Мятеж
В кармане у Будена была петарда. Он запустил ее в классе, а учитель выставил за дверь двух ни в чем не повинных учеников: вечно сонного верзилу Фийона и Леона Делабара. Они вышли, не торопясь.
— Пошли к директору? — предложил Леон, недолюбливавший дежурку.
В квартиру директора вела роскошная мраморная лестница. Они наследили на ней своими грязными башмаками и, усевшись на самом верху на коврике, начали играть в карты.
Проныре Делабару всегда все надо было знать.
— Петарду, выходит, не ты запустил? — спросил он.
— Нет. Я предпочитаю вонючие шарики.
За дверью послышался шорох: директорша смахивала с замка пыль.
— Давай позвоним, — сказал Леон, выигравший партию.
Поверх бигуди на голове у директорши была наброшена лиловая накидка из тюля.
— Простите, мадам, господин директор прислал нас за ключом от гаража…
Все сошло благополучно. В гараже покоился новенький хорошенький «пежо». Они тут же начали приводить его в негодность. В первую очередь следовало искромсать покрышки — у Фийона оказался отличный нож. Затем, вытащив из багажника инструменты, они стали разбирать мотор, но возиться им быстро надоело. Вот тогда-то Леону и пришла в голову коварная мысль: бросив зажженную спичку, они преспокойно отправились в дежурку.
Там они застали двух учеников, наказанных за новый взрыв петарды; решено было сыграть вчетвером партию в покер. Надзиратель, заносчивый коротышка, не снизошел до того, чтобы сделать им замечание.
Прозвенел звонок на обед. Господин директор покинул кабинет и направился в свои апартаменты.
— Пахнет цветной капустой, — произнес он, переступив порог собственной квартиры.
— Вытирай как следует ноги, — сказала в ответ жена. — Я не выходила из дому.
— А! Ты не выходила!..
И они молча принялись за цветную капусту.
Ученики гурьбой спускались в столовую. Небритый розовощекий надзиратель уныло наблюдал, как они рассаживаются по местам. На обед давали бульон, рыбу и печеные яблоки.
Второклассники были явно не в духе: их лишили воскресного отдыха. У самого тихого из них оказался весьма тонкий нюх.
— Мерлан у меня с душком, — кротко сказал он.
Ухватив рыбу за хвост, он тут же швырнул ее в розовощекого надзирателя.
— Ну погодите, я вам покажу! — закричал надзиратель и обратился в бегство под градом нескольких десятков мерланов, довольно метко пущенных ему вслед.
Все тотчас же устремились на кухню. Шеф-повар и его помощники лакомились телячьей головой. На огромной плите поблескивало с дюжину еще не остывших кастрюль. Низко стлался чад от мерланов.
Первым вошел Карье, добродушнейшего вида знаток риторики.
— Развести огонь! — приказал он шеф-повару и его братии.
— Проваливай отсюда! — ответил на это шеф, запихивая за щеку телячий глаз.
— А не посадить ли мне тебя на вертел, — молвил Карье, держа в одной руке настоящий двухметровый вертел, а в другой — перочинный нож. В мгновение ока запылал огонь. Тут подоспели другие ученики с засаленными учебниками под мышкой.
— Не худо бы их сжечь, — заметил один мальчуган, — А еще лучше — сварить!
Разгорелся спор, и в итоге решено было сварить книги на пару. Соль. Перец. Так, теперь крышки. Карье приготовил мехи, а кто-то заставил побагровевшего повара, стоя на коленях, раздувать огонь.
Прошло немало времени, прежде чем варево закипело. Вся кухня пропиталась зловонием, тяжкий интеллектуальный смрад вырывался из кастрюль, хватал за горло. Пахло дохлой крысой с примесью мускатного ореха, столярным клеем, теоремами, уравнениями и прочей ученостью.
Со двора доносились радостные вопли. Побросав вонючие кастрюли, ребята помчались из кухни наверх поглядеть, что там происходит.
Объятый пламенем роскошный директорский лимузин выкатили на гравий, дым от него поднимался к вершинам облетевших деревьев. Стоя на крыше с развевающейся по ветру шевелюрой и слезящимися от дыма глазами, некий Вернисон произносил пламенную речь, слов которой никто не мог разобрать. Сухонький директор и трое горе-надзирателей из сил выбивались, пытаясь загасить пылающий автомобиль своими жалкими огнетушителями, в то время как ученики, собравшись в кружок на почтительном от них расстоянии, не переставая горланили, кому что в голову взбредет. Из окон с любопытством выглядывали удивленные служащие. Один из них фотографировал происходящее во дворе. В своей каморке, пропахшей вином и клеем, привратник в нетерпении крутил телефон, провода которого были предусмотрительно перерезаны.
Буден, тот самый, с петардой, славился своей изобретательностью. Он притащил из кладовой бутылку керосина и поручил одному более ловкому товарищу запустить ею со второго этажа в усовершенствованный мотор директорского лимузина.
