Из радиоприемника вырвалась мелодия джаза. Огюст Дюпруи продолжал говорить, взгляд его был неподвижен, сморщенные грязные ладони лежали на мраморе, но из-за шума Эктор уже ничего не слышал; он только видел, как шевелятся тонкие губы старичка. Подобно полузаглохшему огню, который вдруг набирает силу и среди ночи на мгновение освещает комнату, внезапная молния ненависти сообщила жизнь этому худому жалкому лицу. Он понизил голос. Какие признания были в его шепоте? Эктор так этого и не узнал — джаз продолжал безумствовать. Наконец кто-то повернул рычажок приемника; голос Огюста вновь сделался отчетливым…

— …После того как она застала меня на лестнице, которая вела на чердак в каморку служанки, прислуги у нас были только приходящие… Меж тем в ту пору я зарабатывал достаточно… Странно, а? Кризис совпал со смертью матушки. С того дня, как она нас покинула, мне не удалось заключить ни одной сделки; я продал вино себе в убыток и остался без гроша… Эмма говорила, что это нам только на пользу, что матушка вымолила для нас эту благодать, что я, возможно, употребил бы во зло свою свободу… Во всяком случае, мы лишились даже свободы есть досыта…

Эктор Беллад уже некоторое время не слушал кузена; он нервничал, думая об Ортанс, которая не отличалась терпением, и поглядывал на часы: приближалось время ужина, все это уже перестало его занимать. Огюст наводил тоску, они привлекали внимание… Расплатившись по счету, он взял кузена под руку и потащил к выходу. Старик молчал, он, казалось, осоловел от еды и питья. Перед дверью, все еще задрапированной в черное, Эктор сунул ему в руку бумажку.

— Держи, только не говори Ортанс, если встретишь ее. Это тебе сверх положенного.

И он быстро ушел. Он почти бежал, несмотря на свою солидную комплекцию. А старичок скрылся в ледяном доме, где на протяжении стольких лет дамы Дюпруи держались на высоте положения. Он захлопнул за собой дверь своей могилы.

………………

Однажды, февральским утром, г-ну Эктору Белладу позвонили из полицейского комиссариата и сообщили, что соседи лица, именуемого Дюпруи (Огюст), слыша в его доме мяуканье и ощущая подозрительный, как им казалось, запах, обратились в полицию. Слесарь открыл дверь. Смерть последовала три дня назад. Осмотр трупа не давал никаких оснований назначать следствие. Кончина, очевидно, наступила в естественных условиях, в результате крайнего истощения.

Эктор повторял: «Я приду, сейчас же приду…» Рука его чуть дрожала. Перед глазами стояли, как бы накладываясь одна на другую, две картины: комната Огюста, незастланная кровать, где подыхал чердачный кот, — и деревянный балкон, залитый летним солнцем, юноша, обнаженный по пояс, с гантелями в раскинутых руках; молодой Огюст Дюпруи…

Ортанс повесила трубку и сказала:

— Но мы же ему давали достаточно, чтобы не умереть с голоду… Сколько бы это ни стоило, — добавила она энергично, — надо будет перевезти тело в Лангуаран: прежде всего, чтобы заткнуть глотку злым языкам, и потом — Дюпруи будут снова все вместе. Как бы он был рад, наш бедный Огюст, если бы мог предвидеть, что вновь и навечно соединится со своей матушкой, Эдокси и Эммой!

Эктор спросил:

— Ты так думаешь?