12 ноября 1883 г.

Многоуважаемый Александр Алексеевич!

Различные хлопоты и переезды помешали мне раньше ответить на Ваше доброе письмо и поблагодарить Вас за присылку.

Наших старо–католиков, конечно, можно сдать в архив, тем более, что Вы совершенно правильно сводите вопрос о старо–католиках к более общему вопросу о «Ватиканских догматах». Здесь и наше принципиальное разногласие во всем этом деле. По Вашему, эти «новые» догматы, т. е. «infallibilitas» и «immaculata conceptio», к которым Вы присоединяете также «filioque», составляют ересь и лишают католичество значения церкви в истинном смысле этого слова. По моему, эти догматы и не новы и никакой ереси ни по существу, ни формально в себе не заключают, а, следовательно, и не могут отнимать у католичества характера истинной Церкви, так как истинная церковность не зависит от большего или меньшего прогресса в раскрытии и формулировании догматических частностей, а зависит от присутствия апостольского преемства, от православной веры в Христа как совершенного Бога и совершенного человека, и, наконец, от полноты таинств. Все это одинаково находится и у нас, и у католиков, следовательно и мы, и они составляем вместе единую святую кафолическую и апостольскую церковь, несмотря на наше историческое временное разделение, не соответствующее истине дела и тем более печальное.

Поэтому я решительно отвергаю приписанное мне Вами мнение, что вселенская церковь собственно еще не существует. Напротив, она существует и в восточном православии, и в западном католичестве. Что касается до протестантства, то его историческая и нравственная равноправность с православием и католичеством еще не дает ему никаких прав в собственно–церковной мистической области. Оторванные от апостольского преемства, нетвердые протестанты находятся вне Церкви, тогда как и мы, и католики — в Церкви. Все это я более подробно изложил в заключительной статье «Великого спора», которую Аксаков, кажется, решился напечатать, чтобы сказать по этому поводу и свое последнее слово. Хотя большая часть моего заключения написана до прочтения Вашей статьи, но Вы найдете там косвенный ответ и на главные Ваши замечания. Таким образом, в прямой полемике Между нами пока нет надобности.

Что касается до «Известий Славянского Общества», то, как я уже Вам писал, я с удовольствием пришлю Вам статью о народности, как только успею ее написать. С Вашим profession de foi я в существе дела согласен, не знаю только как оно покажется католическим, конституционным и не–русским славянам.

Впрочем, Вы ни на кого не нападаете, и это очень хорошо, хотя бы на Вас за это и нападали. Будьте здоровы и бодры. Крепко жму Вашу руку.

Ваш Влад. Соловьев.

***

(1883.)

Многоуважаемый Александр Алексеевич!

Послал Вам вчера статью о народности и боюсь, что она обманет Ваши ожидания. Я решительно ничего не имею против панславизма, но мы никак не сойдемся в церковном вопросе, а к нему у меня теперь все сводится: что бы я ни стал писать, всегда один конец: caeterum censeo instaurandam esse Ecclesiae unitatem. Впрочем, и с панславистической точки зрения, мне кажется, да donne a penser: ведь все таки славянский вопрос — русско–польский, т. е. православно–католический, греко–латинский, византийско–римский или как хотите.

Правда, Аксаков, на которого Вы ссылаетесь в Вашей последней статье, видит сущность славянофильства в духовной и общественной солидарности между Россией и остальным православно–славянским миром. Но где же однако этот православно–славянский мир? Кто эти православные славяне, кроме России? Не болгары ли, отлученные от церкви? Не сербы ли, допустившие уничтожение церкви у себя самым позорным образом?

Как бы то ни было, без оговорки Вы моей статьи не напечатаете, и я, конечно, вполне на это согласен.

Но изменений, кроме отмеченного мной места, не делайте.

Также, пожалуйста, не разделяйте статью, хотя она немножко длинна для «Известий». Если решитесь напечатать, то, пожалуйста, оставьте мне несколько оттисков, которые и пришлите в Москву.

