«Я вышел из смирения, — говорил папа Иоанн XXIII, — милость Господня поможет мне никогда не забывать мою деревню и поля, где мои родные трудятся в простоте и доверии, глядя на солнце, которое отражает величие Божие».[15]

Папа Иоанн XXIII — Анжело Джузеппе Ронкалли — родился 25 ноября 1881 года в живописной деревушке Сотто-иль-Монте (в переводе на русский язык «под горою»), у подножия Альп, в северной провинции Италии Бергамо, в крестьянской семье. «Дядя Саверио, будучи ревностным христианином, побежал, не обращая внимания на леденящий ветер, в соседний приход, чтобы окрестить малютку, ибо это он должен был сделать как хозяин дома. Священника не было... Наконец, вместе с порывом холодного ветра в церковь вошел священник, который сразу же и окрестил младенца».[16]Анжело был третьим ребенком в семье, ставшей впоследствии очень многочисленной. Позже в ней насчитывалось десять человек детей. Его отец — земледелец Джованни Ронкалли и мать — Марианна Джулия Мадзола вступили в брак в 1877 году.

Для того, чтобы лучше представить себе детство будущего папы Римского, необходимо ближе познакомиться с местностью, в которой он вырос, и с историей семьи, из которой он произошел.

Сотто-иль-Монте действительно расположено под горой, на невысоких склонах первого гребня холмов, подымающихся к Альпам от Великой Ломбардской равнины. Селение является одним из самых маленьких среди множества подобных ему, разбросанных по холмам. Река Адда вытекает из озера Комо и является границей между Бергамо и Миланом. Несмотря на исключительную близость к мощному Миланскому герцогству, Бергамо, являвшееся свободной общиной в начале средних веков, стало самой западной провинцией Венеции в 1428 году. Их судьбы оставались тесно связанными вплоть до объединения Италии. В религиозном отношении эти узы сохраняются до настоящего времени, и когда кардинал Ронкалли в 1953 году стал патриархом Венецианским и митрополитом девяти епархий, он почувствовал, что действительно вернулся к себе домой.

Высоко расположенный город Бергамо пропорциями дворцов, расположением некоторых площадей и улиц напоминает средневековый акрополь. Жители этого города, нужно сказать, всегда были большими энтузиастами. Так в 1862 году, когда их соотечественник Нулло отправился освобождать Польшу, бергамцы предоставили для этого рискованного мероприятия довольно многочисленный войсковой контингент. Нельзя не вспомнить также и о том, что город Бергамо в начале 20-го века явился своего рода колыбелью социального католичества и оказал огромное влияние на образ мыслей будущего Римского епископа.

На этой древней, покрытой виноградниками земле, однажды, в начале 15 века, когда область Бергамо перешла из-под власти герцога Миланского под власть Венецианской республики, поселился некто Мартин Ронкалли, прозванный «Маитино», выходец из близлежащей долины Иманья.

Маитино приобрел клочок земли на склоне холма святого Иоанна, на котором возвышалась первая приходская церковь Сотто-иль-Монте, и построил себе в середине 15 века дом. Странствующий художник украсил стены этого дома несколькими картинами на религиозные сюжеты: Дева Мария с младенцем Иисусом, святой Антоний и Бернард Сиенский, почитаемый святой того времени. Фрески сохранились до настоящего времени. Там же был изображен и первый герб семьи Ронкалли, основной деталью которого является башня. Папа Иоанн XXIII воспроизводит ее в своем гербе.

Потомки Маитино прожили в доме более полутора веков, затем семья разделилась: одни остались в Сотто-иль-Монте, другие разъехались по области Бергамо или уехали в другие края. В начале 17-го века в доме проживал священник дон Бернар Ронкалли, потомок Мартина. После его смерти дом перешел в другие руки. Его владельцами поочередно были семьи Бекки, Макассоли, Нанджили и, наконец, Скотти, которые проживали в нем до настоящего времени и которые сдавали его монсеньору Анжело Ронкалли со дня его епископской хиротонии 3 марта 1925 года.

Джованни Ронкалли, отцу будущего папы, удалось стать владельцем дома, в котором родился Анжело, и близлежащих земель. Он трудился очень упорно, но так и не смог разбогатеть. Бедность семьи Ронкалли подтверждается заявлениями братьев папы после его избрания. Один из них сказал журналистам, осаждавшим Сотте-иль-Монте, следующее: «Отец мой не был богат, и у нас не было много еды».[17]«Я вышел из скромной среды, — вспоминал впоследствии папа, — я получил воспитание в настоящей благословенной бедности, мало обязывающей, но способствующей развитию наиболее благородных и высоких добродетелей и подготовляющей к большим жизненным испытаниям».[18]

Мальчик рос в семье крепким и здоровым, неприхотливым к пище. Свидетель детских лет Анжело, его брат Саверио, вспоминал: «Крепкий, веселый, никогда не сердящийся на кого бы то ни было, с открытым и сердечным характером, он (т. е. Анжело. М. Н.) с удовольствием рассказывал нам о том, что он делал в школе, о книгах, которые он прочитал... У него была крепкая память. Достаточно было ему один раз увидеть человека (или прочитать предложение), как он запоминал его навсегда».[19]Конечно он не был каким-то «образцовым» ребенком, слишком благоразумным и без недостатков. Он был почти таким же, как и другие, «нормальным во всем и всегда», — говорит его брат[20].

И все же была одна черта, которая выделяла маленького Анжело из среды его сверстников — это его стремление служить Богу. «Я не помню такой минуты, — говорил папа Иоанн, — когда бы я не хотел служить Богу священником». К пятилетнему возрасту Анжелино бывал на мессе не только по воскресеньям, но порой и по будням вместе со взрослыми членами семьи, несмотря на то, что обувь и лучшее платье для посещений церкви приходилось беречь долгие годы. Вскоре мальчик стал прислуживать у алтаря и помогать священнику при крещении младенцев. Храм был всего в нескольких шагах вниз по дороге, Анжелино видел его из окна комнаты, в которой он жил вместе с дядей Саверио. Много лет спустя, отвечая на вопрос о своем священническом призвании, папа заметил, что, наверное, оно пришло к нему, когда он наблюдал за тем, как женщины селения с уважением приветствовали дона Ребуццини, направляющегося в церковь. В 1888 году, в возрасте семи лет он принял первое Причастие, в следующем году — конфирмацию (миропомазание) от монсеньора Гаетано Камилло.

Как и большинство мальчиков его возраста, Анжело поступил в 1889 году в начальную школу соседнего поселка Камаитино, но вскоре перешел в другую школу, находившуюся в местечке Монастероло. Несмотря на хорошую память и природную сообразительность, его успехи в начальных классах не были блестящими.

Семья Ронкалли была чрезвычайно набожна, и когда Анжелино стал заявлять о своем стремлении стать священником, такое его желание не встретило никаких препятствий. Чтобы осуществить свои намерения, мальчик должен был познакомиться с основами латыни. Его занятиями руководил кюре (настоятель прихода) Дон Луиджи Бонарди, а затем Дон Пьетро Болис. Став позже нунцием в Париже, он с юмором рассказывал о том, что бормотанье на языке Цицерона было для него трудным, и что священник, по совету его отца, давал ему пощечины для того, чтобы заставить изучать язык.

В 1891 году по совету священника и школьного учителя родители направили молодого Ронкалли в епископский колледж в Селане. С момента поступления туда он стал ежедневно ходить пешком шесть километров через горы. «Усердные писатели, — говорит один из них Альден Гатх, — любят сравнивать папу Иоанна со св. Пием X, который тоже ходил в школу пешком и босиком, а ботинки надевал перед входом в класс. Разумеется, Анжело также ходил босиком, ибо должен был беречь кожаные башмаки; впрочем ему, без сомнения, было гораздо удобнее без них».[21]Эти ежедневные хождения он совершал вместе со своим другом Пиерино Доницетти, ставшим впоследствии мэром Сотто-иль-Монте. Доницетти вспоминал, что его товарищ всегда шел, уткнувшись носом в книгу, пытаясь таким образом повторить заданные уроки.

Дорога от Сотто-иль-Монте[22]до Селана и обратно занимала у Анжело по меньшей мере четыре часа в день. Усталый, он часто возвращался с наступлением ночи, а ему надо было еще готовить заданные уроки. Он не мог рассчитывать на помощь родителей, так как они никогда не изучали латынь. Кончилось это тем, что физическое переутомление отразилось на школьных занятиях. Мальчик стал рассеян и утратил то рвение, с которым раньше садился за тетради. Его родители не знали, как поступить. Потом им пришла мысль сделать так, чтобы священник из соседней деревни отругал его. Отец написал письмо соответствующего содержания и поручил самому Анжело отнести его. По дороге мальчик заподозрил недоброе, вскрыл конверт, прочитал ужасное послание и разорвал его. Анжело разбросал обрывки по ветру, но этот урок излечил его на всю жизнь, больше ни разу не надо было его заставлять трудиться[23]. В октябре 1893 года, когда Ронкалли исполнилось двенадцать лет, его направили в семинарию Бергамской епархии. В ней он проучился семь лет, а в 1898 году произнес свой обет безбрачия, который в Католической Церкви дается при поставлении в иподиакона. Анжело был очень застенчивым и чрезвычайно мягким по характеру. Его успехи в семинарии не были блестящими, но знания, полученные там, были прочными и глубокими. С четырнадцати лет, одетый в сутану, перейдя из семинарии для младших в семинарию для старших, он сильнее стал чувствовать удаление от мира. Его близкие и друзья в Сотто-иль-Монте увидели, что он прошел уже большой путь. К нему уже не обращаются на «ты», его называют «Дон Анжело». Однако этот семинарист не удаляется от товарищей и не разыгрывает из себя важную персону. Это были годы обучения, годы приобретения нового опыта. Он становится священником, соответствующим портрету, начертанному рукой монсеньора Монтини, который впоследствии станет его преемником на Римской кафедре. Священник — это человек Божий, а человек Божий тот, для кого жить — значит почитать Бога, искать Бога, ... изучать Бога, говорить с Богом, говорить о Боге, служить Богу... религиозный человек, святой человек,... посредник между Богом и людьми,... мост, представитель Бога пред людьми и людей перед Богом».[24]

Бергамскую семинарию Анжело заканчивает в 1900 году, после чего местный епископ направляет его в знаменитую римскую понтификальную семинарию (духовную академию в нашем значении) святого Аполлинария. Ректору Бергамской семинарии удалось получить для молодого Ронкалли стипендию Черазоли. (Примечание: Фламинио Черазоли, бергамец и римский каноник, основал в 18 веке в Риме учебную стипендию для своих земляков. Теперь она присуждается Римской папской семинарией).

Необходимо сказать несколько слов об учебном заведении, в которое был направлен Дон Анжело. Со всего света самые одаренные юноши направляются в Рим для завершения своего образования и получения ученых степеней. Из среды этих выпускников избираются епископы, кардиналы или, по крайней мере, руководители обширной организации, которую представляет из себя Католическая Церковь. «Для нее совершенно неважно, вышел ли священник из княжеской семьи или является сыном деревенского жителя, как Анжело Ронкалли, но она обязательно хочет, чтобы ответственные места в управлении доверялись тем, кто с ранней молодости формировался под сенью Ватикана».[25]

Направляясь в семинарию св. Аполлинария в Рим, молодой человек посетил почитаемые католиками места Ассизи и Лоретто. Впоследствии папа Иоанн XXIII, вспоминая о своем первом посещении Лоретто, рассказывал: «20 сентября 1900 года город был украшен множеством итальянских флагов: франкмасоны отмечали этот день, как победу над папством. Я очень удивился, когда увидел, что в соборе очень мало людей: ни единого мужчины, только несколько старых женщин... Закончив молиться, я последовал дальше через город, а мое платье священнослужителя явилось, когда я шел, объектом грубых насмешек и плоских шуток. Некоторые оскорбительные замечания были особенно злы... Могу вас заверить, что чувствовал я себя очень несчастным. Я не мог перенести этот позор и в тот же вечер написал в своем дневнике: «Пресвятая Дева Лореттская, я люблю и почитаю Тебя. Я обещаю сохранить свою веру в Тебя, когда буду семинаристом в Риме, но я, с сожалением, должен сказать Тебе, что Ты уже никогда не увидишь меня здесь».[26]

В 1900 году ректором Римской семинарии был монсеньор Бугарини, а каноническое право читал здесь монсеньор Евгений Пачелли (будущий папа Пий XII). Молодой Ронкалли с энтузиазмом принялся за учение, постепенно расстался он со своими крестьянскими привычками, ум и язык его стали более гибкими.

