В будущем 1887 году исполняется одиннадцать веков с тех пор как восточная православная церковь последний раз приняла деятельное участие в акте вселенского значения, последний раз заявила свой кафолический характер. Тысячу и сто лет тому назад был последний вселенский собор, признаваемый на Востоке. По учению наших катехизисов и догматик вселенский собор есть единственный орган всецерковного суждения и действия. Итак, тысячу и сто лет вселенская церковь как такая не подавала своего голоса, не произносила своего суждения, не совершала никакого деяния. Для всякого русского и православного, действительно верующего во вселенскую церковь как в живую целость христианского человечества и как в истинную точку опоры среди безбожных стихий современного мира, — для всякого такого человека указанный факт должен представляться в высшей степени прискорбным и даже совсем непонятным. Прискорбно это потому, что нет никакой возможности против действующих сил современности с успехом опираться на такую силу, которая давно прекратила свою деятельность. Прежние деяния вселенской церкви имели свои определенные предметы, утратившие ныне жизненное значение: ведь не с несторианством и монофелитством приходится иметь дело современному человеку. Непонятно это одиннадцати–вековое бездействие вселенской Церкви потому, что противоречит ее прямому назначению, тому делу, для которого она основана. Христос основал церковь Свою для борьбы с вратами адовыми, т. е. с усилиями и ухищрениями зла и лжи в человечестве, в особенности для ограждения от них того человеческого большинства, которое не способно к полной нравственной самодеятельности. Но разве врата адовы ослабели и стали менее опасными для «малых сих»? Мы видим, напротив, что действие зла и лжи в мире разрослось и в глубь и в ширь, получило вселенский объем и значение. Когда прежде существовали такие универсальные средства к распространению лжи и всякого зла, как теперь? когда была такая общедоступность всевозможных соблазнов, как теперь? Как же понять в виду этого, что вселенская Церковь продолжает отказываться от всякого общего действия, как объяснить, что против универсального нападения врат адовых она выставляет одни лишь частные и малоуспешные усилия? Неужели в течение этих одиннадцати веков ни разу не было повода для вселенской церкви сосредоточить свои силы, сказать миру властное слово, произнести свое безапелляционное суждение над новыми видами зла и лжи, создать своей истине новую опору и ограду? Или может быть мы ошибаемся в оценке времен и сроков, может быть для церкви как для высшего Существа тысяща лет яко день един, и все треволнения нашего исторического бытия за многие века не заслуживают с ее стороны никакого внимания и воздействия? Но мы имеем здесь однако определенное мерило для сравнения — именно в той эпохе, когда церковь и по признанию наших богословов проявляла свое вселенское действие. Мы видим, что та эпоха и по продолжительности и по степени сложности исторической жизни, и по значению духовных задач и вопросов решительно уступает этим одиннадцати векам непонятного бездействия вселенской церкви. Если прежде эта церковь во избежание всякого соблазна и недоумения считала необходимым высказаться определительно даже по вопросам второстепенным и уже решенным в принципе, как, например, вопрос о «трех главах», ради которого был созван пятый вселенский собор (коего вся задача состояла таким образом в окончательном суждении о трех давно умерших авторах), — то ясно, что отсутствие вселенских соборов в последние одиннадцать веков никак не может объясниться недостатком предметов для всецерковного суждения: таких предметов было и есть весьма много и неизмеримо более важных, нежели вопрос о «трех главах». Или может быть прекращение вселенских соборов есть только историческая случайность, и мы в праве надеяться, что при благоприятной перемене внешних обстоятельств состоится наконец после одиннадцативекового перерыва новый, восьмой, вселенский собор, который зараз решит все наши вопросы и недоумения? Но представители нашей духовной власти и богословской науки несогласны между собою (а иные из них даже сами с собой, как сейчас увидим) насчет того, возможно ли еще для нашей церкви вообще созвание вселенского собора. Так, митрополит московский Филарет, в первых изданиях своего «Разговора между испытующим и уверенным», прямо заявляет, что вселенского собора более уже быть не может. При этом наше недоумение только усиливается тем обстоятельством, что в последующих изданиях своего сочинения митрополит Филарет, без всяких оговорок и объяснений, просто исключил эту фразу о невозможности вселенских соборов. Если бы он переменил свой взгляд по предмету такой важности, он конечно должен был бы заявить об этом. Простой же пропуск такого тезиса, без малейшого намека на его ошибочность и с сохранением всех доводов его подтверждающих, может объясняться лишь тем, что, оставаясь при прежнем мнении, автор нашел почему–либо неудобным высказывать его прямо и решительно. Во всяком случае и тех рассуждений, которые оставлены без перемены митрополитом Филаретом, вполне достаточно, чтобы заранее отказать с его точки зрения всякому будущему собору Восточной церкви в признании его вселенского значения. Но кто же может помешать мне и всякому другому православному стать в этом деле на точку зрения знаменитого православного иерарха? И что же это будет за вселенский собор, который каждым православным может быть по праву признан за самозванный? Если тот факт, что наша церковь так долго не проявляла никакого вселенского действия — печален и ненормален, то сомнение в самой возможности для нее когда–нибудь проявить вселенское действие равносильно сомнению в самом существовании нашей церкви, как вселенской. А при уважительных основаниях для такого сомнения наше церковное положение, благодаря которому для нас невозможно никакое единое и кафолическое действие, становится нестерпимым для всякого, кто связывает действительный и живой смысл с этими словами нашего символа веры.

С каких же пор и почему наша церковь утратила способность к вселенскому действию? На это история дает ответ непререкаемый. (Его принимает и упомянутый православный иерарх). С тех пор, как произошло разделение церквей Восточной и Западной, и именно в силу этого разделения, стало невозможно для нас вселенское или всецерковное действие. Оно невозможно для нас не по чужому мнению, а по нашему собственному признанию. Наше церковное положение фальшиво не только с точки зрения католиков и протестантов, но прежде всего с нашей собственной точки зрения. Мы хотим стоять под таким знаменем, которое не в наших руках, которого мы не можем поднять. Поэтому нам нечего обращаться к другим с укорами и требованиями. Другие никак не могут быть виноваты в том внутреннем противоречии, которое подавляет нашу церковную жизнь; и не для других, а для нас разделение церквей имело такие роковые последствия.

Итак, наша первая настоятельная задача — устранить это разделение, восстановить нарушенное единство между нашею восточною (греко–российскою) и западною (римско–католическою) церквами. В настоящем труде я предлагаю теоретические основания для единственно правильного, по моему убеждению, разрешения этой задачи. Но прежде чем представить эти основания мне пришлось три года спорить с людьми, желавшими держаться на церковной почве, но вместе с тем отрицавшими (под разными предлогами и с разными оговорками) возможность и надобность соединения между двумя церквами. Во всех этих рассуждениях ясно высказывались господствующие у нас в России (а отчасти и на всем Востоке) предрассудки против настоящего теократического дела. Ближайшее знакомство с этими предрассудками дало новые подтверждения моим взглядам и полнее раскрыло для меня различные благоприятные и неблагоприятные условия дела (стр. 262–265).