Будьте здоровы. Известите меня о моей «народности».

Преданный Вам

Влад. Соловьев.

***

Grand Hotel d’Europe. St. — Petersbourg. 1883.

Многоуважаемый Александр Алексеевич!

Тысячу раз стремился я видеться с Вами, но пыл сердца уступал влиянию холодного рассудка, который внушал, что Вас можно застать только на заре, между тем как про меня, еще до моего рождения,. мой друг Фет сочинил песню: на заре ты ее не буди, на заре она сладко так спит. — В субботу слышу, что Вы в 64–ом №, лечу стремглав по лестнице, сшибаю с ног трех француженок, двух адвокатов и множество коммиссионеров — и что же нахожу? — Совершенно обратное тому, что искал: вместо. военного генерала — генерала штатского, вместо истинного консерватора — лжелиберала, вместо славянофила западника, вместо православного — афея; вместо человека образованного нахожу человека, открывшего французскую фамилию «Дойен д’Аге» (doyen d’äge) и «пушечное право». (droit canon) — одним словом, вместо Вас нахожу N в буквальном смысле этого слова. Итак, потеряв надежду Вас увидеть, прибегаю к письму, которое кстати может служить также ответом г–же Полозовой. Я вполне оценил то, что она пишет о соединении церквей в виде соглашения между мною и о. Астромовым[262]). К несчастию, этот трогательный союз не может состояться потому, что я со второго же письма Астромова понял, в чем дело, а именно, что этот почтенный человек считает себя только чином ниже Бога, не оставляя, впрочем, надежды на повышение, — а известно, что повышение этого рода обыкновенно происходит в тех местах, на которые указывает г–жа Полозова. In jene Sphären wag ich nicht zu streben. Эта аберрация бедного старика тем печальнее, что в его рассуждениях о Богородице есть нечто весьма ценное и значительное. Что касается до соединения церквей, то я имею в виду не такое, какое мне приписывает г–жа Полозова: она разумеет соединение механическое, которое и нежелательно, и невозможно; я же разумею соединение, так сказать, химическое, при котором обыкновенно происходит нечто весьма отличное от прежнего состояния соединившихся элементов (напр., от соединения водорода с кислородом происходит вода, совершенно непохожая по свойствам своим на эти газы). Не во власти химика изменить свойства того или другого тела, но он может поставить различные тела в такие условия, при которых они удобно соединяются и производят новое тело, обладающее искомыми качествами. Кой–что по части такой химии можем и мы сделать с Божьей помощью. Мне еще с 1875 года разные голоса и во сне и наяву твердят: занимайся химией — я сначала разумел это в буквальном смысле и пытался исполнить, но потом понял, в чем дело.

Передайте г–же Полозовой мой поклон и признательность за добрые слова в ее письме (хотя она и считает меня немножко сумасшедшим, но я не обижаюсь).

А то просто перешлите ей это письмо.

Я до Рождества здесь собираюсь говеть у о. Канидия. Все–таки надеюсь на свидание с Вами.

Душевно преданный

Влад. Соловьев.

***

[1885.]

Дорогой Александр Алексеевич!

Если бы предмет нашей переписки был личного характера, то я конечно был бы весьма тронут и, может быть, смущен тем невозмутимым благодушием, с которым Вы отвечаете на мои намеренные резкости. Но так как эти резкости были направлены не против моего старого приятеля Александра Алексеевича, а против А. Киреева, последнего могикана славянофильского псевдо–православия, то вместо похвального благодушия я усматриваю у Вас совсем непохвальную апатию. Должно быть, дело Ваше — дрянь, когда даже рассердиться из–за него Вы не можете, как следует. Вы отписываетесь по пунктам точно от канцелярской бумаги, но ни одним серьезным словом не отвечаете на мои вопросы и вызовы.