25 июня 1901 г. Анжело Ронкалли — баккалавр богословия и первый ученик по древнееврейскому языку. Однако на время ему пришлось прервать свое обучение: 30 ноября этого же года его призвали в армию. Военная служба, которую он проходил в 73 пехотном полку, находившемся в Бергамо, перенесла Анжело в среду ровесников, оставшихся в миру. Контакт с «мирскими» представителями его поколения явился для молодого семинариста источником пополнения житейского опыта. 31 мая 1902 года его производят в капралы, а 30 ноября — в сержанты. Но вот служба в армии закончена, и юноша может продолжать прерванную учебу. По возвращении в Рим Ронкалли назвал этот год службы «вавилонским пленением» и за десять дней, в декабре 1902 года, написал в своем «Дневнике» немало страниц, отражавших его чувства и размышления. «Я не знаю, на что похожа жизнь в казармах, — писал молодой семинарист, — меня бросает в дрожь одно воспоминание об этом. Сколько богохульства в этом месте... Какая грязь! Все это я увидел за год своей военной службы. Армия — это пульсирующий фонтан заразы, могущей залить целые города. Кто может надеяться выбраться из этого потока грязи без Божией на то помощи?... Я никогда не думал, что разумный человек может пасть так низко. И тем не менее, это факт... А священнослужители? О, Боже, я содрогаюсь при мысли, что даже среди них немало тех, кто позорит свое святое призвание» (видимо речь идет о семинаристах, служивших вместесРонкалли. М. Н.)... Сейчас уже ничто не удивляет меня: некоторые рассказы не производят на меня никакого впечатления, все мне ясно. Но как пречистый Иисус, о Ком сказано, что Он «пасет стадо Свое среди лилий», может мириться с подобным ужасным поведением даже со стороны Его собственных служителей и тем не менее снисходить до них и пребывать в их сердцах, не подвергая их наказанию... О, Господи Иисусе, я трепещу за самого себя».[27]

13 июня 1904 года Дон Анжело заканчивает занятия в семинарии святого Аполлинария и получает звание доктора за представленное сочинение по каноническому праву.

10 августа 1904 года исполняется заветная мечта Ронкалли — он становится священником. Хиротонию его совершал монсеньор Капетелли, носивший титул «Патриарха Константинопольского», в церкви Святой Марии Монте Санто на Пьяцца Дель Пополо (площади народа) в Риме. Ставленнику в это время было 23 года, а на следующий день он совершал свое первое богослужение у гробницы святого Петра в Ватикане. Об этом сообщили находившемуся в базилике папе Пию X. Папа подозвал к себе молодого священника и благословил его. Эта неожиданная встреча навсегда осталась в памяти Анжело Ронкалли.

Вскоре после этого он взял отпуск и отправился в Сотто-иль-Монте, где в середине месяца совершил свою первую торжественную мессу. Один житель деревни, который жив и теперь, вспоминает, что он слышал, как врач общины говорил Дону Анжело: «Вы станете папой». Предсказание было безусловно только любезным комплиментом, ибо в Италии друзья молодого священника очень часто желают ему стать обладателем папской тиары, но оно, как мы видим, сбылось.

Из изучаемых наук больше всего внимание Ронкалли привлекало к себе каноническое право. Для того, чтобы стать специалистом в этой области, он поступил в октябре 1904 года на факультет Канонического права Духовной академии святого Аполлинария. Но долго учиться ему не пришлось, так как он был назначен секретарем епископа Бергамского монсеньора Радини-Тедески, который оказал на молодого Ронкалли огромное влияние.

Несколько слов о епископе, сменившем на Бергамской кафедре монсеньора Гиндани, скончавшегося в октябре 1904 года. Радини-Тедески — старый графский род, происходящий из немецкой Швейцарии, как на это указывает их старое имя (тедеско—по-итальянски — немец). Джакомо Радини-Тедески родился в 1857 году в Пьяченце и приехал в Рим чтобы пройти курс наук в Грегорианском университете. Он получил степень доктора богословия в Генуе и с 1890 по 1896 г. г. работал в Государственном Секретариате, в «школе Рамполлы». Ему было доверено несколько почетных миссий, не носивших политического характера. Монсеньор Радини-Тедески был папским легатом в Вене и Париже, т. е. руководителем чрезвычайных делегаций, выражаясь дипломатическим языком. Каждый раз в поездках его сопровождал очень эрудированный миланский священник Ахилл Ратти, доктор богословия из Амвросианской Библиотеки, которому впоследствии суждено было стать папой Пием XI.

Радини-Тедески отказался от предложенных ему обязанностей нунция и был назначен каноником собора святого Петра для того, чтобы руководить деятельностью католических организаций, что более соответствовало его настроению и складу ума. В течение четырех лет он был в Риме, посещал провинции Лациум, Марки и Умбрию, организуя ассоциации, конгрессы и паломничества для того, чтобы пробудить католическую массу и побороть враждебность к Церкви общественного мнения. Будучи великолепным оратором, он не пропустил ни одного конгресса последних лет 19-го века. Есть сведения, что во время «юбилейного года» он принял участие приблизительно в 1300 конференциях в различных итальянских городах».[28]

29 января 1905 года в Сикстинской капелле молодой прелат Джакомо Радини-Тедески был хиротонисан во епископа. С принятием епископского сана кончалась его римская, скорее даже ватиканская, деятельность, так как он был назначен на Бергамскую кафедру. Это назначение было вызвано соображениями религиозной политики. Вначале епископа Радини-Тедески хотели направить в Палермское архиепископство, но папа не дал своего согласия; предложили Равенну, папа Пий X также воспротивился, не желая, чтобы новый епископ был обречен на бездействие в спокойной епархии. Он хотел видеть его в Бергамо, «поистине первой епархии в Италии по тем утешениям, которые она дает своему епископу», — эти слова были сказаны папой монсеньору Радини-Тедески для того, чтобы подчеркнуть особое значение, которое придается его назначению.

Епископская хиротония была совершена лично папой Пием X, что в то время было новшеством. Во время совершения таинства присутствовало несколько семинаристов и молодых священников, двое из которых были из Бергамо. Одного из них рекомендовали епископу в качестве секретаря — это был дон Анжело Ронкалли. Таким образом 9 апреля 1905 года дон Анжело возвратился в свой родной город Бергамо в качестве секретаря одного из наиболее видных итальянских епископов. В двадцать три года Анжело Ронкалли становится доверенным лицом, а позже и правой рукой епископа.

В знак благосклонности папа Пий X направил новому епископу послание, утверждающее его в качестве председателя по организации паломничеств в Лурд и Святую Землю. Более того, он проявил к нему особую любовь — папа дал новому епископу обещание, которое того смутило и которое он понял только в час своей смерти. Папа Пий X сказал ему, что как только он умрет сам, он придет за ним с тем, чтобы они были навеки вместе. В самом деле, через девять лет монсеньор Радини-Тедески скончался через два дня после кончины папы Пия X (22 августа 1914 года). Епископ в момент своей кончины посвятил в эту тайну своего верного секретаря, о чем пишет в своей книге дон Ронкалли[29].

Политическая обстановка того времени была довольно сложной. Антиклерикальное государство стремилось захватить последние территории, верные Римскому Престолу и находившиеся еще в руках папы. Ответной реакцией Ватикана было стремление создать на всем полуострове широкую сеть организаций, обществ, епархиальных и приходских комитетов для координации общественной деятельности. Вдохновителем этого движения был комитет «Дело Конгрессов» («Опера деи конгресси»).

У монсеньора Радини-Тедески были две основные заботы: усовершенствовать методы апостолата, создав «Католическое Действие» и продолжать быть инициатором социального католичества, колыбелью которого в Италии с XIX века был город Бергамо. Епископ Радини-Тедески готовился к напряженной борьбе и никогда не стремился ее избежать. Приведем несколько слов Дона Ронкалли, которые определяют характер Бергамского епископа: «В нем оставался своего рода военный дух, страстная любовь к борьбе на благо Церкви и папы. Он не любил войны «булавочных уколов», когда нужно было действовать, он предпочитал выстрелы пушек...».[30]

В 1909 году возникла оживленная полемика, когда епископ принял сторону бастующих рабочих. Дон Анжело был очевидцем этих событий и вспоминал о них следующее: «Когда в Раница разразилась забастовка, о которой столько говорилось, имя епископа, который сохранял сдержанность во время предыдущих аграрных волнений, появилось среди первых и самых щедрых подписчиков, озабоченных проблемой дать хлеб рабочим, отказавшимся от работы. Для многих такая позиция епископа казалась скандальной. Некоторые благонамеренные лица считали даже, что дело не могло быть поддержанным по единственной причине, что некоторые средства вызывали опасность перейти границы. Монсеньор Радини-Тедески отнюдь не придерживался этого мнения. Ставка, которую делали бастующие в Ранице, не являлась частным вопросом заработной платы или отдельных личностей, это был принцип и основной принцип свободы рабочей христианской организации перед лицом мощной организации капитала. Он считал, что, решительно принимая сторону бастующих, он делал в высшей степени христианское дело и, как он написал об этом, дело справедливости, любви и социального мира. Потому он не обращал внимания на критику в свой адрес и продолжал живо интересоваться бастующими, сожалея лишь о неизбежных потерях, которые следовало ожидать в этой битве, продолжавшейся пятьдесят дней».[31]Какова же была реакция Римского престола на такой поступок епископа? Ронкалли пишет: «Затем, как только осела пыль, поднятая в схватке, Святой Отец Пий X написал ему (епископу Радини-Тедески. М. Н.) собственноручное письмо, что было в его обычае, в котором говорилось: «Мы не можем относиться с неодобрением к мерам, которые вы сочли благоразумным принять, прекрасно зная условия, людей и обстоятельства».[32]

Епископ Радини-Тедески, занимавший в Риме в период понтификата папы Льва XIII кафедру христианской социологии и разделявший его взгляды на социальные проблемы, просто не мог занять другой позиции. В этой области бергамский епископ оказал решающее влияние на мировоззрение Ронкалли в его молодые годы. «Девять лет провел Анжело Ронкалли рядом с Радини-Тедески в качестве его секретаря и нет ничего удивительного, что он написал его биографию, как никто не сумел бы этого сделать: этот документ поныне сохраняет свою ценность для тех, кто хочет ознакомиться с мыслями, деятельностью и набожностью этого пастыря душ, сформировавшегося в атмосфере «Рерум новарум», которому Лев XIII доверил первую кафедру христианской социологии в папской Леонианской коллегии; а также для тех, кто желает познакомиться с миром так называемой современной христианской социальной программы. Возле этого епископа Ронкалли довелось провести лучшие годы своей молодости... Убеждение, что освобождение человека от экономического рабства не чуждо религии, получившее решительное подтверждение при Льве XIII, имело в лице Радини-Тедески последовательного проводника, а в лице Анжело Ронкалли — верного ученика».[33]

Не прошло еще и пяти лет с тех пор, как Анжело Ронкалли покинул близкую его сердцу семинарию в Бергамо, как он возвращается туда, по настоянию епископа, как преподаватель. Ему было поручено преподавать патрологию, апологетику и историю Церкви. Еще будучи в Риме, Анжело чувствовал склонность к этим предметам. С большим интересом читал он ветхие фолианты кардинала Барония, в которых видел мучения и героизм давно минувших времен. Читая эти книги, он делал из них соответствующие выписки, которые позволили ему впоследствии опубликовать небольшой труд, который был напечатан в 1908 году под названием «Кардинал Цезарь Бароний. В честь трехсотлетия со дня его кончины».

Работа при бергамском епископе и преподавание в семинарии позволили О. Ронкалли систематически заниматься историей родной епархии, постепенно расширяя предмет исследования и распространяя его на историю всех ломбардских епархий. Дон Анжело постоянно сопровождал своего епископа на архиерейские совещания и съезды ученых обществ в Милане, где его интерес к истории края питался богатейшими фондами Амброзианской библиотеки, директором которой в то время был монсеньор Ратти (впоследствии папа Пий XI). «Я ехал в Милан», — говорит сам Ронкалли, — сопровождая моего епископа, который должен был присутствовать на собраниях подготовительной комиссии 8-го местного собора. Заседания проходили в здании Архиепископии под председательством монсеньора А. Феррари, местного кардинала. В них принимали участие несколько прелатов. Для меня не было более интереснего занятия, чем знакомиться в долгие часы ожидания с очень богатыми архивами Архиепископии, в которых заключено столько еще не исследованных сокровищ по истории Миланского архиепископства и других епархий. Неожиданно взор мой остановился на собрании из тридцати девяти томов, написанных на пергаменте и имевших надпись: «Духовные архивы Бергамо». Я их бегло просмотрел и затем не один раз возвращался к ним. Какой приятный для меня сюрприз! Я нашел в них очень обильные и интересные документы о церкви Бергамо в самое характерное время обновления ее религиозной жизни тотчас после Тридентского собора в пылком рвении католической контрреформации».[34]Монсеньор Ратти, к которому обратился за советом молодой Ронкалли, рекомендовал ему серьезно заняться этим вопросом. Таким образом, в стенах знаменитой библиотеки возникла дружба между двумя будущими папами. Ронкалли своими дарованиями, кругозором, энтузиазмом и научной добросовестностью произвел большое впечатление на монсеньора Ратти. Внимательное отношение влиятельного монсеньора к молодому священнику и к его трудам превратилось в постоянную отеческую заботу о нем и это обстоятельство сыграло немалую роль в судьбе будущего папы Иоанна XXIII.

Первым из трудов Ронкалли, привлекшим к себе широкое внимание, была биография его правящего архиерея и руководителя монсеньора Радини-Тедески, принадлежавшего (как указывалось ранее) к старинному графскому роду, из которого на церковно-литературном поприще выдвинулся в свое время доминиканец Томазо Радини-Тедески (бывший в 15-м веке, то есть в эпоху расцвета итальянского гуманизма, известным исследователем учения Аристотеля). В связи с этим можно еще раз отметить, что влияние гуманистической традиции итальянского Ренессанса наложило несомненный отпечаток на мировоззрение Ронкалли и на его научно-литературное творчество. И этому, конечно, могло лишь способствовать общение и сотрудничество его с монсеньором Ратти, видным знатоком и ценителем Возрождения во всех его аспектах.

