— Перевод О. Пичугина

Крестьяне поздоровались с мясником.

— Бомбаля к вам привели, господин Гутилье.

— А, вот он, наш здоровяк! Ай-ай-ай, бедняга! Это вы его вдвоем волокли? Вас бы так, папаша Одрю.

— Говорить легко, попробовали бы сами! Хоть он и бык, а хитрющий, почище лисы. Держишь его, скажем, один, а этот черт стоит себе и ждет. Только отвернулся, а он тут же на тебя бросается, так что и веревку не успеешь натянуть…

— Вот ты, оказывается, какой притворщик! С виду ни за что не скажешь, прямо овечкой глядит.

— А вы подразните эту овечку. Он меня таки два раза чуть не убил.

— Ну, здравствуй, Бомбальчик, здравствуй, теленочек! Ого, каков загривок, голова-то совсем маленькой кажется. Смотрите, смотрите, как он ей вертит! Что твоя швея пальцем! А холка, глянь, по плечо мне. Славный вышел бы из тебя вол. Да только правильно вы сделали, что привели его ко мне, до старости ему все равно не дожить. Видите, на лбу щетинистый вихор? Такой, говорят, бывает у бешеных быков. Вот сюда я и бью. Да, через четверть часа, дружище, станешь ты четвертым на моем счету. Ведите его задами в мой загончик, я укажу дорогу. Может, вы хотите расплатиться сразу? У меня все записано, должок есть за вами, за три месяца. Антуанетта, счет у тебя? Они его взвешивали на вокзале в среду, как раз в тот день мы сделали последнюю запись. Триста франков с меня, папаша Одрю.

— Побойтесь бога, задаром хотите взять моего Бом-баля!

— Не неволю, поищите, кто больше даст. А только мне нет расчета в убыток входить, так ведь и проторговаться недолго. Не хотите — не надо, расстанемся по-хорошему. Сами посудите, разве от вашего быка получишь такую говядину, какую привозят из Ожской долины? Не могу же я, в самом деле, продавать ее за высший сорт!

— Оно так, а все ж накиньте пятьдесят франков, господин Гутилье, в долгу не останусь.

— А работа моя что же, в счет не идет? Забейте своего быка сами, и я без слова уплачу вам эти пятьдесят франков.

— Не могу, жалко скотину…

— Как же, понимаем! Жалко скотину, ну а бояться вы, конечно, не боитесь! Чего тут бояться? Известно, мужик только тени своей боится!.. Да уж ладно, уважу, накину, так и быть, двадцать франков. Дома-то не сказывайте, а подите лучше к тетушке Титин да выпейте за упокой души бедняги Бомбаля.

— Каменный вы человек, — укорил мясника Одрю-младший, — у отца взаправду сердце о Бомбале болит.

Миновав узкую улочку между голых стен и высоких живых изгородей, они попали на утоптанный проселок, по обеим сторонам которого тянулись обнесенные каменными оградами участки и который привел их к задворью Гутилье.

— Бомбаль подумает, что вернулся в деревню, — сказал хозяин, отворяя ворота. — Привяжите его, только подальше от конюшни, как бы он мне двуколку не изломал. К кольцу у дверей дома. Погодите-ка, дай замкну. Так, ключ кладем в карман. Конюшню тоже запрем… И этот ключ в карман… И без моего разрешения не ходите сюда.

Старый Одрю проворно вдел веревку в железное кольцо, а сын тут же выдернул другой ее конец.

— Ну, в добрый час, — усмехнувшись, промолвил Одрю-младший и пошел к воротам.

— Типун тебе на язык, хитрюга. Жди добра от твоих пожеланий!

Втроем они вышли из ограды. Гутилье затворил тяжелые, скребущие землю ворота, послушал громкое сопение Бомбаля и сказал:

— Надо его забить, покуда светло. Меньше часа остается. Все-таки не мешало бы позвать Фенансье.

Колесник Фенансье держал мастерскую в конце переулка. Когда Гутилье вошел туда, хозяин сидел на верстаке и нарезывал ломтиками кусок сыра; рядом с ним лежала коврига хлеба и стоял жбанчик.

— Может, выпьешь сидра, Кишка Тонка?

