Возвращение
Он подождал, пока не стемнело. Было, вероятно, без четверти семь, когда он решил постучаться. Голос, который он не сразу узнал, громко ответил:
— Войдите!
Ему не пришлось искать ощупью щеколду — она была на прежнем месте: он нажал на нее большим пальцем, отворил дверь и переступил порог.
Жена не удивилась. С тех пор как четыре года назад он ушел из дому, она при каждом стуке в дверь невольно думала: «Уж не он ли?»
Суповая миска стояла у нее на коленях, и, прижав ковригу хлеба к груди, женщина отрезала от нее ломтики для супа привычным движением, которое он так хорошо знал.
Она не сказала ни слова, поставила миску и положила хлеб на соседний стул, затем, опустив голову, схватила фартук и уткнулась в него лицом. Не надо было видеть ее глаз, чтобы понять — она плачет.
Он сел, прислонился к спинке стула и, не зная, что сказать, стал смотреть в другую сторону. Вид у него был смущенный.
Дети, все трое, сидели у лампы, склонившись над столом. Двое маленьких, Люсьен и Маргарита, играли в лото. Они увидели, что вошел какой-то мужчина, похожий на других мужчин, которые приходят и говорят о вещах, совсем не интересных для детей. Они продолжали играть. Но Антуанетта, старшая — ей, верно, пошел тринадцатый год, — которая готовила письменный урок, положив перед собой раскрытую тетрадь, почти сразу узнала его, хотя он и отпустил бороду.
— Ой, папа! — вскрикнула она.
Девочка очень выросла, но была все такой же бедовой; прежде он любил подтрунивать над ней, но и она за словом в карман не лезла. Ей уже не сиделось на месте. Она вскочила со стула и, подойдя к отцу, положила ему руку на плечо, так как он сидел к ней спиной. Он не стал больше сдерживать себя и взглянул на дочь. Робкой она не была. Она посмотрела на него с чувством превосходства и сказала:
— Давно ты не называл меня «плодом любви»!
Она до сих пор не могла терпеть этих слов. Когда они жили вместе, отец целыми днями торчал на постоялом дворе. Он был кузнецом. И как только надо было подковать лошадь, жена волей-неволей посылала за ним Антуанетту. Девочка пробиралась среди посетителей, а он, заметив ее, говорил собутыльникам: «Это моя дочь, господа, моя старшая дочь, плод моей любви!» И всякий раз она была в обиде на отца.
Он провел рукой по ее волосам, но поцеловать еще не осмелился.
В ту самую минуту дверь отворилась. Батист Ронде — он был плотником — вошел не постучавшись и с таким уверенным видом, что Ларменжа все понял без слов. Он встал с места, как это делают при появлении хозяина дома, и сказал:
— Вот видишь, это я.
Батист ответил:
— Ну что ж, садись, — и прибавил: — Я не сомневался, как, впрочем, и твоя жена, что ты вернешься.
Затем — ведь они были мужчинами, а мужчины знают жизнь — ни тот, ни другой не стали отмалчиваться. Ларменжа заметил:
— Ну и промашку я дал!
Со своей стороны, Батист Ронде все выложил начистоту:
— Ничего не поделаешь, старина, я жену потерял.
— Что? Адель умерла? Какое несчастье!
— Да, и можешь мне поверить — быстро ее скрутило. Воспаление легких… в три дня не стало. Я отвык жить бобылем. Твоя жена — хорошая женщина.
Ларменжа ответил:
— У меня, поверишь ли, накопилась тогда куча долгов, а заработка не было. Я подумал: кому нужен такой пьянчуга, как я? И уехал вроде бы для того, чтобы подыскать работу. Понятно, я мог бы написать…
— Да, а она только через три месяца поняла, что ты ее бросил. Впрочем, кто из нас не ошибался?
Они помолчали. Оба хорошо знали друг друга. Вместе были призваны, вместе служили в Клермон-Ферране, в 36-м артиллерийском. Вспомнив об этом, Ларменжа сказал:
— Могли ли мы думать тогда, что у нас тобой так получится?
Вот каким оказалось возвращение Ларменжа. И вот какие слова он произнес.
Слезы не могут литься бесконечно. Женщина отняла фартук от лица, затем взяла суповую миску, ковригу хлеба и вышла в соседнюю комнату, служившую кухней, — дверь туда была отворена. Не понимая всего того, что говорили взрослые, Антуанетта вскоре последовала за матерью.
Когда мужчины остались с глазу на глаз, Ларменжа сказал:
— Да, лучше бы мне не возвращаться.
Батист Ронде возразил:
— Как же так? Ведь надо было тебе узнать, что сталось с твоей женой и ребятишками.
Они были очень внимательны к нему. Видя, что он ерзает на стуле, чувствует себя неловко и словно бы собрался уходить, как человек, которому здесь нечего больше делать, Батист сказал:
— Оставайся, поужинаем вместе, да и суп готов.