Забегая несколько вперед, следует сказать, что Ронкалли, увлекшись историей северных итальянских епархий, посвятил свыше 40 лет своей жизни научной обработке и систематизации имевшихся в его распоряжении документов. Его история включает много новых данных о деятельности архиепископа Миланского Карло Борромео (причисленного Римской Церковью к лику святых), с именем которого связана церковная история не только Италии, но и Швейцарии XVI века[35]. Впрочем, труд этот, охватывая совокупность исторических фактов и общественных явлений — культурных, социальных и экономических — выходит за пределы собственно церковной истории. При чтении некоторых всеми забытых рукописей перед Доном Ронкалли как бы открывалась завеса, отделявшая минувшие годы. Перед его глазами проходили вопросы, свидетельства, нотариальные акты, юридические споры и даже анонимные информации усердных шпионов. Исследуя некоторые старые институты Бергамской церкви, он сделал вывод, на основании документов, о происхождении «Католического Действия», за которое он боролся сам. Очень часто считали, что истоки итальянского «Католического Действия» следует искать в тайных братствах иезуита Диссбаха второй половины 18-го века и что в Италии оно было насаждено только недавно, по примеру некоторых трансальпийских стран. Отец Анжело Ронкалли пришел к совершенно иному выводу. Он установил средневековое происхождение «Благотворительной Ассоциации», созданной католиками Бергамо, которая явилась прообразом современного «Католического Действия». Эти выводы были опубликованы им в 1912 году[36]. Труды отца Ронкалли утвердили его авторитет в международных научных кругах, у него завязались дружественные и деловые связи с большим числом ученых различных стран и направлений.

Будучи личным секретарем епископа Радини-Тедески, отец Ронкалли научился прежде всего управлению епархией. Исполняя свои административные обязанности, он приобрел искусство руководить людьми. Однако епископ стремился подготовить отца Анжело к пастырскому служению и потому направил внимание молодого священника к «апостолату мирян» (т. е. участию мирян в миссионерской и просветительной работе) и к социальным проблемам. Здесь отец Ронкалли познакомился с крупной фигурой итальянского католичества, профессором Редзара, одним из бергамских пионеров социального католичества. Это была значительная личность в итальянской политике перед первой мировой войной.

В 1904 году впервые после 1870 г. папа по своей личной инициативе снял запрет с итальянских католиков являться на выборы[37]. В 1913 году молодой священник Ронкалли подписал памятную записку, направленную папе профессором Редзара, в которой была выражена просьба, «чтобы на выборах баллотировались католические кандидаты, либеральные в социальном отношении и твердо придерживающиеся своих доктрин»[38], что вызвало резкую реакцию в либеральной и консервативной среде и заставило монсеньора Радини-Тедески предпринять некоторые шаги в Риме для того, чтобы защитить своего молодого секретаря-ученика. Это событие накладывает еще один штрих на портрет будущего папы.

Опытный социолог и организатор епископ Бергамский одобрил и поддержал программу, выработанную избирательной комиссией, в которой Дон Анжело Ронкалли заседал отныне рядом с Редзара. Однако эта, скорее светская сторона его служения, дополнялась священническими занятиями в студенческой среде. Молодой священник выполнял обязанности духовника учащейся молодежи. Кроме того, он организовал в Бергамо дом студентов, первый в Италии. Студенты с увлечением посещали этот центр, разместившийся в старинном дворце Марензи. Отец Ронкалли читал также общеобразовательные религиозные лекции для учащихся педагогических училищ. Читал он лекции и в народном университете и организовал первые кружки для молодых девушек. По окончании первой мировой войны эта его деятельность получает официальное признание, и священник Ронкалли становится главным духовником преподавателей итальянских университетов.

В середине 1914 года монсеньор Радини-Тедески посетил Рим. По возвращении в Бергамо изнурявшая его болезнь обострилась. Вскоре жизнь епископа оборвалась. Дон Анжело держал его на своих руках, когда он испускал последний вздох, молясь о мире среди людей. Мировая война уже началась. Это было 22 августа 1914 года.

24 мая 1915 г. Ронкалли получил приказ о мобилизации. Он вернулся в старый дом Сотто-иль-Монте для того, чтобы попрощаться со своим отцом, матерью и братьями. Оттуда Анжело прибыл в Милан, в военный госпиталь святого Амвросия и переменил там духовную одежду на форму сержанта. Начальство отправило его обратно в Бергамо, где были оборудованы военные госпитали. Он уделял много времени раненым и часто проводил целые ночи у изголовья искалеченных солдат, стонавших от страданий и отчаяния. В течение четырех лет он переходил из одного госпиталя в другой, вначале как сержант-санитар, а с 1916 года как духовник. Дон Анжело вглядывался в лица раненых и проникал еще глубже в сердца тех, кто не мог освободиться от воспоминания ужасных сцен кровавой бойни. Может быть именно здесь и было прочно закреплено то настроение, проистекавшее из кроткого и мирного духа Анжело Ронкалли, которое потом станет практической деятельностью папы-миротворца. Прерываемые хрипами исповеди, которые он слышал, проходя между рядами больничных коек, открывали ему жизненную правду в значительно большей степени, чем это делали прочитанные книги.

И все же книги были для отца Анжело большой поддержкой. Когда у него было время и силы, он работал над биографией монсеньора Радини-Тедески. Священник Ронкалли согласился на чтение лекций научной апологетики в семинариях, предназначенных для учащихся старших курсов, но они уходили один за другим на фронт и весной его лекции слушало лишь несколько молодых людей.

Наконец наступил мир. Закончились военные испытания, которые не только наложили определенный отпечаток на душу Дона Анжело, но и нанесли тяжелый урон его семье: пятеро братьев Ронкалли не вернулись с полей сражения.

После войны он становится почетным каноником Бергамского кафедрального собора и директором студенческого дома, продолжая заниматься педагогической и общественной деятельностью.

Монсеньор Ратти, как папский нунций в Варшаве, приобрел в годы после первой мировой войны значительное влияние на дипломатию Ватикана, и с мнениями его считались в Государственном Секретариате. Будучи уже кардиналом и архиепископом Миланским, он обратил внимание папы Бенедикта XV на отца Ронкалли и рекомендовал привлечь его к дипломатической работе. В июне 1921 г, за несколько месяцев до своей смерти, папа Бенедикт XV призвал о. Анжело Ронкалли в Конгрегацию пропаганды веры, своего рода папское министерство для управления миссиями. Он намеревался сделать его инициатором реформы организации «Пропаганды веры», учреждения французского по своему происхождению.

Эта организация, основанная в 1822 году в Лионе Полиной Жарико, осуществляла сбор денежных средств для поддержки миссионеров. Несмотря на то, что она распространилась по всей Европе и Америке, она оставалась под французским управлением. Руководство осуществляли «Советы», находившиеся в Париже и Лионе. Во время войны 1914-1918 г. г. национальный характер этой организации вызвал очень серьезные затруднения. Было невозможно сосредоточить во Франции пожертвования католиков Германии и Австрии, стран, находившихся в состоянии войны с Францией. Соединенные Штаты, становившиеся державой со все более и более значительным католическим населением, с трудом мирились с тем, что приходилось давать деньги через европейскую посредническую организацию, которая должна была носить всемирный характер. Некоторые епископы-миссионеры также были недовольны тем, что им приходилось давать финансовый отчет светским советам. Папа Бенедикт XV, почувствовав, что «колеса столь необходимой организации начинают скрипеть», решил реорганизовать ее на более широких основах. Сделать это поручалось отцу Анжело Ронкалли. Приступая к своим новым обязанностям, он получил почетный титул — «личный прелат Его Святеишества».[39]

Новый монсеньор сыграл в исполнении этого деликатного поручения решающую роль. Прежде всего он реформировал организацию «Пропаганда веры» на местах. В Италии имелось несколько региональных организаций, которые слились в один национальный центр, председателем которого стал монсеньор Ронкалли. Папа Бенедикт XV поставил своей целью преобразовать «Пропаганду веры» в единый папский юридический институт. Под руководством кардинала Ван Россума, префекта Конгрегации «Пропаганда веры», группа прелатов, с которой сотрудничал отец Ронкалли, подготовила текст этого решения. Однако 22 января 1922 года папа Бенедикт XV скончался. После некоторых колебаний его преемник папа Пий XI опубликовал этот текст — это было моту проприо «Романорум Понтификум». Центральным местопребыванием организации, ставшей папской, был определен Рим.

С этого момента организацией «Пропаганда веры» стал руководить генеральный совет, избираемый папой и состоящий из представителей различных национальностей. Французская общественность, в том числе и правительственные круги, которые прежде даже не знали о существовании этой организации, приняли новость с неудовольствием, несмотря на то, что папа Пий XI принял меры предосторожности, согласно которым было указано пожаловать французам особое право участия в новом генеральном совете. Это недовольство исчезло очень быстро благодаря значительным успехам преобразованной организации, первыми шагами которой руководил монсеньор Ронкалли. После своего назначения членом совета, он принял участие в редактировании новых положений. Для посещения национальных центров организации он предпринял большую поездку по Европе. В 1923-1924 г. г. Ронкалли побывал в Лионе, Париже, Брюсселе и Мюнхене. Новая папская организация быстро завоевала популярность в католическом мире.[40]

Четыре года, проведенные в Риме в здании на площади Испании, где находилась Конгрегация «Пропаганда веры», и поездки по столичным городам Европы дали возможность будущему папе получить полное представление о проблемах миссионерства. Одновременно в самом Риме он продолжал интенсивную пастырскую деятельность, произнося проповеди, исповедуя, знакомясь и сближаясьсуниверситетской средой и интеллигенцией столицы. Монсеньор Анжело Ронкалли всегда стремился совмещать обязанности пастыря с административными обязанностями в Церкви.

В ноябре 1924 года монсеньор Ронкалли назначается на кафедру патрологии папского Атенеума в Латране. В начале 1925 г. ему было поручено участие в комитете по проведению юбилейного «святого года». Руководя созданием миссионерской выставки, отец Ронкалли находился в постоянном контакте с прессой очень многих стран, ибо выставка вызвала большой интерес среди журналистов и особенно среди ученых. Папа, наблюдавший за ходом подготовительных работ, убедился в том, что бывший исследователь миланских архивов трудится с тем же прилежанием и с тем же практическим подходом, что и в прежние годы.

3 марта 1925 г. монсеньор Ронкалли назначается апостольским визитатором в Болгарии с возведением его в сан епископа, которому папа присвоил титул архиепископа Ареополийского (от Раббат-Моавит, у подножия горы Абарим в Палестине, на востоке от Мертвого моря). Епископскую хиротонию монсеньора Ронкалли совершил секретарь Восточной конгрегации кардинал Таччи 19 марта 1925 года, в день святого Иосифа, в храме святых Амвросия и Карла в Риме. В это же время монсеньор Анжело Ронкалли избрал свой епископский девиз, которому он следовал всю жизнь: «Послушание и мир».

Ко времени приезда в Болгарию Преосвященного Ронкалли внутриполитическое положение этой страны было довольно сложным. 12 апреля 1925 г. автомашина, в которой ехал болгарский царь Борис III со своими приближенными, была обстреляна неизвестными лицами. Три сопровождавших царя лица упали замертво, но Борису удалось избежать пули. 16 апреля в Великую Пятницу в кафедральном соборе св. Недели состоялась заупокойная служба по убитым. Под огромным куполом собора выстроились в ряд члены правительства. Борис III должен был прибытьсминуты на минуту. Вокруг собора были стянуты вооруженные до зубов полицейские части. «Погребальная служба несколько задерживается, так как короля еще нет. Министры слегка нервничают и начинают шопотом переговариваться... и в это время стены собора содрагаются от ужасного взрыва. Это разорвалась бомба весом в 100 килограммов на том месте, где стояли члены правительства. Лавина камней и штукатурки обрушилась на головы 250 человек... Наступили мрачные дни репрессий...».[41]Сложность политической ситуации усугублялась тем, что из войны Болгария вышла побежденной. Часть ее территории отошла к Греции, Югославии и Турции. Около 400.000 болгар, живших на границесТурцией, вынуждены были бежать из этих опасных мест и искать себе пристанища в глубине страны. Эти почти полмиллиона беженцев легли тяжким бременем на и без того шаткий финансовый бюджет Болгарии. В числе этих беженцев было много католиков.

Апостольский визитатор должен был совершить поездку в Болгариюсинспекционными целями и разобраться на месте в запутанном положении болгарских католиков западного и восточного обрядов, которое возникло после подписания соглашения в Нейи. Эта поездка должна была служить объединению католиков Болгарии, ибо время было смутное, и католицизм в этой стране переживал серьезный кризис. Болгарские католики были поручены заботам двух апостольских викариев, юридикция одного из которых распространялась на Македонию, а другого — на Фракию. Изменив границы в результате передачи некоторых территорий Греции и Румынии, «соглашение Нейи» породило новые проблемы, ибо границы церковной юрисдикции не стали совпадать с политическими границами. Более того, многие католики восточного обряда покинули территорию Фракии и Македонии и изменили свое местожительство из-за создания новых границ. Необходимо было обеспечить их защиту и преобразовать церковную администрацию. Как видно из официального доклада, представленного монсеньором Ронкалли папе Пию XI во время короткого пребывания в Риме, имелось 45.000 болгарских католиков обоих обрядов. Через три-четыре года их стало 47.000. Католики западного обряда в основном принадлежали к «Паулинскому» обряду (армянского толка) и образовали Никопольскую епархию, находясь в непосредственном подчинении у Святейшего Престола и у апостольского Софийско-Филиппопольского викариата, где их было приблизительно 40.000; в основном это были семьи уроженцев Фракии и Македонии. Другие болгарские католики восточного обряда находились в юридикции апостольского администратора[42]. Монсеньор Ронкалли решил дать восточным католикам собственную иерархию. Благодаря его усилиям Рим учредил в 1926 году Софийский экзархат. На эту должность было предложено назначить молодого священника Кирилла Куртева, который прибыл в Рим, где и было совершено его архиерейское рукоположение.