Например: я говорю, католики последовательны, они свободны от того внутреннего противоречия, в которое мы попали. А Вы на это отвечаете, что последовательность еще не есть истина. Ну разве это серьезно?

Вы даже не дали себе труда прочесть, как следует, мое письмо, в котором я несколько раз оговариваюсь, что внутренняя правота (по существу) католиков, — истина их догматов, есть вопрос особый, который решен для меня лично, но которого я еще не обсуждал в печати.

Да ведь дело–то в том, что хотя отсутствие внутреннего противоречия (как у католиков) еще не есть само по себе доказательство истины, но присутствие–то внутреннего противоречия (как у нас) есть несомненное доказательство лжи. Или еще я говорю: католики правы по крайней мере с своей точки зрения, тогда как мы и с своей неправы. А вы отвечаете: недостаточно быть правым с своей точки зрения. Господи Боже мой! Да кто же говорил, что достаточно? Но ведь, во всяком случае, лучше быть правым хоть с своей точки зрения, нежели быть (как вы) неправым и перед собственным своим принципом.

Но всего прискорбнее, что в одном месте Вашего письма Вы совсем почти в упор (так сказать) подошли к сути дела и вдруг выстрелили в сторону холостым зарядом, безбожно обманув мои справедливые ожидания. Вы пишете: Св. Православие состоит не только в перечисленном мною, но еще и в том, — тут я ожидал, наконец, интересного сообщения — в чем же, в чем же? — в том, что препятствует нам соединиться с папством. Матерь Божия! Да от чего же не сказать прямо, что это такое, что препятствует? Ну что за секрет такой! ей — Богу, и смешно и грустно! Ведь если бы меня кто–нибудь спросил: в чем суть А. А. Киреева, кроме тех хороших качеств, которые я, щадя Вашу скромность, не перечисляю, наверное я не отвечал бы: в том, что препятствует ему отвечать, как следует, на мои, Соловьева, вопросы, а назвал бы прямо то свойство или обстоятельство, которое препятствует, напр., небрежность, апатия, недостаточный интерес к делу и т. п.

Но, должно быть, Вам уж так и суждено вертеться в колесе: мы протестуем против Рима во имя православия; а на вопрос, что же вы собственно разумеете под православием, один ответ: протест против Рима.

Спорные вопросы, дорогой Александр Алексеевич, решаются основательно только двумя путями: или путем авторитета, или путем свободного обсуждения. Оба эти пути для вас закрыты: первый по невозможности вселенского Собора, а второй по отсутствию у нас религиозной и научной свободы. И быть вам белкой, и вертеться вам в колесе во вся дни живота. Но, без шуток, Александр Алексеевич, неужели так трудно понять следующее простое соображение? Вы верите во внутреннюю силу Восточного православия и признаете с тем его настоящее положение ненормальным. Но какой же отсюда исход, кроме открытой и свободной борьбы с западной Церковью, причем должны пробудиться и обнаружиться наши спящие духовные силы? По–моему, такая борьба должна кончиться соединением Церквей; по–вашему, полным торжеством Востока. Но во всяком случае эта свободная и открытая борьба одинаково необходима и съ моей, и съ вашей точки зрения: ведь не петербургские же чиновники, по–вашему, разбудят православие. Вы видите, что лекарство у нас одно и то же, хотя бы мы и ожидали от него неодинаковых результатов. Вот если бы Вы стали в печати предлагать это единственное средство против нашего недуга с таким же постоянством и усердием, с которым Вы пишите о каком–то министерстве в Сербии и о тому подобных пустяках, тогда бы я поверил в Вашу серьезность и искренность ( по этому предмету) и перестал бы считать Вас на деле солидарным с Победоносцевым и К0.[263]

А до тех пор, воля Ваша, не могу.

Душевно преданный Вам

Влад. Соловьев.

***

[1886]

Дорогой Александр Алексеевич!

