11 октября 1962 г. состоялось открытие II Ватиканского собора. Уже в половине седьмого утра многочисленная армия журналистов собралась при входе на территорию Ватикана у колокольной арки, с нетерпением ожидая открытия ворот. Около семи часов стража открыла ворота и журналисты, огибая абсиду собора св. Петра, направились к порталу Реццонико. Войдя в базилику, они заняли свои места по бокам трибун св. Елены и св. Лонгина. Около восьми часов в храм прибыли и первые епископы — те, которые из-за преклонного возраста не могли принять участия в торжественном шествии в храм отцов собора. Однако таких епископов было очень мало. Вскоре прибыли наблюдатели, которым были отведены удобные места впереди трибун св. Лонгина и св. Андрея против папского трона, установленного впереди алтаря исповедания апостола Петра, в центре среднего нефа. Вместе с наблюдателями находились монсеньор Виллебрандс и переводчики. На трибуне св. Лонгина разместились светские гости: официальные представители 86 государств. Центральный неф собора св. Петра был превращен в зал заседаний II Ватиканского собора. Здесь были сооружены сиденья на 3.200 мест. Они имели форму прямоугольника со срезанными углами, длинной в сто метров и шириной в двадцать пять метров. Сиденья были разделены на сорок блоков по восьмидесяти мест в каждом. Они были оборудованы наушниками для слушания перевода. Ораторы могли произносить речи, не отходя далеко от своих мест, так как в проходах были установлены многочисленные микрофоны.[627]

В восемь часов тридцать минут из часовни св. ап. Павла через бронзовые врата на площадь св. Петра направилась процессия отцов собора. Шествовали они по старшинству, начиная с младших: аббаты и прелаты нуллиус, епископы, архиепископы, патриархи, кардиналы. На открытии присутствовало 2.540 соборных отцов. Все они были в белых митрах и облачениях того же цвета. Шествие заключал папа. На нем была митра, а не папская тиара. Этим он хотел подчеркнуть свое епископское достоинство, а не папский примат. Гром приветствий многотысячной толпы сопровождал его на всем пути в собор св. Петра. Папа не хотел, чтобы в этот день его несли на «седия гестатория». Он хотел идти пешком, как все отцы собора. Однако крики народа, хотевшего видеть папу Иоанна, заставили его подняться на «седиа» и показаться перед всеми. Шествие сопровождалось пением гимна в честь Богоматери — «Ave Maris Stella» / «Радуйся, Звезда моря» /. Папа взошел на трон и начал пение гимна «Veni Creator Spiritus» / «Прииди, Создатель-Дух» /. Все поднялись и присоединились к пению под мощные звуки органа. Началось богослужение. Совершена была месса. Папа прочел особую молитву, частично по-латински, частично по-гречески, по-славянски и по-арабски.

Ектения восточного обряда была также провозглашена на греческом, церковно-славянском и арабском языках. Для евангельского чтения на греческом языке был намечен текст из 16 главы от Матфея, где говорится об исповедании апостола Петра и об обещании Господа Иисуса Христа создать Церковь Свою. Однако папа Иоанн XXIII, не желая подчеркивать перед восточными христианами, что он претендует на особые права и привилегии, прочитал по-гречески тот текст, намеченный для латинского евангельского чтения, в котором повествуется об апостольской миссии, что весьма соответствовало моменту открытия собора: «Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа» (Мф. 28, 19).[628]

Чтобы не удлинять и без того очень продолжительную церемонию открытия, богослужение совершалось без особой торжественности. Папа Иоанн XXIII хотел не внешнего блеска, а теплой искренней молитвы. И сам он первый подавал пример. Чтение молитвы «Адсумус» было настоящей горячей мольбой, особенно сильно он подчеркнул слова «Да будем едино в Тебе и да ни в чем не отклонимся от истины».[629]После окончания богослужения папа Иоанн XXIII произнес речь. По общему признанию, эта речь папы была подлинной программой собора. Более чем повестка дня, она создавала определенную атмосферу на соборе и вокруг него, определяя его ориентацию. Она была по своему духу, несомненно, смелой, даже, как называли ее многие, «революционной». Однако во всех частях этой речи чувствовалось полное равновесие между всецелой верностью традиции и твердо выраженной обращенностью ко всему миру сегодняшнего дня. Папа Иоанн XXIII произнес слова надежды и ясно высказал свое несогласие с «предсказателями несчастий». По выражению кардинала Монтини «это был голос отца и пророка, голос владыки, любящего мир. Речь эта — ключ для понимания всего остального».[630]«Досточтимые братья, — начал свою речь папа Иоанн XXIII — сегодня Матерь Церковь ликует, ибо наступил по неизреченному дару Божественного Провидения столь вожделенный день, когда здесь, у гробницы святого Петра, под покровительством Пресвятой Девы, Богоматеринство которой мы ныне празднуем, торжественно открывается Второй Ватиканский собор».[631]Соборы, как вселенские, так и поместные, — сказал папа, — свидетельствуют о жизнеспособности Церкви и отмечают яркие моменты ее истории, поэтому и «решение нынешнего преемника святого Петра созвать это торжественное собрание имеет еще раз целью подтвердить преемственность вероучения Церкви, чтобы выразить его в исключительной форме перед всеми нашими современниками, учитывая отклонения, требования и возможности нашего века».[632]