Учредив епархию византийского обряда, архиепископ Ронкалли обратил свое внимание на необходимость подготовки для нее священнослужителей и основал семинарию, первую на территории Болгарии, руководить которой было поручено Обществу Иисуса.

Успехи апостольского визитатора были оценены в Риме и там сочли полезным придать миссии, которая должна была быть только временной, постоянный характер. Апостольский визитатор был назначен апостольским делегатом в Болгарии[43]. Таким образом монсеньор Ронкалли стал первым представителем папского престола в этой стране. Несмотря на первый успех, апостольский делегат, благодаря врожденному реализму, понял, что осуществление более широких мероприятий сопряжено с чрезвычайными трудностями. Начиная с 1923 года завязались первые контакты между Софией и Римом. Представитель царя Бориса поехал в Рим. После его поездки пошли слухи о возможности заключения конкордата. В 1924 году монсеньор Евгений Тиссеран предпринял поездку в Болгарию, где он встретился с православным митрополитом Стефаном[44]. Это и была еще одна из причин назначения Ронкалли в Болгарию. Ознакомившись с обстановкой на месте, апостольский делегат понял, что это были только разговоры, которые так и не приняли никакой определенной формы.

В 1930 году апостолький делегат оказался в довольно затруднительном положении, из которого он вышел только благодаря своим способностям дипломата. Болгарский царь Борис женился на принцессе Иоанне Савойской, дочери итальянского короля Виктора-Эммануила III. Папа дал согласие на этот брак, без которого итальянская королевская чета не могла бы выдать свою дочь за православного, при условии, что венчание будет совершено по католическому обряду и что дети брачущихся будут крещены в Римской Церкви. Царь Борис дал подписку, хотя это и противоречило обычаям страны. Бракосочетание состоялось 25 октября в Ассизи в соборе святого Франциска. Однако, вернувшись в Болгарию, молодежены венчались вторично по православному обряду в соборе св. Александра Невского в г. Софии. Через полтора года 13 января 1933 года у царской четы родилась дочь, которую окрестили в православном храме. Апостолический делегат передал первый протест, составленный «со всей должной вежливостью», по поводу крещения принцессы Марии-Луизы[45]. Такое развитие событий должны были предвидеть в Ватикане, но Государственный секретариат занял непримиримую позицию. Тонкая дипломатия Ронкалли позволила уладить дело без излишних инцидентов и без разрыва дипломатических сношений. За годы, которые архиепископ Ареополийский провел в Болгарии, он укрепил отношения католиков с Римом и развил деятельность католических организаций обоих обрядов. Монсеньору Ронкалли удалось до конца своей миссии сохранить дружеские отношения с болгарским царем и завоевать уважение со стороны православного духовенства, заложив этим основы многочисленных экуменических связей, которые, начиная с этого времени, станут характерными для его деятельности. (У архиепископа Ронкалли было близкое знакомство и дружественные отношения и с русским архиепископом Серафимом (Соболевым), жившим и скончавшимся в Софии).

За десять лет пребывания в Болгарии монсеньор Ронкалли изучил болгарский и древне-славянский языки, а также русский язык. Будучи по научному складу историком, он много занимался древне-славянской письменностью и славянской культурой вообще и приобрел большие познания по истории православия в богослужебном и культурно-бытовом отношениях, довольно свободно читал и немного говорил по-русски.

Пребывание монсеньора Ронкалли среди православных дало ему возможность приобрести опыт, которого не имел ни один из его предшественников на Римской кафедре. (Он был первым апостольским делегатом в Болгарии после тысячелетнего перерыва).

В 1934 году газета «Пополо д’Италия» торжественно объявила, что архиепископ Ронкалли будет направлен нунцием в Бухарест, чтобы сменить монсеньора Дольчи, который возводился в кардинальское достоинство и возвращался в курию в Рим. Даже в Бухаресте эта весть была воспринята серьезно. Подобное перемещение в Румынию означало бы не только повышение, но и явилось бы актом папского доверия к нему. Однако такого жеста не последовало. В Бухарест отправился монсеньор Валерио Валери — соученик мосеньора Ронкалли по Римской семинарии, которому странным образом было суждено обходить его в дипломатической карьере, за исключением самого последнего этапа. Быть свидетелем широко разрекламированного назначения, а потом лишиться его — обычно унизительно. В письме Дону Карло Маринелли от 18 мая 1933 года архиепископ Ронкалли с некоторой горечью писал: «Прошу простить меня за то, что я задержался с ответом. Вопреки тому, что на первый взгляд может показаться, я, как ослик, постоянно запряженный в тележку, везу немного, но работаю всегда».[46]

24 ноября 1934 года он был назначен апостольским делегатом в Турции и Греции,спостоянным пребыванием в Стамбуле.

25 декабря этого же года монсеньор Ронкалли обратился с последним Рождественским посланием к болгарским католикам в соборе отцов капуцинов в Софии. В нем он как бы подводит итог своему десятилетнему пребыванию в гостеприимной Болгарии. С первых строк этого послания чувствуется тревога, которую архиепископ Ареополийский испытывает при виде военных туч, сгущающихся над миром. (27 февраля 1933 г. — пожар в Рейхстаге; 23 марта — вся власть в Германии переходит к Гитлеру; Германия предупреждает о своем выходе из Лиги Наций).

«Я рад, — говорил он, — что мой отъезд с этой болгарской земли, где я провел десять лет, на протяжении которых Бог осыпал мою душу самыми ценными благословениями, совпадает с рождественскими торжествами: я счастлив также, что по случаю этих праздников могу обратиться к вам с приветствием, которое я оставляю вам, желая чтобы оно стало вечным напоминанием о моем отъезде». «Pax hominibus bonae voluntatis» — мир людям доброй воли. Так я, приветствуя вас, говорю: «Да, мир, братья, мир, мир!... посланный к вам, кем мог быть я среди вас, как не homo bonus et pacificus, человеком добрым и другом мира... Позвольте мне, дорогие братья, заверить вас, что этот путь прекрасный, и пригласить вас пожелать сегодня, когда освещает нас свет Вифлеема, всегда следовать этим путем».[47]

Коснувшись международных отношений, архиепископ Ронкалли отметил, что «общая ориентация в мире тревожна и угрожающа» и призвал всех своих слушателей «оставаться верными сторонниками мира Вифлеемского, который есть мир Христа». «Пусть никогда не будет у нас недостатка, — восклицал он, — в доброй воле. Когда она существует, Бог дает все».[48]

Вспоминая о своих контактах с православными в Болгарии, монсеньор Ронкалли говорит:«Здесь, перед вами и алтарем, мне приятно признать, что болгарский народ от своих самых высоких представителей до самых скромных народных масс всегда проявлял в отношении меня признаки уважения, внимания и любви. Эти чувства всегда переполняли меня радостью. Я всегда буду готов во всех обстоятельствах засвидетельствовать это повсюду, где бы я ни был, и перед любым собеседником».[49]

Обращаясь к православным, архиепископ Ронкалли указывает на причину, разделяющую их с католиками, и по-своему видит ее в неправильном понимании православными «одного из основных пунктов учения Христа, сообщаемого нам в Евангелии, то есть, союза всех верующих Церкви Христовой с Преемником князя апостолов».[50]Здесь нужно заметить, что слова «князь апостолов» не выражают католического учения о примате, это наименование может соответствовать православному наименованию «Первоверховный». Слова «Князь апостолов» относятся к апостолам Петру и Павлу одинаково. Выразив свою скорбь по поводу церковного разделения, Преосвященный Ронкалли высказал надежду, что «должен, наконец, настать день, когда будет только одна паства и только один пастырь, ибо так хочет Иисус Христос».[51]По словам оратора, прискорбное разделение никогда не мешало ему относиться с любовью к православным братьям: «мое отношение... дает мне искреннюю уверенность, что я доказал всем, что также люблю их (православных. М. Н.) во Господе, той братской, глубокой и искренней любовью, которой учит нас Евангелие». Замечательно по своей сердечности следующее высказывание архиепископа Ронкалли: «По традиции, до сих пор сохранившейся в католической Ирландии, в ночь на Рождество в окне каждого дома ставят свет, чтобы предупредить Иосифа и Марию, которые могут пройти там ночью в поисках убежица, что здесь живет семья, которая ждет их у очага и у стола, уставленного дарами Божиими. Дорогие братья, никто не ведает путей будущего! Повсюду, где бы я ни был в мире, если кто-либо из Болгарии пройдет возле моего дома ночью в страхе, он найдет в моем окне зажженный свет. Стучи, стучи в дверь! Я не спрошу тебя, католик ты или нет (для того времени это высказывание католического архиепископа и официального лица означало очень многое. М. Н.), брат из Болгарии, входи просто! Тебя встретят две братские руки, горячее сердце друга радостно встретит тебя».[52]

Пребывание в Болгарии оставило в душе будущего папы самые светлые воспоминания. При расставании архиепископ Ронкалли говорил: «Отправляясь к новому месту, я увожуссобой драгоценную память о Болгарии. Я просил Святого Отца заменить мой архиепископский титул на титул восхитительного места, истинно жемчужины Болгарии. Отныне я уже не буду носить титул архиепископа Ареополийского, а буду называться архиепископом Месемврийским»[53](Мессемврия или ныне Несерб — город в Болгарии на берегу Черного моря).

Назначив монсеньора Ронкалли апостольским делегатом в Турции и Греции, Ватикан поручил ему инспектировать там все католические общины. Одновременно он был назначен апостольским викарием в Константинополе (т. е., стал администратором католиков Стамбула).

Положение, в которое попал архиепископ Месемврийский было более сложным, чем в Софии. Греция вносила серьезные трудности в европейскую политику. В результате вмешательства Лиги Наций, она должна была эвакуировать Петрич, пограничныйсБолгарией город. Греция опасалась усиления соседней с ней Болгарии, которая, по-видимому, заключила военный союз с Италией (не случаен и брак Болгарского царя Бориса с дочерью итальянского короля). В феврале 1934 организовалась «Балканская Антанта», острие которой направлено было против Болгарии. Греки, вполне естественно, должны были быть обеспокоены странным выбором Ватикана, который направлял в Афины апостольского делегата, представлявшего его в Софии.

Положение архиепископа Ронкалли еще более осложнялось тем, что он был назначен одновременно в Константинополь именно в тот момент, когда происходило огромное перемещение населения, согласно Локарнскому и Анкарскому соглашениям, предусматривающим выезд более одного миллиона греков из Турции и одного миллиона турок из Греции. Принудительное перемещение влекло за собой религиозные последствия, так как среди репатриантов из Константинополя и из Анатолии было некоторое количество греко-католиков, привыкших из поколения в поколение жить в единственной зависимости от своего епископа в Оттоманской империи. Прибытие группы католиков, извлеченных из этнической мозаики Турции и попадающих в православное окружение, вызывало большие опасения. И это было вполне понятно. С конца XIX века в Афинах находился католический собор для католиков, купцов из Венеции, Генуи, Пизы и Амальфи, которые обосновывались в течение веков на греческом архипелаге. Будучи итальянцами по своему происхождению, они сохранили только свои имена и латинский обряд. Эти люди не отличались ничем от греков, и подлинные греки считали их малозначительным этническим меньшинством (т. к. их насчитывалось только несколько тысяч). Их присутствие не тревожило православное население. Теперь же наоборот, католический собор, предназначенный для репатриированных греков византийского обряда, рассматривался как клин, который пытаются вбить в греческое единство, основанное на древнем православии. Еще более опасными показались «латинские» начальные и средние школы, основанные во второй половине XIX века, когда им не придавали особо важного значения. Попытки правительства установить с Ватиканом дипломатические отношения вызывали раздражение среди общественности страны.

Монсеньор Ронкалли поселился вначале в Константинополе, затем устроился в Афинах, в маленьком особнячке на улице Гомера. Свою резиденцию он покидал лишь для того, чтобы посетить католические учреждения, причем во время этих визитов всегда совершались богослужения. Общительному и в то же время сдержанному апостольскому делегату удалось рассеять недоверие православных греков.