Прежде, чем говорить о предмете Вашего письма с епископом Штроссмайером, с которым я увижусь на днях в Рагаця, где он лечится водами, могу ответить Вам нечто и о себе. Рассуждение Ваше основано на том ошибочном предположении, что относительно данного вопроса Восточная Церковь и Западная находятся в одинаковом положении, между тем как все дело именно в том, что их положение существенно различно. Во Западной (разумею римско–католическую) Церкви упомянутые вами догматические пункты не составляют ныне предмета спора, они спорны только для нас, а следовательно мы сами и должны разрешить этот спор, и через его разрешение или соединиться с католиками, или же несомненно и решительно от них отделиться. А теперь мы сидим между двух стульев. Если кто–нибудь из членов римско–католической церкви станет отрицать Filioque или infallibilitatem ex cathedra, он тем самым отлучает себя от Церкви. А у нас можно открыто отрицать мнимо–православные учения, «a Patre solo» и «de nullitate Romani Pontificis», оставаясь в лоне Восточной Церкви. Можно их отрицать не только de facto, но de jure, ибо они не опираются на единственное признанное нами самими основание всецерковных догматов.

Итак, прежде чем обращаться к католикам с какими бы то ни было требованиями или предложениями, нам нужно определить наше собственное обязательное отношение к спорным (для нас, а не для них) вопросам. Пусть соберется Собор всех восточных церквей (что ему есть для чего собраться, Вы сами не раз заявляли), и тогда может произойти одно из трех: или 1) этот Собор, признавши себя за вселенский ( и признанный таковым повсюду на Востоке), осудит католические учения — тогда дело выяснится в смысле несомненного разделения церквей. Или 2) этот Собор, осудивший (т. е. имеющий осудить) католические учения, не будет признан на Востоке за вселенский Собор наряду с прежними семью — тогда дело выяснится по крайней мере в смысле неспособности Восточной церкви иметь вселенский собор. 3) Или, наконец, этот собор признает католические учения правильными — и тогда состоится соединение Церквей. Я другого пути не предвижу, хоть и не отрицаю возможности непредвиденного. Что касается до епископа Штроссмайера, то, конечно, он и не может, и не хочет упразднить постановления Флорентийского и Ватиканского Соборов, но он конечно, и может, и хочет облегчить дело таким, напр., заявлением, что анафемы этих соборов не относятся к тем православным, которые отвергают известные догматы вследствие неверных представлений о их значении, а еще менее к таким, которые стараются так или иначе прийти к соединению во имя истины.

Вообще, я полагаю, нельзя сомневаться в том, что всякое осуждение или анафема и с католической точки зрения относится только к людям заблуждающимся по злой воле.

Pax hominibus bonae voluntatis.

После свидания с епископом Штросемайером напишу Вам, вероятно, еще. Будьте здоровы.

Душевно преданный

Влад. Соловьев.

***

[1886]

Дорогой Александр Алексеевич!

Епископ Штроссмайер самым решительным образом одобрил и подтвердил то, что я написал Вам в последнем письме, а именно, что анафематства Флорентийского и Ватиканского собора нисколько не относятся к тем православным, которые по недоразумению и bona fide отвергают известные католические догматы, особенно если они при этом стараются, насколько могут, о восстановлении церковного единства. Вместе с тем он поручил мне передать Вам лично его братский привет и епископское благословение.

Что епископ Штроссмайер (вопреки тому, что Вы слышали) — добрый католик, об этом, очевидно, свидетельствует его подчинение Ватиканскому решению, несмотря на заявленное им прежде личное мнение о несвоевременности этого решения.