Директор с перепугу уже решил вызвать полицию, но, обернувшись, увидел множество разинутых ртов, вопивших: «Раздевайсь!» Он был один на один с этой оравой: надзиратели ушли играть в карты, и ему оставалось уповать лишь на собственное мужество.
Что делать с директором? Ученики охрипли, да и устали кричать. Огонь понемногу стихал. Время близилось к двум часам. Некоторые порывались разуть директора, но намерение это было отвергнуто как анархическое. Воспользовавшись замешательством, маленький человечек поднял руку, выражая тем самым желание что-то сказать; его мучители тут же утихомирились, внимая ему в благоговейном молчании.
— Господа! — начал директор, коснувшись рукой ордена Почетного легиона у себя на груди. — У вас остается один-единственный шанс. Предлагаю воспользоваться им! Вы совершили преступление… нарушили общее право…
— Чересчур общее… — вставил Фийон.
— …Вы вполне созрели для трибунала, и вас будут судить как малолетних преступников! Но я обещаю вам полную амнистию… Покончим с этим и забудем о том, что было!
Раздались аплодисменты, но круг не разомкнулся. Директор возвысил голос:
— Берегитесь, вот-вот нагрянет полиция. Ей будет дано указание стрелять…
В ответ на эти слова директора поволокли в гимнастический зал и там раздели, оставив в одних кальсонах. Вид у него был смешной и жалкий: ноги колесом, все тело в мурашках. Карье взял на себя роль наставника. Он начал с разминки. Через несколько минут директорская спина стала такой гибкой, что, согнувшись, он уже мог коснуться носом своих коленей. В прыжках в высоту он преуспел значительно меньше, зато ему повезло в упражнениях на канате и на турнике. В заключение его доставили в бассейн для плавания — учебное заведение было образцовым.
Плавать чернявый человечек не умел. Его принялись обучать терпеливо, но настойчиво. И даже разрешили попить.
Но для госпожи директорши — она была беременна — все это оказалось слишком волнующим. В окно она видела, с каким неистовством обрушились эти негодяи на автомобиль. Горничная едва успела подхватить ее и донести до кровати в стиле Генриха II, и там, под пропыленным, готовым вот-вот рухнуть балдахином она силилась до срока подарить директору наследника.
Тем временем учителя, один за другим, стали возвращаться с обеда через двери нижнего этажа, которые караулил рослый парень. Буден, назначенный комиссаром, отдал приказ пропустить их во внутренний двор и там окружить. Указание его было выполнено достаточно точно. Не понимая, что происходит, учителя говорили все разом. Один из них, худощавый молодой человек, вызвался вступить в переговоры с мятежниками, уверяя, что всегда умел ладить с ними. Ему не поверили. Другой, отличный боксер, бросился вперед, но понапрасну обломал кулаки. Большинство же, покорившись судьбе, лишь доказывало свое умение болтать впустую.
И вдруг в этот всеобщий гам ворвался чей-то мощный голос. Все подняли головы: встав в полный рост в окне второго этажа, Карье отдавал распоряжения:
— Внимание, нельзя терять ни минуты! Всех их отвести в класс морали!
Карье спрыгнул с подоконника, и приказ его мгновенно был приведен в исполнение ударными группами. С поразительной покорностью воспитатели позволили усадить себя за слишком маленькие для них парты. Когда они расселись, Карье торжественно вступил в класс. Белокурая прядь волос спадала ему на лицо. Он облокотился на кафедру, помолчал, потом начал лекцию.
— Господа, следует отдать вам должное: вы люди цивилизованные. Ваша трусость — красноречивое тому свидетельство. Вы трудитесь не покладая рук, возделываете, так сказать, свой огород, следуя премудрости ваших апостолов, но произрастают-то в нем одни сорняки. Наступила пора, когда каждый обязан понять, кто его враг, и с ним покончить. Я вовсе не собираюсь поучать или убеждать вас, и мы не столь мелочны, как вы, чтобы встать на путь мести. Вы наши исконные враги, час пробил, и мы решили обуздать вас. Подвергнуть вас вашим же наказаниям? Ни за что. Наказание — оружие слабых. Вы, наши учителя, наши враги, вы виноваты уже самим фактом своего существования.
Затем Карье велел отвести учителей в кинозал. Ему хотелось показать им волшебный фонарь. Распорядившись ставить диапозитивы вверх ногами, он сопровождал их собственными комментариями.
— Несколько исторических примеров. Начнем с Третьей республики. Мюзик-холлы, банкиры-министры и прочие достопримечательности. Крупные мошенничества. Из удавшихся — война. Неудавшиеся — дело Дрейфуса, Панама. Определение демократии: союз денежного мешка и кадила, признанный общественно полезным и имеющий целью истребить весь мир, доведя его предварительно до полного отупения.