В 1927 году группа православных мирян основала журнал «Зои» (жизнь), с целью оживления религиозных институтов в Греции. В результате этого произошли значительные сдвиги в сфере благотворительности. Архиепископ Ронкалли выражал свое восхищение тем, что в Греции происходит усовершенствование апостолата мирян и одобрял то, что это движение не ограничивается лишь традиционной благотворительной деятельностью, но вносит свежую струю в культурную жизнь общества.[54]

В годы войны (1939-1945 г. г.), трагические для Греции (как, впрочем, и для других оккупированных Германией стран), особенно сильно проявилась душевная доброта архиепископа Мессемврийского. С большими трудностями ему удавалось доставать продукты питания, медикаменты и одежду для греческого населения. По просьбе политических деятелей и высшего духовенства Православной Церкви он направился в Рим, чтобы попросить ходатайства Ватикана перед Германией и Италией о смягчении блокады Греции. В результате достигнутого соглашения Красный Крест и папские организации по оказанию помощи могли направлять, несмотря на блокаду, продукты для населения. Следует попутно отметить тот факт, что уже после избрания Иоанна XXIII на Римский престол, газета «Катимерини» опубликовала статью, посвященную благотворительной деятельности нового папы во время оккупации Греции. Апостолический делегат также твердо выступил в защиту еврейского населения, которое подвергалось страшной угрозе в результате политики истребления, проводимой нацистами на захваченных ими территориях. Он заступался за евреев с дальновидным благоразумием и воспрепятствовал высылке многих из них. Будучи уже папой, Ронкалли получил поздравительную телеграмму от главного раввина из Иерусалима, в которой тот выражал свою признательность за услуги, оказанные во время войны еврейскому населению.

Однако основной задачей апостолического делегата была защита прав католиков восточного обряда, которых здесь насчитывалось около двух тысяч. Он был твердо уверен, что опасения православных окажутся неосновательными, ибо построение собора византийского обряда не преследовало прозелитских целей и не было попыткой внести разделение в церковную жизнь Греции. Разумная сдержанность и авторитет архиепископа Ронкалли способствовали устранению атмосферы недоверия и подозрительности.

Находясь в Грецци, монсеньор Ронкалли оказал помощь приблизительно трем тысячам армян. Он принял активное участие в урегулировании их религиозного положения, проявлял большую деликатность в этом вопросе.

С большими трудностями встретился апостольский делегат и в Турции. Кемаль Ататюрк решил силой преобразовать старую Оттоманскую империю. Он считал, что радикальная секуляризация является одним из условий, необходимых для рождения новой Турции. Упразднив ношение духовного платья для священнослужителей всех вероисповеданий, распустив мусульманские объединения монашеского типа (дервиши), практически запретив мусульманские богословские учебные заведения, он вовсе не был расположен поощрять католицизм, который к тому же носил характер религии, совершенно чуждой национальной традиции и до сих пор защищавшейся в Оттоманской империи только силой западных держав. Правда, местные условия позволяли апостольскому делегату поддерживать контакт с правительством для того, чтобы вести личные или официальные переговоры. Политика Ататюрка заключалась в неукоснительном осуществлении программы «младотурок». Президент новой республики желал основать современное национальное государство, освободив его от тысячелетней восточной традиции. В Турции не стало ни фесок, ни арабского алфавита, ни пятницы, предназначенной Кораном для молитвы, ни магометанского календаря, ни полигамии. В стране был введен Кодекс швейцарского гражданского права. Новые школьные законы, бесплатное и обязательное начальное образование были направлены на борьбу с неграмотностью. За десять лет она снизилась с 93% до 63%. Все школы, находившиеся в ведении католических орденов, были закрыты. В Конституции 1928 г. государство объявило себя «агностическим», заявив, что это поможет ему быть беспристрастным по отношению ко всем религиям.

Ронкалли прибыл в Стамбул как частное лицо и был встречен только секретарем делегатуры. Скрупулезный в смысле соблюдения законов, он сразу же дал знать полиции о дне своего прибытия. Апостольский делегат не был аккредитован при правительстве, поэтому не могло быть и речи об установлении официальных дипломатических контактов; даже частные шаги его требовали осторожности и такта. «Поскольку в этой стране дождь льет как из ведра, мне приходится оставаться в своих четырех стенах, оставляя все задуманное своему собственному течению»[55], — писал он 20 декабря 1934 г. в письме епископу Бергамскому монсеньору Бернареджи, с которым его связывала настоящая дружба.

С самого начала своей деятельности монсеньор Ронкалли сумел снискать расположение правительства и общественного мнения своим терпеливым спокойствием, выдержкой, благоразумием, доброжелательством и, что не менее важно, своим реалистическим подходом к окружающей действительности. Примером последнего может служить следующий эпизод. Приехав в Константинополь, он пошел однажды вечером в одну из латинских церквей, находившуюся недалеко от его резиденции. По окончании богослужения монсеньор Ронкалли услышал, что кто-то из сидевших на скамье молился по-французски. Он спросил, отчего верующие употребляют иностранный язык? Ему ответили, что это старый обычай и французский язык распространен на всем Востоке. «В таком случае нужно перевести эти молитвы на турецкий язык», — заметил он. Вскоре апостольский делегат пригласил к себе компетентное лицо, объяснил ему смысл молитв и некоторые наиболее трудные места в них и заказал отпечатать новый текст. В следующее воскресенье раздали листки с напечатанным текстом и молитва была совершена на национальном языке, на том языке, который в эпоху Ататюрка заменил собой арабский, употребляемый муэдзинами при богослужениях. Такое «понимание» ватиканского дипломата встретило положительный отклик со стороны Правительства.

В одной из бесед турецкий государственный секретарь Нумат Рифат Менеменоглу заверил апостольского делегата в добром отношении к нему турецкого правительства: «Хотя мы, — как он говорил, — не уважаем институты, которые отношения между нами — правительством — и духовным управлением подчиняют власти несомненно почитаемой, но нам чуждой». На что делегат Ронкалли ответил: «Я понимаю. Однако это не мешает данной духовной власти радоваться подъему Турции и обнаруживать в вашей новой конституции основные черты христианства, хотя с нерелигиозным духом, с помощью которого они осуществляются, она не может согласиться. Светский характер государства является одним из наших основных принципов и является гарантией нашей свободы, — продолжал архиепископ Ронкалли. — Для Церкви ничто не является столь чуждым, как желание ограничить этот принцип. Однако я оптимист. Я всегда больше забочусь о том, что является общим, чем о том, что разделяет. Поскольку у нас такая же точка зрения на принцип естественного права, мы могли бы идти некоторое время вместе. Но кроме всего прочего, необходимо доверие. Мы уже сделали несколько шагов: турецкий язык проник в Церковь!»[56]

В результате того, что в годы второй мировой войны Турция осталась нейтральной, в ней произошел некоторый экономический подъем, но одновременно она превратилась в место оживленной деятельности дипломатов и разведок ряда стран. Представители воюющих сторон следили за апостольским делегатом, интересуясь тем, кому он отдает свое предпочтение, и монсеньору Ронкалли приходилось быть очень гибким, чтобы удержаться в добрых отношениях со всеми[57]. Биограф папы Иоанна XXIII пишет: «Труднейшей задачей была для него необходимость маскировать свои чувства веселой любезностью, чтобы не потерять доверия немецких дипломатов, каковое было необходимо для получения сведений о союзнических военнопленных, вывезенных на территорию рейха. Раз только Ронкалли воспылал гневом. Когда Германия объявила войну Советскому Союзу, посол третьего рейха Франц фон Папен пришел к нему с вопросом, нельзя ли сейчас, когда его страна борется с атеистическими коммунистами, повлиять на папу, чтобы тот оказал немцам моральную поддержку. Архиепископ Ронкалли покраснел, его голубые глаза засверкали необычным огнем гнева. «А что, — сказал он, — с теми миллионами евреев, которых ваши соотечественники убивают в Польше и Германии?»[58]

Деятельность дипломата не отрывала его и от пастырских обязанностей, к которым архиепископ Месемврийский подходил вдумчиво и серьезно. За время пребывания в Турции ему удалось внутренне сплотить латинские общины этой страны.

22 ноября 1944 г., незадолго до Рождества Христова, монсеньор Ронкалли получил шифрованную телеграмму из Ватикана. Расшифровав ее, он прочитал следующее: Приезжайте немедленно. Назначены нунцием в Париж. Тардини». Таким образом после двадцати лет, прожитых на Востоке в постоянных контактах с Православием, он возвращался в Западную Европу.

В письме, адресованном другу, новый нунций с юмором, всегда присущим ему, писал: «Где недостает лошадей, ездят на ослах».[59]Это новое назначение возложило на него большую ответственность и поставило перед ним исключительно деликатную задачу.

27 декабря холодным утром монсеньор Ронкалли покинул Анкару и направился в Рим. 29-го, после приема у папы Пия XII, он снова сел в самолет, чтобы до первого января успеть в Париж, ибо в этот день генерал де-Голль, глава временного правительства Республики, устраивал прием для дипломатического корпуса. Если бы нунций задержался, то традиционное обращение к главе государства было бы произнесено послом СССР, как старшим по сроку пребывания во Франции, среди других послов, аккредитованных там. (По давней традиции, приобретшей характер нормы международного права, папский нунций в странах, имеющих дипломатические отношения с Ватиканом, «экс-оффицио» — старшина дипломатического корпуса. В прочих странах эта привилегия предоставляется послу или посланнику по старшинству аккредитирования при данной правительстве).

Прибыв в Париж, нунций Ронкалли почти сразу посетил посла СССР во Франции Виноградова С. А. и сказал ему, что, видимо, в преддверии Нового года и предстоящего приема у генерала де-Голля посол уже подготовил текст своей речи. Для того, чтобы она не осталась непроизнесенной, нунций попросил этот текст, заметив, что он и прочитает приготовленную речь. С маленькими и несущественными изменениями эта речь и была обращена нунцием к генералу де-Голлю.

Несколько слов о событиях, предшествовавших появлению нунция Ронкалли в Париже. В 1944 г. во Франции было образовано первое коалиционное правительство де-Голля с участием всех политических партий, включая коммунистов. С одной стороны, де-Голль отрицательно относился к политике папы Пия XII, с другой, будучи приговоренным к расстрелу правительством Петена, он проявлял полную и понятную непримиримость к правительству Виши и всему, что было с ним связано. При Петене папским нунцием во Франции был монсеньор Валери, впоследствии кардинал. Через назначенного в Ватикан посла Франции Жака Маритена (французского философа) де Голль без обиняков объявил, что его правительство считает монсеньора Валери «persona non grata». Монсеньор Тардини, и. о. государственного секретаря, был в величайшем затруднении. В Ватикане решили во Францию послать тактичного и обходительного архиепископа Ронкалли.

Вопрос взаимоотношений Ватикана с Францией осложнялся еще и тем, что в послевоенной Франции остро встал вопрос о коллаборантах (лицах, сотрудничавших с оккупантами). Некоторые политические деятели считали, что необходимо, по крайней мере, больше половины французского епископата удалить с занимаемых должностей. Министерство Иностранных Дел, бывшее более компетентным в этих вопросах, проявило некоторую сдержанность. Министр Иностранных Дел Видо, католик и участник движения Сопротивления с первого дня его возникновения, требовал снятия только тридцати трех членов епископата. Генерал де-Голль взял разрешение такой деликатной проблемы на себя. Начались переговоры. Вначале глава правительства одобрил своего министра Иностранных дел, просившего об удалении 33 епископов. Когда об этом официально информировали монсеньора Ронкалли, он медленно перелистал памятную записку, закрыл ее и сказал своему собеседнику: «Но здесь только вырезки из газет? Будьте любезны предоставить мне подлинные документы, касающиеся поведения, в котором упрекают обвиняемых».[60]Пришлось создавать юридическое досье, обсуждать значение и ценность представленных документов и вести неоднократные переговоры с нунцием. Эти переговоры велись в течение десяти месяцев. Результатом их было то, что французское правительство попросило удалить только трех епископов[61].

Архиепископ Ронкалли очень быстро завоевал в Париже общее уважение. Как ученый историк, он приобрел особый престиж в академических кругах. (После избрания кардинала Ронкалли папой французская Академия Наук выбила в его честь золотую медаль). Он установил дружественные связи не только с членами французского епископата, но и с государственными и общественными деятелями (преимущественно левого направления), как Эррио и президент республики Венсан Ориоль. В качестве старшины дипломатического корпуса, нунций Ронкалли установил хорошие отношения с дипломатами, аккредитованными в Париже, в том числе и с советскими послами (в это время ими были А. Е. Богомолов, который, будучи затем назначен послом СССР в Италии, посетил патриарха Ронкалли в Венеции и С. А. Виноградов, знакомый с Ронкалли еще по Анкаре).