— Не откажусь, Мало Каши Ел.

Приятели были первыми силачами в городке. Сблизившись еще на военной службе, они и теперь дружили, непрестанно поддразнивая и поддевая друг друга. Однажды они чуть не затеяли драку, но друзья помирили их. В тот самый день Фенансье рассказывал Гутилье побасенку о словесной перепалке двух едва не подравшихся колесников: «Один, значит, и говорит другому: благодари бога, что я воли себе не дал! Гляди! Тут берет он лом, которым колесные ободья гнут, наступает на него ногой и скручивает баранкой. А другой ему в ответ: это, говорит, хорошо, что ты себе воли не дал! И с этими словами хвать лом, поднял его над головой, нажал легонько, и — ррраз! — стал лом прямой, как был».

Друзья никогда не дрались и не мерились силой, но не упускали случая друг перед другом похвастать.

— Хочешь посмотреть, как я убью самого здоровенного быка в округе? — спросил Гутилье.

— Отчего же не посмотреть, только вот мальчонка мой уснул тут на стружках. Можно бы, конечно, оставить его одного, да огонь в горне не погас, а малец любит с мехами побаловаться. Не ровен час, залетит искра… Была бы мать, а то она к старикам пошла, до ужина там просидит.

— Ну, дело твое, оставайся… Смерти, что ли, испугался? А может, рогов? Так ведь рога, знаешь, не то что грипп, на расстоянии не опасно.

— Еще одно слово скажи — и по башке огрею. А два примолвишь, следи, как бы я совсем не рассердился.

Фенансье вытер лезвие ножа о тонкий ломтик хлеба и, прервавши свою задорную речь, прежним ласковым голосом проговорил:

— Ишь, кулачки разжал парнишка, видать, сейчас проснется. Возьму-ка я его с собой… Эй, Морис, вставай!

Малыш громко зевнул и улыбнулся: в пятилетнем возрасте люди еще улыбаются. Поднявшись на ноги, он стал стряхивать с рубашонки и штанишек приставшие к ним кудрявые стружки.

— Пошли смотреть, как убивают быка, — сказал отец, — такое поглядеть стоит!

Мальчик вложил свою ладошку в отцову ладонь, и они отправились. Первым во дворик вошел Гутилье. Прежде чем последовать за ним, колесник посадил сынишку себе на плечи: так будет спокойнее.

— Дерни ворота посильнее, они туго закрываются… Заложи засовом.

— Готово.

Глухой топот копыт.

— Берегись!

Фенансье увидел, что, сорвавшийся с привязи, бык мчится к ним, и перебросил маленького Мориса через каменную ограду. Гутилье отпрыгнул, увертываясь от рогов. Бомбаль ринулся на колесника, но тот отскочил в сторону, и огромный нормандский бык скоса трахнулся лбом о ворота, проехал по ним плечом и боком. Колесник еще раз отскочил, но не успел увернуться от огромной туши. В то мгновение, когда он собирался перемахнуть через ограду, бык своей ляжкой придавил ему правую ногу к верее. Колесник рухнул.

— Не робей, у меня молот! — крикнул ему Гутилье.

Отличный молот с рукоятью из куска железной трубы — гордость мясника.

Бык кинулся на Гутилье, тот прыгнул в сторону, занося молот, но задел рукоятью рог, и молот обрушился мимо. Почувствовав толчок, Бомбаль мгновенно повернулся и бросился так стремительно, что рога его вонзились в живот мясника, когда молот еще поднимался. Гутилье успел только хрипло хакнуть. Зверь потряс вздетого на рога человека и швырнул его наземь. Стук сабо смолк, слышно было лишь тихое посапывание быка, нюхающего обмякшее тело и роющего землю передними копытами. В наступившей тишине до слуха Фенансье донесся голос сына:

— Папа, я ушибся, не могу встать!..

Ворот не отворить, и ограды не перескочишь; на правую ногу почти нельзя ступить. Колесник отодвинулся от ворот: не ровен час, высадит их бык, и тогда… Прислонившись спиной к стене, он крикнул:

— Сынок, не двигайся и не кричи, прошу тебя!

