала из вида своего характера церковной науки. Но для успешного проявления деятельности богословской науки у последней в свою очередь должна быть твердая почва в неколеблемом фактическими отношениями к ней убеждении, что существование и нормальное всестороннее развитие ее, именно как науки, признается существенно вытекающим из задач Церкви и безусловно необходимым для освещения всех сторон ее жизни и возникающих в ней вопросов. Тогда для богословской науки вместе с церковными обязанностями возникнет и ее право в Церкви, в сознании которого она всегда будет чувствовать и свою долю ответственности за осуществление Церковью ее миссии в современном обществе.