Монсеньор Ронкалли не очень любил появляться в Министерстве Иностранных Дел. Он ходил туда только тогда, когда этого требовали обстоятельства. Во время своего пребывания в Париже, в течение восьми лет он вручил только одну ноту. Он сам говорил об этом так: «Я посещаю как можно реже ваших министров и только тогда, когда они этого хотят сами. Господин Бидо меня упрекнул, что я прихожу слишком редко и обратил мое внимание на то, что кардинал Феррата, бывший нунцием в начале века, бывал на Кэ д’Орсэ каждую неделю. Но в то время министры иностранных дел были обычно враждебно настроены по отношению к Церкви и нунцию приходилось напоминать о себе. Со мной дело обстоит иначе, так как я нахожусь среди друзей и не желаю их утруждать».[62]Дипломат не преобладал в нем над пастырем, и он заботливо следил за всякими новыми попытками французского духовенства в области апостолата, в частности за опытом священников-рабочих, который был начат по инициативе парижского кардинала Сюара. Начиная этот эксперимент, кардинал писал: «Раньше люди жили главным образом в сельской местности или в небольших поселках и городах, и Церковь была приспособлена к тому или иному контингенту населения. Теперь же, с ростом промышленности, выросли огромные густонаселенные города, большинство населения которых составляют рабочие. Это настоящие рабочие общины с присущими только им одним привычками и традициями; у рабочих свой особый язык, понятный лишь тем, кто живет в этой среде. Нужно послать в гущу рабочих самоотверженную горстку священников, которые станут пионерами этой новой «миссии», первооткрывателями этой «целины». Им с моей стороны будет оказано неограниченное доверие, огромные привилегии и полная свобода действий, а взамен я потребую от них лишь послушания и полной верности».[63]

В 1947 году появились священники-рабочие, к 1949 году их насчитывалось 50 человек, а в 1951 году — более ста человек. Этот эксперимент, как и всякое новое явление, был встречен некоторыми католическими кругами весьма недружелюбно. В адрес Ватикана приходили резко отрицательные отзывы о деятельности «Миссии Парижа» (так именовалось официально это начинание. М. Н.) от католиков, которые именовали себя «благожелателями, пекущимися о чистоте вероучения».[64]Следует отметить, что в годы пребывания во французской столице архиепископ Ронкалли неизменно пытался, в меру своих возможностей, оградить начинания французского католичества от громов и молний римской курии. Однако сами его возможности были, естественно, ограничены, поскольку нунций назначается для сношений с правительством страны, а не с поместной ветвью Римско-Католической Церкви. Разумеется, что нунций не может быть вовсе равнодушным к местным церковным делам, но куриальные учреждения управляют ими независимо от него. Известно, что в конфликтах, вызванных санкциями Ватикана против «священников-рабочих» и «прогрессивного катехизиса», нунций Ронкалли пытался склонить папский престол к более терпимой позиции. В ряде случаев его посредничество приводило к смягчению линии Ватикана. Этим объясняется как энергичная поддержка его кандидатуры на конклаве французским кардиналатом, так и чувство радостного облегчения, охватившее католиков Франции после избрания его папой.

Архиепископ Ронкалли относился с участием к тяжелому положению рабочего класса и беднейших слоев крестьянства (сказывалась школа епископа Радини-Тедески). Простые и задушевные беседы с сельскохозяйственными рабочими во время поездок по различным районам Франции позволяли ему составить четкое представление о зачастую тяжелых условиях, в которых жил деревенский люд. Ему было известно о крайней бедности наемных рабочих, об их чувстве отчаяния, порожденного страхом и озлобленностью. Положение промышленных рабочих также было нелегким. Что же касается забастовок , то нунцию было очень хорошо известно о том, какие лишения испытывает семья, когда отец не приносит домой заработной платы. В свое время видел он это в Бергамо, теперь он видел это же самое во Франции. Поэтому архиепископ Ронкалли горячо поддерживал решение французских епископов принять действенные меры помощи бастующим в декабре 1949 года.

Вопрос о немецких пленных, задержанных на территории Франции, также глубоко волновал папского нунция. С одобрения Ватикана монсеньор Ронкалли официально подчеркнул ту мысль, что в глазах общественного мнения нельзя отождествлять весь немецкий народ с фашизмом, с тиранами и извергами третьего Райха. Сам он сделал многое для смягчения участи пленных и особенно выступил в защиту немецких семинаристов, сгруппированных в лагере Шартра. Однажды он причастил там 400 человек.

В ноябре 1946 года, после встречи с папой Пием XII, архиепископ Ронкалли в качестве наблюдателя Римского престола присутствует на открытии заседаний ЮНЕСКО в Сорбонне. В июне 1952 г. он становится постоянным наблюдателем при этой организации. Это послужило для него поводом обратиться на богослужении, при открытии заседаний, с волнующим призывом к миру между народами, в котором уже слышались нотки «Пацем ин террис». В те годы происходило обсуждение проектов реформы конституции Франции. Во время прений по реформе конституции французские кардиналы и епископы указали на те опасности, от которых должно быть предохранено новое европейское общество. Были высказаны соображения по пяти пунктам, которые, по мнению французской иерархии, являются основной причиной противоречий в современном буржуазном обществе:

1. Бедственное положение пролетариата, неуверенность его в завтрашнем дне, экономическая зависимость и часто нищета, лишающая многих тружеников подлинно человеческой жизни.

2. Господство денежной олигархии, стремление к прибыли путем жестокой эксплуатации труда, не считающейся с человеческой личностью.

3. Искажение идеи экономической власти, т. к. ею зачастую пользуются в эгоистических целях, «тогда как она должна оставать институтом, служащим благу».

4. Борьба классов, вопреки тому, что они связаны важными общими интересами, и должны были бы рассматривать себя как одно на службе всеобщему благу.

5. Практический материализм, приносящий права человеческой личности в жертву бессердечной конкуренции и жажде наживы.

Будущий папа Иоанн XXIII был солидарен с таким анализом и поддержал его. Впоследствии, в энциклике «Матер ет Магистра» подверглись рассмотрению почти все эти пункты.

Архиепископ Ронкалли охотно пользовался также своим правом совершать рукоположения: пока парижская кафедра в 1949 году оставалась вакантной, он рукоположил в соборе Нотр-Дам сорок девять священников. В жизни будущего папы не трудно наблюдать стремление, несмотря на последовательно выполняемые административные функции, оставаться прежде всего священником, пастырем. Для лучшего ознакомления с религиозной жизнью Франции, папский нунций в те годы предпринимал многочисленные путешествия. «Он не доверял письменным сообщениям, косвенным сведениям, газетным историям. Он хотел сам проверить на месте, сам убедиться лично, а при необходимости и без свидетелей, в том, что он слышал или о чем догадывался. Он посещал великие святыни, председательствовал на конгрессах и возглавлял паломничества, произносил много речей. При этом он использовал любой подходящий случай для выполнения своей задачи, опрашивая людей и составляя личное мнение о виденном и услышанном».[65]Ронкалли особенно благоволил к крестьянским районам страны, которые своей верой напоминали ему родные места Бергамо. Однако он стремился хорошо узнать и другие провинции. Пастырские проблемы этой страны стали для него близкими и понятными. Он познакомился с протестантизмом во Франции, пожалуй, так же хорошо, как и с православным Востоком. Он бывал в Лионе, Тулузе, Марселе, Бордо, Авиньоне, Нанте, Руане и многих других городах.

В парижский период жизни архиепископа Ронкалли частыми гостями у него бывали видные политические деятели Франции: Бидо, Шуман, Эррио, а также французский писатель Мориак, турецкий посол Менеменгиоглу, кардинал Тиссеран, приезжавший в Париж из Рима, и многие другие в том или ином отношении выдающиеся и влиятельные лица. Монсеньор Ронкалли был умеренным в еде, но очень любил хорошую кухню и был гостеприимным хозяином. Изысканные завтраки и обеды, устраивавшиеся нунцием, были тогда широко известны в Париже. Его связывали довольно дружественные отношения с президентом Франции социалистом Ориолем. Интересно в этой связи привести высказывание самого Ориоля, относящееся к будущему папе Иоанну: «Во всех моих официальных сношениях с ним и, еще гораздо больше, в частных беседах я имел возможность убедиться в его умственной утонченности и гуманности. Как собеседник он доставлял мне истинное наслаждение своим шармом и юмором. Я постоянно убеждался и в глубокой симпатии, которую он питал к Франции, а также в живом интересе его ко всему, что так или иначе относится к делу мира».[66]По вопросу о войне и мире можно привести слова самого Ронкалли из новогоднего обращения от имени дипломатического корпуса в 1951 г. «Война — гибель цивилизации, — сказал он, — и возврат к варварству. Даже если необходимость защищаться от грубого насилия — «вим ви репеллере» — и защита свободы и безопасности приводят к неизбежности войны — война всегда должна оставаться «ультима рацио» (последним средством). И прежде, чем дойти до этого, тяжелой ответственностью дипломатии остается изыскание всех абсолютно возможностей, чтобы непременно избежать ее».[67]

В конце ноября 1952 года Ронкалли получил извещение о возведении его в кардинальское достоинство. Это означало, что он должен будет вскоре покинуть Францию. 1 января 1953 г. нунций в последний раз обратился к президенту Ориолю, а через него и ко всей французской нации: «Еще раз, но который, увы, для меня является последним, — говорил он, — имею большую честь передать Вам новогодние пожелания от имени дипломатического корпуса. Было бы неверным утверждать, что прошедшие месяцы были отмечены в жизни народов обострениями, которые бы возвещали о приближении катастрофы. Если посмотреть на горизонт со всех сторон, то наоборот, и тут и там можно обнаружить некоторые проблески, предсказывающие ясную погоду. Каждому народу уготованы свои скрытые судьбы в домостроительстве Провидения, и они помогают друг другу их осуществлять. Сохраняя раз и навсегда непоколебимый оптимизм, с сердцем, открытым искренним проявлениям человеческого и христианского братства, все мы имеем право ничего не опасаться и верить в то, что Бог окажет помощь Франции сегодня и завтра».[68]

12 январия он одел кардинальский пурпур, и по традиции, унаследованной от французской монархии и разделявшейся некоторыми другими европейскими странами (такими, как Испания и Португалия) до 1969 г., когда по призыву папы Павла VI они от этого отказались, президент Ориоль торжественно вручил монсеньору Ронкалли красную кардинальскую барретту (головной убор), которую привез из Рима папский аблегат монсеньор Джакомо Теста. Церемония происходила в Елисейском дворце. Благодарственная речь кардинала Ронкалли была последним прощанием с Францией: «Для моего личного утешения, — сказал он, — на протяжении всей моей жизни и повсюду, куда бы и на какое служение святой Церкви Святейшему Отцу было ни угодно назначить меня, мне будет достаточно, чтобы каждый добрый француз, вспомнив мое скромное имя и о моем пребывании среди вас, мог бы сказать: это был честный и миролюбивый священник, всегда и при всех обстоятельствах надежный и искренний друг Франции».[69]

15 февраля 1953 г. кардинал Ронкалли был провозглашен патриархом Венеции.

23 февраля патриарх Венеций покинул Францию. На его место был назначен монсеньор Паоло Марелла.

Новое послушание означало для кардинала Ронкалли возвращение после большого перерыва к вожделенному пастырскому служению и подвигу. И, хотя ему уже было 72 года, именно в Венеции он впервые мог руководствоваться в своей деятельности своими собственными принципами, взглядами и опытом. Пятилетнее пребывание его на одной из главных кафедр Римской Церкви было подготовкой и опытом для его последующей деятельности на Римском престоле. Одновременно с назначением в Венецию кардинал Ронкалли был зачислен в конгрегацию Восточной Церкви и в монашескую конгрегацию.

Делая небольшое отступление, следует отметить, что все кардиналы Римской Церкви распределяются между одиннадцатью конгрегациями курии. Конгрегации подобны министерствам и являются советами назначенных в эти конгрегации кардиналов, при которых состоит штат специалистов-епископов и священников. Во главе каждой конгрегации стоит ее префект, назначенный из числа кардиналов. Некоторые кардиналы состоят одновременно в нескольких конгрегациях. При назначении кардинала в ту или иную конгрегацию принимаются во внимание его «специализация», познания, подготовка, опыт и компетенция вообще. Куриальные кардиналы состоят (и это естественно) в большем числе конгрегаций, нежели кардиналы, занимающие архиерейские кафедры на местах.

Став во главе одной из важных епархий (только двум епархиям латинского обряда присвоены ранг и наменование патриархатов — Венецианской и Лиссабонской), кардинал Ронкалли оказался к тому же и в митрополии с большим историческим и политическим прошлым, в которой и по сей день очень интенсивна и сложна общественная жизнь. Жизнь Венеции, как известно, всегда отличалась красочной темпераментностью, и в средние века история ее полна кровавых и зловещих эпизодов. В период борьбы против австрийского господства и становления итальянской нации, Венеция становится одним из главных центров нового национального единства. Традиция города-республики в наше время проявляется именно в дискуссионных формах общественной борьбы, напоминающих до некоторой степени нравы древнего Рима. Венеция — это прежде всего город с 350-тысячным населением. Не все венецианцы живут туризмом и художественными промыслами. Не все они золотых или серебряных дел мастера или выделыватели кож. Огромное число их трудится на кораблестроительных верфях, металлургических и сталелитейных заводах. В Венеции имеются пролетариат и буржуазия, здесь довольно жесткая классовая борьба. К моменту вступления на Венецианский патриарший престол кардинала Ронкалли мэром города был коммунист Батиста Джакуинто.

И в этом городе, где окруженные хоругвями статуи Мадонны носят в процессиях по переулкам рабочих кварталов и где бастующие профсоюзы опираются на приходское духовенство, стало ясным отношение кардинала Ронкалли к проблемам нашего времени. На венецианской кафедре он оказался ярким выразителем того направления католической мысли, которое в эпоху понтификатов папы Пия XI и папы Пия XII олицетворялось епископатом Франции. В Италии это направление было представлено в послевоенные годы двумя тенденциями, близкими одна к другой, но поддающимися разграничению на «правую» (к которой принадлежит кардинал Сири, архиепископ Генуэзский) и «левую» (выразителем которой является бывший архиепископ Болонский кардинал Леркаро). За время своего пребывания на Венецианской кафедре кардинал Ронкалли представлял эту последнюю тенденцию.