Несколько наивная речь Карье на том и кончилась, ибо его известили о серьезной опасности: у ворот появились пожарные. Нашелся доносчик — этого добра везде хватает, — которому удалось незаметно улизнуть и вызвать их.
Карье бросился во двор и собрал все свое войско. Водворился порядок. Беспечности как не бывало. Вожак отдавал распоряжения.
— Сторожевой отряд в класс морали! Один отряд к воротам! Другой — на кухню, кипятить масло! Третий — на склад за оружием!
А между тем пожарные предусмотрительно готовились к схватке. Как только они надели защитную одежду и противогазы, капитан, державшийся поодаль, метрах в двухстах, послал унтер-офицера постучать в ворота. Тот минут через десять вернулся и, приподняв противогаз, доложил:
— Ворота заперты.
— Тогда вперед и никакой пощады! — скомандовал капитан, не двигаясь с места.
Однако о том, чтобы сломать ворота да еще с решетками, нечего было и думать. Оставалась одна надежда — пожарный шланг. Его направили на окна. Как раз в эту минуту одно окно распахнулось. Показался парламентер.
— Можете начинать, — заявил он. — Мы находимся тут. Однако предупреждаю: у нас припасено для вас сто литров кипящего масла.
Пожарные его не слушали. Тогда из другого окна высунулся дрожащий всем телом человек и, запинаясь, проговорил:
— Господа, умоляю вас ничего не предпринимать! Расходитесь спокойно по домам! Я — директор этого заведения. Жена моя только что родила, а вы, господа, хотите залить водой нашу квартиру!.. Уверяю вас, в этом нет никакой необходимости. Бунт этот сугубо местного значения, и он был тут же подавлен. Порядок полностью восстановлен, так и доложите вашему начальству. Мой непререкаемый, я бы даже сказал — диктаторский авторитет не подлежит сомнению.
Речь директора длилась минут пятнадцать. Пожарным она пришлась по вкусу: они сняли противогазы и отправились восвояси.
В старом доме воцарился порядок. И пока директор вместе с санитаром-добровольцем выхаживал свою супругу, победители решили немного поразвлечься. Но в их забавах не было никаких излишеств. За этим следил Карье, к тому же всеобщее презрение, обрушившееся на метателей вонючих шариков, охотников до битья стекол и прочих озорников, действовало вернее любого наказания. «Стекло вещь ценная, — говорил Карье, — старайтесь и вы быть чистыми, как стеклышко». Он шествовал, изрекая подобного рода афоризмы.
Однако в распоряжении победителей оставались еще великолепные живые игрушки, игрушки одушевленные, и о них они не забывали. Вся сложность заключалась лишь в выборе метательных снарядов. Буден предлагал бильярдные шары, но его поддержали немногие. Другие не могли придумать ничего оригинальнее, чем яйца, помидоры, электрические лампочки. Верзилу Фийона, который, по обыкновению, пребывал в полусне, осенила блестящая идея:
— Нам нужен материал прочный и в то же время достаточно мягкий: месиво из их дурацких книг мы уже приготовили, остается только угостить им этих собак.
Тотчас же два десятка месильщиков отправились на кухню и принялись за дело. Из еще не остывших котлов они вычерпывали клейкую, прилипавшую к пальцам патоку культуры, лепили из нее шары и обжигали их в плите. То, что не поддавалось обжигу, пришлось оставить в виде студенистой массы.
Итак, можно было начинать игру. Большой актовый зал по этому случаю празднично разукрасили. Живые мишени выстроили в две шеренги. Самые меткие участники состязания заняли места на трибуне. Помощники подавали им шары, а судьи, запасшись мелом, приготовились отмечать попадания.
Удары звучали мягко. Школьная премудрость, превращенная в тестообразную массу, облепляла ученых мужей.
Какой-то незаурядный артист решил, что состязанию недостает музыкального сопровождения, и тут лавина органных аккордов обрушилась на зал; все, кто был в нем, невольно содрогнулись, а несчастные жертвы, подавленные величественной музыкой, совсем сникли.
Первым рухнул учитель гимнастики. Уткнувшись носом в паркет, он разрыдался. Не более выносливыми показали себя физики, а вскоре и черепа математиков гулко ударились об пол. Самыми стойкими оказались словесники.
В конце концов не осталось ни мишеней, ни снарядов, ни мела, чтобы отмечать очки, да и орган, видно, совсем выдохся. Конец побоищу, конец играм.
Наступила ночь. На дорожках во дворе безмолвствовал гравий. В спальне со спущенными шторами при свете ночника почивал директор со своей супругой.
Но где-то под самой крышей в освещенном уголке принялись за работу вожаки. Время от времени Карье тихим, приглушенным голосом произносил что-то решительное. Ему вторили серьезные, без тени бахвальства голоса. Конец играм, конец побоищу. Впереди была целая ночь для подготовки мятежа.
