— Перевод И. Шрайбера

— Похоже, нашей роте выделили пять военных крестов для награждения отличившихся, — объявил Дюдюль, спускаясь в окоп с кувшином вина. — Мне сказал Жермен, денщик капитана…

— Да ну!..

— Но вино-то зачем расплескивать, олух ты этакий…

Обозвать Дюдюля олухом небезопасно. Все мы знали — он может ответить шквалом отборнейшей брани, уснащенной цветистыми словечками солдатского жаргона, которым Дюдюль владеет почти неподражаемо. (Надо надеяться, что речь его будет застенографирована пытливыми, проницательными филологами, жаждущими вернуть французскому языку богатейшую гамму юмора, утраченного им со времен Рабле.)

Однако на сей раз Дюдюль промолчал.

Мы терпеливо ждали, думали — собирается парень с мыслями. Но Дюдюль принялся за свою похлебку. Взвод был изумлен его молчанием. Взвод осмелел.

— Послушай, Дюдюль, неужто из-за каких-то пяти военных крестов у тебя отнялся язык? — неосторожно спросил кто-то.

Дюдюль пристально на него посмотрел и тут же выпалил десяток-другой ругательств, большая часть которых непосредственно задевала честь матери, сестры и жены того, кто отважился задать вопрос… А между тем неосмотрительный солдат попал в самую точку. Дюдюль, презиравший бесконечные взыскания за свое чрезмерное пристрастие к спиртному точно так же, как он презирал опасности передовой, добровольно лезший в самое пекло, прямо-таки бредил наградой, которую считал вполне им заслуженной и которая вследствие упорного невезения уже раз двадцать миновала его. А все дело в том, что через месяц ему предстояло отправиться домой на побывку.

Капитан распорядился распределить военные кресты по жребию. Человек снисходительный и справедливый, он полагал, что все его солдаты в более или менее равной мере достойны награды, и, прибегая к такому нехитрому способу раздачи крестов, выходил из затруднительного положения, никого при эхом не обидев. Тем самым ротный как бы негласно воздавал должное коллективной доблести своего подразделения, и все солдаты умели это ценить. Все, кроме Дюдюля.

Судьба явно оставалась равнодушной к его заветной мечте.

В мрачном настроении от этой, как он считал, вопиющей несправедливости, в стельку пьяный и, видимо, решивший на все наплевать, Дюдюль, прижав к груди двухлитровый кувшин с вином, бранясь и спотыкаясь, плелся вдоль траншеи.

Наш славный сержант, который прекрасно знал причуды своего Дюдюля и уже не однажды имел случай убедиться, что как бы ни был пьян этот детина, он трезвеет при первом же выстреле семидесятимиллиметровой пушки, смотрел на него прищурившись и едва заметно улыбался.

Однако, несмотря на благородную способность безнаказанно вливать в себя непомерные дозы спиртного, на сей раз Дюдюль свалился у самого входа в блиндаж и уснул, да с таким еще храпом, что мог бы заглушить разрывы тяжелых снарядов. В этом состоянии мы и увидели его на пороге землянки, грузного, багрово-красного, распластанного в заледеневшей окопной грязи.

— Что-то с ним нынче стряслось, — сказал сержант. — Набросьте на него одеяло, пусть проспится…

Но, как на грех, в эту ночь наш взвод назначили в наряд — доставлять воду. Задание это довольно опасное. Сержант взглянул на Дюдюля. Что с ним делать? Ни на что человек не годен… Наказать?.. Предать военному трибуналу?.. Еще обвинят в дезертирстве, приговорят, чего доброго, к расстрелу… Оставить без внимания?.. Самому может нагореть… Но, как уже сказано, наш сержант был славный парень, и мы пошли в наряд без Дюдюля.

Только мы двинулись по ходу сообщения, как вдруг, из-за поворота, навстречу нам показалась цепочка людей, направлявшихся к нашему укрытию.

— Генерал!.. — испуганно сказал кто-то.

Сержант взглянул на Дюдюля, потом на генерала и сразу понял: дело дрянь.

— Что за человек? — спросил генерал, указывая стеком на Дюдюля. — Убитый? А вам разве не известно, что я запретил оставлять трупы в окопах? Постойте, да он вроде храпит…

— Мой генерал… — послышался голос сержанта.

Генерал кивнул.

— Мой генерал, это один из моих людей, он только сейчас вернулся, ходил в разведку уточнять расположение немецкого поста подслушивания. Устал очень, вот и заснул… Это я накрыл его одеялом.

— Запишите имя, личный номер, из какого подразделения, — сказал генерал своему адъютанту. И не спеша удалился.

Спустя неделю Дюдюль был ошеломлен радостной вестью — приказом по бригаде он был удостоен награды как «отличившийся при выполнении опасного задания…».

— А какого — и не сказано… — бормотал он, читая и перечитывая текст приказа.