Направление, о котором идет речь, лучше всего может быть описано как некий синтез. В упрощенном истолковании — это слияние церковного начала с прогрессивной социальной политикой. У этого вида мышления оказываются решительные противники и слева и справа. Слева его обвиняют за религиозную ортодоксальность, за церковный конформизм, справа — за соглашательство и стремление к компромиссу с антихристианской философией. Противники слева принадлежат почти исключительно к нерелигиозным или антирелигиозным кругам и их критика исходит, таким образом, извне Церкви. Противники справа в большинстве случаев находятся в лоне Римской Церкви. Сами представители этого «синтеза» утверждают, с одной стороны, свою верность церковному началу, с другой — свое стремление включиться в современную действительность. Они очень часто определяют свои установки, как необходимость «присутствия» вневременной Церкви в современности и оцерковления современности, одухотворения и освящения Церковью меняющейся действительности.

Сам кардинал Ронкалли в целом ряде случаев высказывал эту мысль. Он неоднократно повторял, что Церковь утверждает всю вселенную и что ей поэтому надлежит искать социальное преображение человеческого общежития на земле на путях мирного обновления. По его убеждению, признание абсолютной правды учения Христова дает возможность Церкви смело и решительно подходить к национальным и социальным отношениям, разделяющим мир, «между тем как социально-политический радикализм, в свою очередь, нуждается в признании авторитета Церкви».[70]

Как и французские кардиналы, Ронкалли в этих вопросах придерживался традиции папы Льва XIII и папы Пия XI. И в этих (как впрочем и в других) областях следует видеть особенно глубокое, основное различие между папой Иоанном XXIII и его предшественником папой Пием XII. Различие это стало обнаруживаться еще в венецианский период деятельности кардинала Ронкалли настолько, что официоз Ватикана «Оссерваторе Романо» пытался даже отмежевать Ватикан от некоторых высказываний патриарха Венецианского.

Назначение кардинала Ронкалли в Венецию было воспринято венецианцами всех религиозных и политических течений с радостью, так как репутация нового кардинала-патриарха, как человека сердечного, общительного и обходительного, была общеизвестной. Умерший незадолго до этого патриарх Венецианский кардинал Агостини — человек диаметрально-противоположных свойств, суровый, сухой и сумрачный — за годы пребывания на Венецианской кафедре всем своим поведением приучил и духовенство, и светскую общественность к натянутой атмосфере в Патриархате и в городской жизни вообще, поскольку весьма значительное в Венеции положение патриарха отражается не только на внутрицерковных, но и на социальных отношениях, на культурных начинаниях, и на школьных и муниципальных делах.

Весть о назначении на вдовствующую кафедру кардинала Ронкалли была встречена с облегчением и вызвала всеобщую радость. Прибытие нового кардинала-патриарха воодушевило не только практикующих католиков или вообще христианские круги. Его приветствовали и антиклерикалы, и социалисты, и коммунисты. В этом отношении показательно заявление в печати, сделанное уже после избрания кардинала Ронкалли папой бывшим мэром Венеции коммунистом Джакуинто: «Я знал нового папу, когда сам я был мэром Венеции, а он — патриархом. Мне приходилось встречаться с ним много раз и я всегда видел в нем человека мудрого и современного, всегда стоявшего превыше политических склок, неизбежно возникающих при гражданском и религиозном управлении большим городом».[71]Лидер социал-демократов Сарагат, ныне президент Италии, со своей стороны отозвался о кардинале Ронкалли очень кратко: «Это человек здравого смысла и большого благочестия».[72]

Встреча нового патриарха в Венеции была триумфальной и, по-видимому, смутила его самого. Это был его первый контакт с огромными толпами, среди которых он оказался впервые центром внимания и симпатии. Биограф папы Иоанна Альден Хатч так описывает торжественную встречу, устроенную патриарху-кардиналу 15 марта 1953 года. «Был солнечный день, хотя в воздухе чувствовалось еще свежее дыхание зимы. Все гондолы, барки и лодки в Венеции были заняты в этот день верующими, сопровождавшими с железнодорожной станции до площади святого Марка барку кардинала, посланную за ним городским управлением. Дома, дворцы и мосты вдоль Большого канала были украшены знаменами с крылатым львом св. Марка, эмблемой прежней Венецианской республики, с балконов и окон свисали старинные парчевые ткани и гобелены. Постройки, лодки, доки утопали в море первых весенних цветов. Впереди плыли гондолы мэра города и членов городского совета, а также частные гондолы дворянских родов с гондольерами в цветных ливреях. За ними ладьи с золотыми фонарями и церковными хоругвями на носах везли священников и представителей приходов епархии. По обоим берегам канала всякое место, достаточно сухое, чтобы на нем стоять, заполняли толпы охваченных энтузиазмом венецианцев, приветствующих, машущих руками, весело смеющихся, в то время как церковные колокола, над которыми доминировал пронзительный звон «Мараньоны», наполняли воздух металлическим гулом. Патриарх Ронкалли в пурпурном кардинальском одеянии, в короткой пелеринке из горностаев, был самым счастливым из всех. Улыбаясь он посылал благословения на оба берега с таким усердием, что круглая с широкими полями шляпа перкосилась, и, если бы он не схватил ее вовремя, упала бы в канал».[73]

В своем кафедральном соборе у мощей апостола и евангелиста Марка патриарх выступил с первым словом к новой пастве, которое пердставляет собой большой интерес, так как в нем он ставил себе целью охарактеризовать самого себя. Но помимо этого автобиографического элемента, в первой речи нового венецианского архипастыря заслуживает внимания и то, что он излагает здесь свои взгляды на священство, пастырское призвание и архиерейское служение.

Он начал латинской фразой: «Ессе homo, ессе sacerdos, ессе pastor» (се человек, се священник, се пастырь)... «Вы ожидали меня с трепетом, — продолжал он, — вам говорилось и писалось обо мне многое, значительно превосходящее заслуги мои. Я сам смиренно представлю себя вам. Я подобен всякому человеку, живущему на земле. Мне ниспослано хорошее телесное здоровье, немного здравого смысла, чтобы я мог быстро и ясно вникать в суть вещей. Творец наделил меня любовью к людям, что помогает мне быть верным евангельской заповеди уважать права ближнего, как свои, и не дает мне желать зла кому бы то ни было. Но, напротив, поощряет меня творить благо в отношении всех».[74]Остановившись на грозных противоречиях современного мира, новый патриарх продолжал: «... мне надо было вступать в общение с людьми, весьма различными по религии и идеологии, где я соприкасался вплотную с острыми и грозными социальными проблемами, пред лицом которых ни суждение, ни воображение мое не утратили, однако, спокойствия и уравновешенности: не отступая ни в чем от церковного учения и морали, я всегда больше заботился о том, что объединяет, нежели о том, что разделяет и вызывает столкновения».[75]

С момента приезда кардинала Ронкалли в Венецию, он приступил к делу сразу, и тут еще раз выявился полностью его «стиль» — все делать быстро, но без спешки и без шума, тем более без шумихи. Патриарх старался быть доступным для всех, близким простому народу, принимал безо всякого протокола и предварительных просьб, исповедуя самых простых людей из числа своих прихожан, посещая по несколько раз приходы своей епархии, рано приезжая и произнося проповеди на всех богослужениях. Он хотел взять за образец простоту папы Пия X, его предшественника в Венеции, который перед тем, как стать папой, был здесь патриархом. Кардинал Ронкалли любил вспоминать о нем, он также пользовался мебелью покойного папы, которую при приезде в Венецию распорядился поставить в своем кабинете.

Кардинал Ронкалли-патриарх Венецианский стал митрополитом девяти епархий. 8 апреля 1953 года он провел первую встречу с епископатом, а в мае, он провел с ними шесть дней в молитвенном уединении на вилле Венецианской семинарии в местечке Фиетта. По этому поводу он сделал следующую запись в своем дневнике: «В апреле прошлого года я стремился найти убежище в обители Пресвятого Сердца на Монмартре в Париже, а май этого года уже застает меня здесь у подножия Граппы кардиналом и патриархом Венеции. Какие перемены во всем, что меня окружает!... Я приступаю к своему непосредственному служению в возрасте семидесяти двух лет, когда другие уже заканчивают свою карьеру. Итак, я оказываюсь в преддверии вечности. О Иисусе, Пастырь и Епископ душ наших, служение моей жизни и смерть в Твоих руках, рядом с Твоим Сердцем... В эти немногие остающиеся годы жизни, я желаю достичь святости в своем пастырском служении».[76]

Кардинал Римской Церкви, как и все епископы, имеют личный герб, рисунок и девиз которого предоставляются на их собственное усмотрение. Кардинал Ронкалли выбрал себе изображение зубчатой башни (память о родном селе) и льва, символизирующего апостола и евангелиста Марка, держащего раскрытую книгу. На раскрытых страницах книги надпись: «Рах tibi, Marce, Evangelista Meus». Девизом кардинала Ронкалли остались прежние слова: «Oboedientia et Рах» (послушание и мир). Лев св. Марка и башня были позже включены в папский герб Иоанна XXIII. Св. Марк считается покровителем Венеции со времени перенесения в ее стены из Александрии мощей апостола около 830 года. Венецианская республика часто называлась «республика св. Марка», а лев евангелиста стал геральдическим символом города, воспроизводившимся в изваяниях во всех местах венецианского владычества. Девиз кардинала-патриарха («послушание и мир») был несомненно выбран удачно, так как на венецианской кафедре он оправдал обе составные части. Мало кто так заботился об окормлении паствы в Венеции и так ему содействовал, как кардинал Ронкалли. В то же время, однако, он показал себя дисциплинированным иерархом, повинующимся церковной власти, хотя далеко не всегда был согласен с ее директивами. Мы в данном случае говорим об этом, характеризуя качества кардинала Ронкалли.

Политическая обстановка в Венеции оказалась сложной для нового патриарха, ибо в среде местной христианско-демократической партии (правящей в Италии с конца второй мировой войны) возникло сильное течение левого крыла, возглавленное широко известным Владимиром Дориго. Это течение пользовалось в Венеции большим влиянием. Дориго, как политический деятель, сформировался под сенью «Католического Действия» — массовой организации католиков-мирян. Поскольку «Католическое Действие» (в отличие от христианско-демократической партии) подчинено непосредственно Ватикану, Дориго, несогласный с линией Пия XII, демонстративно вышел из рядов этой организации. Дориго представлял крыло христианской демократии, считавшее необходимым соглашение с более левыми силами, в частностиссоциалистами Ненни.

Правое крыло христианских демократов, находившихся у власти как в партии, так и в стране, и центр их возражали против намерений Дориго и единомышленных с ним лидеров левой фракции в других крупных центрах Италии. В Ватикане почин левых католиков встречал решительное осуждение (Папа Пий XII не терпел оппозиции своим директивам среди католиков). Следует считать твердо установленным фактом, что кардинал Ронкалли долгое время оказывал Дориго благоволение и содействие, стараясь в то же время удержать его в рамках церковной дисциплины. По своему обыкновению он не выступал с громогласными заявлениями, а предпочитал личное общение и частные беседы. Такие же беседы он вел с преставителями всех течений общественной мысли Венеции, в частности, с социалистами и христианскими демократами всех направлении».[77]

Во многих чертах патриаршество Ронкалли в Венеции было близким линии поведения кардинала Леркаро, архиепископа Болонского, с его социальными начинаниями в Италии, и кардиналов Фельтэна, Лиенара и Жерлие — во Франции. Сооружение в Венеции гигантской статуи «Христа трудящихся» было всюду восприято как симолическое выражение общей направленности патриаршества Ронкалли.

Епископы смежных с Венецией епархий, особенно епископ Падуанский, восстали против деятельности Дориго и, в целях пресечения ее, поставили ребром вопрос о недопустимости сотрудничества католиков с марксистами. На Рождество 1955 г. епископат северо-восточной Италии высказался в форме коллективного послания против этого. Кардинал Ронкалли, имея в виду не идеологический компромисс, а сближение людей в деловом сотрудничестве, не оставлял своих миротворческих усилий, но Ватикан, поддерживая консервативных епископов, оказывал прямое давление на патриарха, которому восемь месяцев спустя пришлось подчиниться авторитету самого папы. 12 августа 1956 г. кардинал Ронкалли выступил с окружным посланием, в котором объявил, что он не предлагает никакой политической доктрины, ни даже доктрины об отношении христиан к политике, но что, поскольку возник вопрос о церковной дисциплине, он призывает всех своих пасомых сообразовываться с поучениями папы Пия XII и высшей церковной иерархии. Это выступление кардинала-патриарха дало повод некоторым заключить, что он перешел на «правую позицию». Однако оказалось, что подобные выводы были преждевременными. О Венецианском патриархе уже давно было известно, что он против материалистической философии, что он считает злом секуляризацию человеческой мысли. Он называл их «язвами на теле Распятого Христа». Никто не мог ожидать иных взглядов от епископа, в особенности от епископа со столь определенно церковным и мистическим мировоззрением. В то же время умеренность Ронкалли проявлялась в том, что он не стремился навязать своих убеждений другим и уж тем более не «ломал из-за них копья». Если он ожидал, что к его взглядам будут относиться с уважением, то и сам он с полным вниманием относился к инакомыслящим. Он всегда пояснял, что благословляет практическое сосуществование, сотрудничество христиан и нехристиан, хотя и осуждает атеизм как философскую систему[78]. Кардинал Ронкалли постоянно говорил о свободе, как о неотъемлемом праве человека и гражданина. «Свобода — дочь Божия», — выразился он однажды[79].

