Москва, Пречистенка, д. Лихутина 9 февр. 87. г.

Без вины виноват перед Вами, дорогая Княгиня, что так долго не писал Вам. По приезде от Троицы наколол себе глаз, а потом был дважды болен — горловой жабой и еще чем–то в роде нервной горячки. Только вчера встал с постели. Вы вероятно уже извещены Кн. Петром Григорьевичем, которого я просил об этом, что новое Никифорское распоряжение отнимает у меня последнюю надежду провезти книгу обыкновенным путем, несмотря на то, что я исключил из нее (т. е. из первого тома) все подлежащее запрету. Но если окончательно закроют обыкновенный путь, то остаются пути необыкновенные и я в этом деле надеюсь по Боге, на Вас, и не унываю. В Петербург мне приехать никак невозможно, и если Вы не скоро будете проезжать через Москву, то нужно будет кое о чем списаться.

Не имеете ли Вы каких–нибудь известий от той особы которой Вы поручили дело моего и Штр–ова приятеля, графа Войновича. Может ли он иметь хотя отдаленную надежду на успех?

Посылаю Вам выписки из деяний Ефесского собора, тех мест, которые искажены в русском переводе. Есть такие искажения и в деяниях Халкидонского собора, но не помню где именно, а перевода русского для сличения не имею. Впрочем за всеми нашими священномошенничествами незачем гоняться, довольно и немногих для образца.

Недели три тому назад некоторые заграничные приятели известили меня что Leroy–Beaulieu приготовляет к печати третий том своего L’Empire des Tsars, где между прочим хочет изложить le Systeme religieux de Μ. Solovjev, для чего желает иметь от меня указания. Я начал (но по болезни должен был пока прервать) статью на французском языке (конечно она будет исправлена кем нибудь) под заглавием Philosophie de l’Eglise Universelle, — чтобы послать её Леруа–Болье — пусть воспользуется ею как знает.

Будьте здоровы, дорогая Княгиня, прошу Вас передать мое глубокое почтение Князю и сердечный поклон всему Вашему семейству.

Душевно преданный Вам

Влад. Соловьев.

(Из архива о. о. иезуитов, Медон 92, Франция)

***

Москва февр/март 1887

Дорогая Княгиня!

Та часть Вашего письма (первого), которая относится к требуемому от меня плану, повергла меня в недоумение. Я три раза перечитал и все таки не мог понять, о чем идет дело: о плане ли конкордата между русским правительством и св. престолом или же о плане соединения церквей. Если дело идет о конкордате (т. е. собственно о довершении того, чему основание уже положено соглашением 1883 г.), то это, конечно, было бы очень желательно. Я готов, посоветовавшись с специалистами по международному и каноническому праву, составить план конкордата, если не найдется другого, более способного для этого, лица.

Что же касается до плана соединения церквей, то ввиду совершенной неподготовленности России к этому делу единственная практическая мера со стороны нашего правительства может состоять лишь в допущении свободного обсуждения церковных вопросов в русской печати. Если этого легчайшего и ближайшего нельзя добиться, то какое практическое значение могут иметь планы дальнейшего и труднейшего? Это прекрасно, что Кн. Кочубей убеждена, что le раре est le chef de I’Eglise, но для соединения церквей нужно убедить в этом и других, т. е. значительную часть нашего духовенства и общества. А как же это сделать, когда об этом и говорить запрещается?

Предполагая, что известным лицам удастся внушить правительству желание церковного соединения, я имею предложить следующий простой и легкий план, в исполнении которого светское правительство не выйдет из пределов своей компетенции, а напротив употребит свою власть самым справедливым и благородным образом. Мой план состоит всего из двух пунктов:

1) Отмена уголовных законов, карающих за переход из господствующего исповедания в другие.

2) Упразднение духовной цензуры как принудительного учреждения. Это духовное освобождение России было бы и гораздо важнее и вместе с тем несомненно легче, нежели матерьяльное освобождение крестьян в 1861 г. — А пока этот справедливый и легкий шаг не сделан, никакого практического разговора о соединении церквей быть не может. И никакого другого плана кроме сказанного я представить не могу. Если же дело идет о конкордате, то это уже, как говорится, совсем из другой оперы. Итак, дорогая Княгиня, жду Вашего разъяснения. Вполне сочувствую трудностям Вашего положения среди той путаницы, в которую невидимому попало дорогое для Вас дело. Надеюсь однако, что из всего этого что–нибудь выйдет и что возбужденная Вами в этих почтенных дамах религиозная ревность не пропадет даром. Ведь и мир начался с хаоса.

А я все хвораю. Занят в настоящую минуту скучным делом перечитывания уже напечатанного первого тома моей теократии, чтобы составить список опечаток, которых очень много. В апреле книга должна выйти в свет.

Будьте здоровы,

Глубокопризнательный и душевно преданный Вам

Влад. Сол.

***

Без даты

Спасибо Вам, дорогая Княгиня, за скорую весть. Спешу ответить на то что пишете, а выписки из соборных актов пришлю на этих днях.

Представление от Вашего имени записки, мною написанной, я нахожу совершенно невозможным, потому что даже такой невинный обман не соответствовал бы нашему намерению — протестовать против всякого обмана ради чистой правды. Особенно в виду характера известного лица это значило бы дать в руки нашим противникам легкий способ чтобы дискредитировать нас и наше ходатайство.

Далее, мне кажется неудобным приступ к известному лицу начинать с апологии католичества. Достаточно будет на первый раз просить справедливой свободы для обсуждения спорных вопросов. Если записку (или прошение) в этом смысле, мною написанную (т. е. которая будет мною написана) и подписанную, Вы найдете возможным — дать по назначению, то это, кажется, будет самым практическим первым шагом.

Будет такое ходатайство принято благосклонно — послужит для Вас вступлением к дальнейшему; а нет — Вы по крайней мере ничем не компрометированы и сохраняете за собой полную свободу действий.

Из сочинения Вашего пока, я думаю, нужно бы переписать только то, что написано карандашом, а все снова переписать для печати лишь после того как мы его с Вами внимательно пересмотрим: может быть придется сделать более или менее значительные перестановки, сокращения, дополнения, и тогда зачем же лишний раз переписывать.

Еще недоумение: если Вы напечатаете под Вашим именем, то это шаг очень решительный, о котором нужно очень и очень подумать; а если без Вашего имени, то едва ли будет какая польза: припишут католику–конвертиту и сочтут себя избавленными от всякого ответа.

Вы так добры ко мне, дорогая Княгиня, что я решаюсь высказать Вам прямо еще и следующее свое мнение: ни напечатать Вашего сочинения (под Вашим именем), ни передать его известной особе Вы не можете при теперешних условиях в России без согласия Вашего мужа и Вашей дочери.

Не распространяюсь далее, ибо надеюсь очень скоро говорить с Вами в Петербурге.

Скажу Вам одно: теперь нет надобности повторять г–жу Свечину. Берегите себя для более важной службы делу Божию и простите эту откровенность

душевно преданному Вам

Владимиру (Из архива о. Тондини, Рим).