— Папа, я боюсь, иди ко мне!

— Сейчас, малыш!

Сильно припадая на размозженную ногу, Фенансье заковылял к двуколке — единственному предмету во дворе, за которым можно было укрыться. А Бомбаль уже искал его, уже мчался сюда. Колесник спустил между оглобель искалеченную ногу, быстро перенес туда здоровую, задрал оглобли и упер их в стену.

От страшного удара повозка подлетела так, что ступица пришлась без малого вровень с бычьей грудью.

Удивленный тем, что не может подкинуть на рогах эту тяжесть, Бомбаль шумно выдохнул, опустил голову и попятился. Фенансье выпрямился, все тело его дрожало от боли и затраченных усилий.

«На тележку кидается! Видать, впрямь бешеный. А я-то думал, что эти твари больше одного зараз не убивают. Боже, опять он сюда!.. Мне страшно!»

Теперь Бомбаль таранил повозку сбоку, удар пришелся между колесом и оглоблей. Оглобля переломилась, двуколка повернулась, накренилась в ту сторону, где торчала целая оглобля. Фенансье упал, повис на ней. От нового толчка двуколка отъехала метра на три, таща за собой Фенансье, чьи ноги волочились по земле под ступицей. Скорчившись под дощатым настилом повозки, колесник кое-как перепрыгивал на здоровой ноге, чтобы не угодить под бычьи копыта.

Животное снова ринулось на двуколку, ударило раз, и другой, и третий.

— Ну, бей!.. Еще!.. Еще!.. — выкрикивал Фенансье с каким-то ожесточенным удовлетворением. Он уже не чаял остаться живым, но страх пропал. «Если бы на меня смотрели из окон женщины, — мелькнуло у него в голове, — вот было бы крику!» Он остался один, но головы не потерял и даже мог, при желании, воспринимать происходящее как нечто забавное. При каждом следующем ударе Фенансье повисал на оглобле и волочился задом по земле, больно ударяясь копчиком. И тут он вспомнил, что у него есть нож.

«Дай мне только умом пораскинуть — и уж ты у меня попляшешь, рогатая дуроломина…»

Двуколка закатилась в самый угол и застряла там. Бычина, словно играя, подбрасывал ее, поддевая рогами задок. Вот он, шумно раздувая ноздри, повернулся вокруг себя с развязной небрежностью и снова стал головой к двуколке, как бы высматривая уязвимое место. Видя все эти хитрости и уловки Бомбаля, Фенансье перестал бояться его, как боятся молнии или обвала. Он возненавидел быка, как если бы тот был человеком. И чувствовал теперь, что с противником, пожалуй, можно потягаться.

Он достал нож, зубами раскрыл его. Бомбаль как раз бросился на двуколку, и в то мгновение, когда бык поддел ее рогами, острие ножа ткнулось ему в челюсть. Зверь получил небольшую царапину и тотчас нанес такой удар, что две доски из настила разлетелись в щепы. «Я делал эту тележку, и ты, стало быть, мою работу губишь. Кабы знал заранее, уж я бы так оковал ее…»

Упрямый колесник снова ткнул ножом и попал Бомбалю в левый глаз. Бык приостановился, как бы устав или растерявшись, но тут же, словно волна прибоя на берег, ринулся вновь. Взъярившийся зверь так долго и ожесточенно старался сокрушить повозку и вышибить из нее все доски, что отвага человека снова поколебалась. «Дурак же я, только раздразнил его. Вот раздолбает тележку, и тогда мне конец. Эх, кабы не нога!..»

Он затаился в своем углу, стараясь не привлекать внимания быка. Уже смеркалось. Может быть, дождаться ночи? Нет, ничего не выйдет, в темноте скотина видит лучше людей.

Повинуясь странной прихоти, животное подбежало к телу Гутилье, стало обнюхивать труп и рыть землю. За воротами, сдерживая рыдания, плакал от боли и страха Морис.