В начале 1957 г. в Венеции был созван всеитальянский съезд социалистической партии (Ненни). Патриарх Ронкалли по этому поводу обратился к своей пастве с посланием, в котором говорилось: «На этих днях в Венеции соберется съезд представителей всех областей полуострова: конгресс итальянской социалистической партии. Как добрый венецианец, у которого гостеприимство в большой чести, следуя также поучению апостола Павла о том, что епископу надлежит быть гостеприимным и любящим добро, я позволю себе выразить спокойное и почтительное приветствие этому конгрессу. Вы поймете исключительное значение этого события для направления, которое примет страна наша в ближайшем будущем. Оно, разумеется, вдохновляется стремлением к системе взаимопонимания в целях улучшения жизненных условий и социального благосостояния. Эти стремления, поскольку они опираются на искренность, на добрую волю, являются намерениями благородными и великодушными...».[80]Если иметь в виду настроенность курии того времени и личные твердые убеждения и взгляды папы Пия XII, то станет ясно, что написать такое приветствие съезду социалистов мог лишь человек, имеющий свои вполне установившиеся взгляды, искреннюю открытость и добрую, но стойкую волю.

Вполне естественно, что занятая патриархом Венецианским позиция не могла не вызвать оживленных пересудов. Ненни огласил послание кардинала Ронкалли съезду, который выслушал его стоя и разразился овацией по адресу его автора. Озадаченная курия немедленно приняла меры. «Оссерваторе Романо» и ватиканское радио уточнили, что о соглашении с левым крылом итальянской общественности не может быть и речи. Через несколько лет жизнь показала другое.

Характерным для Патриарха Ронкалли было и другое послание, с которым он обратился в 1957 г. к духовенству своей епархии: «Одной газетной хроники достаточно, чтобы ежедневно омрачать утренние часы: только и читаешь, что о закрытии заводов, о сокращении рабочих часов или — что еще хуже — об увольнении рабочих. Мне бы хотелось иметь возможность взволнованным голосом умолить всех, кто располагает правомочиями и финансовыми средствами, избавить добрый наш народ от новых испытаний. Увольнение десяти, пятидесяти, ста труженников должно бы напомнить предприятиям и заводам об их женах, об их многочисленных детях и нередко об их престарелых родителях, погруженных в смертельную скорбь. И сами мы потрясены до глубины души. К этому не дерзаю ничего добавить, — продолжал он, — но я обращаюсь к руководителям промышленности и администрации, к их техническим и хозяйственным советникам и именем Божиим заклинаю их помыслить, что способности и вещественные блага, которыми они располагают, предоставлены им не для того, чтобы сводить балансы, а чтобы быть орудиями Промысла Божия на благо всей земной семьи человеческой, что в силу этого они обязаны считать себя облеченными сложнейшим, но и необходимейшим социальным служением и что заслуга и почет будет уделом того, кто поступает в духе Ветхого и Нового Завета».[81]Между тем, общественная деятельность кардинала Ронкалли не ограничивалась лишь произнесением проникновенных речей. По свидетельству биографа папы Иоанна, «кардинал Ронкалли побуждал крупных владельцев своей епархии таких, напр., как Сири, Марзото, к прогрессивным мерам.

Он непрестанно побуждал лидеров христианских демократов развернуть настоящую социальную политику.[82]

Какой характер носили прогрессивные меры Сири и Марзото, нам неизвестно, но упоминание об этом на страницах печатного исследования говорит о том, что в области социальной будущий папа умел добиваться реальных успехов.

Несмотря на свою мягкость и отзывчивость, венецианский патриарх иногда бывал очень строг. От своих священников он требовал безупречного внешнего вида. При случае он дарил неопрятному священнику бритву или чистый воротничек. Ронкалли запрещал духовенству покупку телевизоров, считая, что просмотр не заслуживающих внимания спектаклей и выступлений отнимает у них драгоценное время.

В летний сезон Венеция буквально наводняется туристами, которые ведут себя подчас свободно. Кардинал Ронкалли рекомендовал клирикам реже покидать свой дом, чтобы не подвергаться соблазну.

За время своего патриаршества в Венеции кардинал Ронкалли открыл в своем соборе доступ в крипту с мощами апостола Марка и — интересная деталь — восстановил перед главным алтарем древнюю алтарную преграду, существовавшую до разделения Востока и Запада.

Он счел возможным открыть величественные врата собора святого Марка по случаю начала сезона международных концертов под управлением Стравинского. Кардинал Ронкалли официально посетил выставку современного международного искусства, открывшуюся в Венеции. Уже лет пятьдесят патриархи не посещали художественных выставок. «У абстрактного искусства, — говорил кардинал, — есть по крайней мере одно преимущество в том, что оно не нападает ни на догму, ни на мораль».

Кардинал Ронкалли продолжал, насколько позволяло ему время, путешествовать. Он довольно часто бывал папским легатом. Так 24 марта 1953 года реактивный самолет доставил его в Лурд (это было его десятым паломничеством туда), где он освятил по особому желанию французского епископата новую подземную церковь, посвященную папе Пию X. По поручению папы он ездил в Фатиму и Бейрут. Как частное лицо, патриарх Венецианский совершил поездку на машине в Западную Германию. Ежегодно осенью он ездил отдыхать к себе в Бергамо, где совершал свои любимые прогулки по окрестностям этого города.

19 марта 1955 г., в день тридцатилетия его епископского служения, все население города торжественно отмечало вместе со своим патриархом эту знаменательную в его жизни дату. С 24 по 27 ноября 1957 года заседал собранный им епархиальный синод, в связи с чем патриарх обратился несколько раз в соборе к своему духовенству и мирянам.

9 октября 1958 г. скончался папа Пий XII, a 11 октября кардинал Ронкалли совершил в соборе святого Марка торжественную панихиду по скончавшемся папе. Вскоре после этого он стал готовиться к поездке в Рим, где должен был открыться конклав. На перроне вокзала патриарха провожала огромная толпа. В Венецию кардинал Ронкалли больше не вернулся. 28 декабря 1958 года начался новый период в жизни Анжело Джузеппе Ронкалли.

Прежде, чем говорить об этом новом периоде, следует остановиться, хотя бы кратко, на психологии двух пап — Пия XII и Иоанна XXIII, — которая во многом определила различие в их понтификатах. Следует вспомнить, что папа Пий XII считался интегристом и стремился к тому, чтобы духом католицизма были проникнуты все стороны и области человеческой деятельности. В сущности, это традиционно для Рима. Трудно представить себе какого бы то ни было папу, который был бы чужд такому стремлению. Несомненно, разделял его и папа Иоанн XXIII, и он мог бы стать интегристом подобно своему предшественнику. В богословском отношении, и, в частности, в своем подходе к вопросам экклезиологии и вообще доктринальным вопросам папа Иоанн XXIII был консервативен. Здесь от него невозможно было ожидать никаких компромиссов. В православной среде часто упускают из виду, что в католицизме очень сильна патристическая традиция. Папа Иоанн XXIII как раз представлял эту традицию: он был не только специалист-патролог, то-есть профессор патрологии, но и почитатель отцов Церкви и большой знаток святоотеческого учения.

Можно задать вопрос: почему папа Иоанн XXIII не стал интегристом в духе и силе папы Пия XII? На этот вопрос ответ дает рассмотренная нами жизнь Ронкалли до 1958 года. От интегризма папы Пия XII его оградили традиционные веяния и установки бергамской школы, в духе которой он воспитывался и под действием которой сформировались его убеждения. Интегризм папы Пия XII означал не развитие, не движение вперед, а как бы контрнаступление. В отличие от него папа Иоанн XXIII всегда считал, что Церковь (для него это была, конечно, Церковь Римская) не должна защищать никакого «статус кво», не должна и не может связывать себя ни с какими учреждениями, ни с устаревшими порядками и обреченными явлениями истории. Из сказанного можно вывести такое заключение: предпосылка папы Пия XII была пессимистической, тогда как предпосылка папы Иоанна XXIII — оптимистическая; первый не доверял новому в мире и боялся его, последний понимает закономерность появления нового и не испытывает страха перед ним.

Все это стало в достаточной мере ясным за годы пребывания кардинала Ронкалли в Венеции. И, может быть, именно благодаря тому, что это стало ясным, он и оказался на папском престоле, так как в Католической Церкви в целом стало доминирующим убеждение, что пришло время для перемены курса и что направление Пия XII должно быть изменено. Посмертные похвалы покойному папе (исходящие в частности и от самого Иоанна XXIII) не должны в этом отношении никого удивлять. Преемство папской власти всегда требовало таких похвал умершему обладателю полноты церковной власти. А особенно подчеркнутый упор на его добродетели, качества и заслуги обычно лишь усиливает общую уверенность в том, что перемены неминуемы.

Кардинал Ронкалли пробыл в Венеции немногим более пяти лет. В жизни 77-летнего старца это срок небольшой, но он оказался самым важным для него этапом, поскольку позволил наблюдавшим за деятельностью кардинала-патриарха, с момента своего назначения в Венецию ставшего одним из «папабили», т. е. кардиналов, имеющих шансы быть избранными на Римский престол, составить себе о нем довольно ясное представление.

В заключение данной главы необходимо установить периодизацию жизни папы Иоанна XXIII. Основных, довольно четко разграниченных, периодов мы увидим четыре. Первый этап — Бергамо — как уже говорилось, определил сознание и сформировал убеждения будущего папы. Два последующих этапа, значительно расширив его кругозор, в то же время закрепили и углубили приобретенное за бергамский период. Это, во-первых, время его деятельности на Востоке (София-Константинополь-Афины) и, во-вторых, период нунциатуры во Франции, где в католичестве появились течения, близкие его собственному мировоззрению. И, наконец, четвертый и последний этап перед его понтификатом — Венеция. Надо сказать, что второй «восточный» этап в жизни папы Иоанна XXIII заслуживает большого внимания. При избрании кардинала Ронкалли папой, опыт, накопленный им на Ближнем Востоке, несомненно сыграл не последнюю роль в оценке его кандидатуры некоторыми из кардиналов-избирателей, в особенности из принадлежащих к «восточной партии», как армяно-католический патриарх кардинал Агаджанян, сиро-католический патриарх Таппуни, архиепископ Бомбейский кардинал Грасиас.

Современники Ронкалли отмечали, что он всегда любил дружеские беседы, искал общества людей. Он редко пропускал случай высказаться сам. При его добродушном и терпимом отношении к окружающим эти высказывания принимали характер именно простоты и спонтанности, на которых он сам любил настаивать. На папском престоле это — необычное явление, да и сам он в ряду римских пап необычная личность. Его общительность оказалась в резком контрасте с привычками его непосредственного предшественника — папы Пия XII. О различии в психологии обоих пап вскользь уже говорилось, но различие, о котором шла речь выше, больше всего касалось их разного отношения к окружающей действительности и к современности в широком смысле этого слова. Если иметь в виду внутреннюю жизнь папы Пия XII и папы Иоанна XXIII в ее повседневных проявлениях, то сразу становится заметной несхожесть пап Пия XII и Иоанна XXIII.

Первый был замкнутым и молчаливым, несмотря на очень значительное число оставленных им булл, энциклик и публичных обращений к самым разнообразным группам людей. У папы Пия XII была потребность в учительном, истолковывающем и наставляющем общении с паствой. Но это общение всегда шло сверху вниз и оставалось односторонним в том смысле, что папа не ожидал (да и не терпел) никакой дискуссии: он просто высказывался, и только. Вне официальных приемов и церемоний (правда, все более многочисленных) папа Пий XII был мало доступен, и ему не могли быть в тягость обычаи Ватикана, как бы замуровывающие папу в торжественном одиночестве. Он работал, молился, отдыхал в окружении лишь немногих сотрудников, и будничная жизнь его протекала между кабинетом, личной капеллой (небольшой крестовой церковью), библиотекой и личными апартаментами.

Папа Иоанн XXIII сразу же показал, что он будет держать себя гораздо более свободно и что протокольной части Ватикана придется перестроить свои правила. Так при папе Пие XII в точно регламентированное время, когда он выходил на ежедневную прогулку в ватиканские сады, всем, вплоть до садовников, полагалось удаляться, чтобы ничье неожиданное появление не нарушило размышлений папы, ходившего по аллеям или сидевшего на скамье с книгой в руках в полном одиночестве, реже с одним из секретарей. Папа Иоанн XXIII на следующий же день после своего избрания, в неурочный час выйдя в сад, громким голосом и жестами позвал к себе обратившихся было в бегство садовников и завел с ними беседу на разные темы, в частности о садоводстве и работе садовников. Без предупреждения явившись в здание ватиканской радиостанции, он вызвал переполох у всего персонала, но сразу же создал непринужденную обстановку тоном своих разговоров со служащими. Он расспрашивал об их семьях, происхождении, технической квалификации и, по своему обычаю, пересыпал беседу шутливыми замечаниями. На следующий день он созвал аккредитованных при Ватикане журналистов и, объявив им, что ни о какой пресс-конференции не может быть и речи (и не потому, что у пап их вообще не бывает, а потому, что он хочет потолковать с ними по-дружески), провел в их обществе больше часа в оживленном обмене мнении, то и дело принимавшем веселый тон.[83]

Так что еще до коронации папы Иоанна XXIII в Ватикане уже поняли, что «стилем» нового понтификата будет простота и общительность.