Он согласился: другого выхода не было. На постоялый двор он не мог пойти, поскольку все в округе его знали. Александрина, жена, уже успевшая немного оправиться, поддержала Батиста. Она выглянула из соседней комнаты лишь для того, чтобы извиниться — к ужину у них ничего нет, кроме супа и сыра, а этого маловато, — возражать же против приглашения ей и в голову не пришло. Батист был славный малый. Он заявил, что, коли так, надо сходить за закуской и за бутылкой вина. Раз уж на то пошло, Ларменжа не пожелал остаться в долгу и вытащил из кармана монету в один франк: он тоже хочет поставить бутылку вина, а на сдачу можно купить сластей для детворы. Затем он добавил из вежливости:
— Ну вот я и заставил вас потратиться.
Узнав, что за ужином будет гость, малыши мигом убрали лото. Они были довольны и сами взялись накрыть на стол. Александрина вынула скатерть и расстелила ее. Ларменжа было запротестовал, но она сказала:
— Чего там, есть у меня скатерти, для кого ж и беречь их, как не для гостей.
Немного погодя Александрина принесла из лавки ветчины, студня, печенья, две бутылки вина, и пиршество началось. Ларменжа очень проголодался. Он сказал об этом напрямик, что и послужило толчком для разговора.
Хозяева стали расспрашивать, как он устроился, где живет, где столуется. А. ведь правда, он даже не сказал им, что приехал из Парижа. Живет он в гостинице, обедает в ресторане. Самое трудное — это починка одежды, потому что никто не хочет за нее браться. Работает он в метрополитене, так это там называется. И он объяснил, что такое метрополитен. Батист сказал:
— Ишь ты, чем только не занимаются в Париже.
Они прекрасно поужинали. Теперь уже не Ланжевен-отец торгует колбасами, а его сын, но у него товар тоже очень хороший. Обе бутылки распили незаметно. Если бы Александрина не сказала, что не хочет больше пить, им не хватило бы вина к сыру. Позабыли лишь об одном: купить сигар. Тут Ларменжа снова вытащил кошелек, извлек оттуда десять су и сказал Антуанетте:
— Вот тебе, дочка, принеси-ка нам две сигары.
Девочка была очень мила. Она не только согласилась сходить в лавку, но и стала просить отца пойти вместе с ней; она готова была ходить с ним по всему городу. Матери пришлось одернуть ее:
— Да оставь ты отца в покое и, главное, не говори в лавке, что сигары для него. Людям ни к чему знать, что он здесь.
Печальная минута настала позже, когда пришло время укладывать детей. С двумя младшими это было нетрудно — глаза у них слипались еще за столом. Ларменжа дал каждому по два су. Но они так и не захотели сказать: «Спасибо, папа». Они сказали:
— Спасибо, мсье.
Когда очередь дошла до Антуанетты, она крепко прижалась к отцу. До сих пор она молчала, словно для того чтобы сберечь силы, а тут крикнула что есть мочи:
— Не хочу, чтобы он уходил! Не хочу! Не хочу!
Она повисла у отца на шее. Мать пыталась образумить ее:
— Отстань от него, ему же больно.
Пришлось силой разжать ей руки, оторвать, оттащить ее от Ларменжа, пообещав, что он не уйдет. Отец плакал, мать и Батист тоже плакали. Когда Антуанетту увели, Батист сказал:
— Что за девочка! Лучше ее не найти в целом свете! Я всегда жалел, что она не моя дочь.
Когда детей уложили, взрослые начали зевать, и не мудрено: было уже поздно. Сигары успели докурить, вино кончилось, и делать было нечего. Ларменжа понял, как надо поступить. Он сказал:
— Ну, мне все-таки пора.
Никто не стал его удерживать.
Хозяева спросили только, каким путем он приехал сюда; оказывается, приехал он поездом. Ларменжа рассказал, что захватил с собой даже сундук; ведь поначалу он собирался здесь остаться. Жена сказала ему:
— Не надо было уезжать… Что ж ты хочешь? Я устроила свою жизнь. Не могу же я то сходиться, то расходиться.
А вообще все сложилось удачно: парижский поезд отходил в одиннадцать. Станция была в шести километрах но опаздывать не следовало — поезд ждать не станет.
Перед уходом, в одну из тех минут, когда человек подытоживает все, о чем он до сих пор думал, Батист сказал Ларменжа:
— Вот так-то мы и живем. Я перевез сюда свою мебель. Одной кроватью стало больше, чем в твое время.
Батист показал ему все их помещение, где домохозяин сделал кое-какой ремонт. Провел его в детскую. Стены там были заново оклеены, печку тоже исправили, так как она дымила. Дети спали крепким сном. Ларменжа лишь взглянул на ребят, но поцеловать их не решился, чтобы не разбудить. Он сказал:
— Ив самом деле, вы славно устроились.
Перед уходом он обнял Александрину и, видя, что Батист протянул ему руку, сказал:
— Давай-ка и мы с тобой обнимемся, старина.