Колесник сжал зубы, пощупал кончик ножа. Сломан. Верно, еще когда в челюсть угодил, а может, во второй раз, когда руку отшибло и нож ткнулся в колесо… Фенансье спрятал лезвие в прорезь на черенке и вытащил шило. Привычное движение рук и этот предмет, такой знакомый колеснику, успокоили его, и он снова стал думать, как бы ему перехитрить быка. «Уж я знаю, куда тебя пырнуть. Вот погоди, устанешь…»

Зверь опять устремился к нему. Опасаясь, что он нападет сбоку, вдоль стены, Фенансье снова скорчился под передком двуколки.

Бомбаль едва не разбил вдребезги то, что еще оставалось от повозки. Последняя оглобля, удерживавшая ее кузов на расстоянии от стены, сломалась посредине. Человека совсем придавило к земле. «Хоть бы ты увязил рога в колесе или застряли они, что ли, в ступице!.. Ох, нет, видно, сам бес тебе помогает!..»

Однако Бомбаль заметно утомился, усталая шея его ниже пригибалась к земле. Вероятно, он несколько ошалел от ножевых уколов, может быть, также из-за сильных сотрясений и ушибов. Он стал неповоротлив и однообразен в своих наскоках.

Ухватившись за колесо и хромая на больную ногу, Фенансье вылез из-под двуколки, когда бык повернулся к нему выколотым глазом, и выпрямился во весь рост. Чтобы достать быка, прячась за колесом, надо было взять нож в левую руку. Фенансье вытер ладонь о грудь. Изуродованный остов двуколки вновь и вновь вздымался и падал, словно его швырял морской прибой. Колесник подул на горячую влажную ладонь, осушая ее, сказал руке: «Ну, твой черед!» — и вложил в нее нож. По его лицу скользнула улыбка. Бить только наверняка. Когда бычья голова поднимется. Повернуть запястье, чтобы не зацепило рогом. Только так. Он ждал, занеся руку. Не сейчас… И не сейчас… Бей!

Руку отшвырнуло в сторону. Ему показалось, что он ударил просто кулаком. Ножа в руке как не бывало, и толчок отозвался в самом плече. Открыть глаза?

Послышался шум, словно медленно оседало что-то тяжелое и мягкое, и тогда он широко открыл глаза, устремляя взгляд в вечерний сумрак. Так и есть, туша быка валится наземь… Конец тебе, Бомбаль. И Фенансье крикнул:

— Вот так-то, Гутилье!

При мысли о покойнике ему стало стыдно: да, он отомстил за его смерть, но прежде всего подумал о том, что одержал наконец верх над мясником после десяти лет соперничества и дружбы.

Мальчик услышал восклицание отца и позвал:

— Иди ко мне, папа, мне больно!

— Иду, сынок, иду!

Но нога так болела, что идти он не мог. Тогда Фенансье опустился на корточки и запрыгал, опираясь на руки и здоровую ногу. Он отпер ворота, закрыл их снаружи и сел на землю рядом с сынишкой, едва различимым в густых сумерках. Прижал к своей щеке холодное, мокрое от слез личико.

— Намаялись же мы с этим быком, — сказал он, словно оправдываясь.

— А куда девался твой друг в синем фартуке?

— Вот я и говорю, досталось ему от быка, и он ушел домой…

— Значит, ты убил быка?

— Понятно, убил.

Колесник снял башмачок с ноги сына: лодыжка чуть-чуть опухла, ничего страшного. Он туго обвязал ее носовым платком Мориса. Теперь потуже обмотать собственную ногу, отвести мальчугана домой, а потом уж за матерью. Ох, и задаст она мне! Слава богу, можно будет сразу же удрать к Маргерит Гутилье… А ну-ка, попробуем встать… Терпимо. Даже можно взять на руки мальчонку.

Он поднял Мориса дрожащими от усталости руками, прислонил его к груди и пошел к своему дому, испытывая радость от того, что поврежденная нога причиняет боль при каждом шаге.

Мальчик чувствовал, как горд собой и возбужден победой отец, и сказал, чтобы сделать ему приятное:

— Почему ты не убил его сразу? Потому, что бык был сильный, почти как ты?

— Почти как я, — ответил отец и сказал, отвечая лаской на ласку: — Какой же ты стал тяжелый и крепкий, сынок!

Они засмеялись. Самое подходящее время, чтобы благословить сына, лежащего у тебя на руках.