Будьте так добры, известите меня о получении моего первого, а также и этого письма. В дополнение к тому, что я Вам писал прошлый раз, приведу несколько относящихся сюда слов из вступительной главы в мою (наконец печатаемую) книгу: «С тех пор, как произошло разделение церквей восточной и западной, и именно в силу этого разделения, стало невозможно для нас вселенское или всецерковное действие. Оно невозможно для нас не по чужому мнению, а по нашему собственному признанию. Наше церковное положение фальшиво не только с точки зрения католиков и протестантов, но прежде всего с нашей собственной точки зрения. Мы хотим стоять под таким знаменем, которое не в наших руках, которого мы не можем поднять. Поэтому нам нечего обращаться к другим с укорами и требованиями. Другие никак не могут быть виноваты в том внутреннем противоречии, которое подавляет нашу церковную жизнь; и не для других, а для нас разделение церквей имело такие роковые последствия.».

Душевно преданный

Влад. Соловьев.

***

[1887]

Многоуважаемый Александр Алексеевич!

Что же это однако такое? Я напечатал в хорватском католическом журнале статью в защиту Православия нашей Восточной Церкви против католического богослова, францисканца Марковича[264](который и вступил со мною в полемику), а у нас обрушились на меня с ругательствами и голословными обвинениями, будто я нападаю на православие в заграничной печати. Это даже невероятно, но однако очень просто: все дело в том, что мои богословствутощие противники (имеющие связи и с православно–атеистами в Сербии и Далмации), обретясь не в авантаже по спору о догматическом развитии и не зная, как вылезти из этой ямы, пришли, по долгом размышлении, к следующему решению: с одной стороны, через журналы и газеты, предать меня всевозможному священноябедничеству и благоклеветанию, а с другой стороны, через духовную цензуру, препятствовать мне печатать что–либо в России, пускай–мол действует за границей, сие лишь возблагоприятствует наиблагопотребнейшему оклеветанию; ведь это только Иезуиты употребляют дурные средства для хорошей цели, мы же в сем неповинны, ибо скверные средства употребляем токмо для скверных целей.

И вот, только–что я вернулся в Москву с свидетельством своего православия в кармане (от православного сербского священника, у которого я говел), как немедленно же обнаружилось действие принятой против меня священномошеннической благосистемы[265]. Второе издание «Догматического Развития» (где между прочим в Предисловии я отвечал и на Вашу напрасную, по моему, статью) задержано духовной цензурой, и даже оригинал оного бесследно пропал на квартире цензора.

Глава из ветхозаветной теократии, где даже не было ни одного слова о соединении церквей или о каком–нибудь ином подозрительном предмете, безусловно запрещена под тем предлогом, что цитаты из Библии в ней переведены прямо с еврейского, но ведь я для того и учился еврейскому языку, и хотя плохой гебраист, но все–таки получше тех академических студентов, которые фабриковали синодский перевод. — А затем воспоследовал залп небылиц и клевет, потревоживший и Вас в Вашем Павловском уединении. Успокойтесь. Моя защита православия нашей церкви (разумеется, в видах ее соединения с католичеством) не смутила никаких наших славянских братьев, кроме только моего противника францисканца Марковича с одной стороны, а с другой — нескольких атеистов сербов, прикрывающих лжеправославною маскою свое дрянное политиканство. Этих братьев я отдаю Вам без остатка и с другом Вашим Ш. в придачу.

Как бы то ни было, дорогой Александр Алексеевич, я совершенно уверен, что, выздоровевши и прибывши в Петербург, Вы употребите все старания, чтобы с меня была снята цензурная опала, хотя бы для одного того, чтобы Вас лично никто не мог упрекнуть в нападении на безоружного. В данных условиях Ваша полемическая статья была ошибкой, которую необходимо для Вас же самих по возможности исправить. Мы с Вами старые приятели, и эта старая дружба, мне кажется, в настоящем случае не только извиняет мою откровенность, но и обязывает меня к ней.

Очень жалею, что разослал по разным редакциям все свои экземпляры corpus’a delicti — статьи моей «Je li istocna Crkva Pravoslavna»? Если добуду, то пришлю Вам.

Будьте здоровы.

Душевно Вам преданный

Влад. Соловьев.