Папа отметил, что открывая данный собор, необходимо обратиться к прошлому, откуда слышатся голоса, передающие нам свидетельство древних соборов: «голоса, неизменно свидетельствующие о торжестве богочеловеческого учреждения — Церкви Христовой, принявшей от Иисуса имя, благодать и смысл».[633]Напомнив о зародившейся у него мысли создать собор, папа Иоанн XXIII сказал, что «это было неожиданное озарение — искра небесного света, великая сладость в очах и сердце. И вместе с тем это вызвало огромный энтузиазм, внезапно пробудившийся во всем мире». Он выразил свое глубокое убеждение в том, что Церковь, озаренная сиянием этого собора, обогатится духовными сокровищами и, почерпнув из них новые силы, станет бесстрашно смотреть в будущее. По глубокой уверенности папы, благодаря умелому приближению к современности и мудрой организации взаимного сотрудничества, Церковь достигнет того, что отдельные лица, семьи и народы действительно обратят сердца к небесным сокровищам.

Папа Иоанн XXIII подчеркнул, что до него доходят слухи, исходящие от людей, хотя и исполненных ревности, но не отличающихся достаточной сдержанностью. Эти люди в современной нам эпохе видят лишь бедствия и разложение. Они говорят, что нынешний век, по сравнению с предшествующими, все более погрязает во зле. Люди ведут себя так, как будто их история ничему не научила. Папа напомнил, что и в эпоху предыдущих Вселенских соборов не все было так гладко, как это кажется некоторым; отнюдь не все тогда протекало под знаком полного торжества христианской идеи, христианской жизни и справедливой религиозной свободы. Нам необходимо, — заявил он, — сказать о Нашем полном несогласии с этими предсказателями зла и несчастья, всегда пророчащими разные бедствия, словно уж наступает конец мира. Сегодня, когда человеческое общество находится на повороте, лучше стараться познавать пути Божественного Провидения, которые в последовательности времени и заботах людей мудро следуют к намеченной цели на благо Церкви».

Указав на то, что в прошлом Церкви приходилось преодолевать разного рода трудности и опасности, папа сказал: «С глубокой надеждой и великим утешением видим Мы ныне, что Церковь, освободившись, наконец, от столь многих препятствий мирского характера, которые существовали в прошлом, может через вас возвысить из этой ватиканской базилики, как из второй апостольской горницы, свой голос, исполненный величия и мощи».[634]Продолжая свою речь, папа Иоанн XXIII говорил далее о задачах собора, о взаимоотношениях Церкви и мира. Он как бы вписывал Церковь и собор в современную эпоху, призывал не осуждать мир за его ошибки, а показать ему подлинное богатство Церкви, истину и милосердную любовь. Церковь не должна замыкаться в себе, она должна продвигаться вперед и не отставать от времени. Собор должен осуществить и выявить присутствие Церкви в мире и сделать ее благовестие доступным разуму и сердцу современного человека. В Церкви всегда были и есть люди, которые, посвящая все свои силы достижению евангельского совершенства, стремятся одновременно приносить пользу обществу. Благодаря постоянному примеру их жизни и их делам милосердия, в человеческом обществе возрастают и укрепляются все его самые высокие и благородные силы.

Говоря об отношении Церкви к науке, папа сказал: «Церковь не отнеслась безразлично к замечательном прогрессу в области науки и оценила по справедливости открытия человеческого ума. Следя за этим развитием, она не перестает увещевать людей, чтобы они, возвышаясь над видимыми вещами, обращали взоры к Богу — Источнику всякой мудрости и всякой красоты, не забывая важнейшей заповеди: «Возлюбиши Господа Бога твоего и Тому единому послужиши», дабы скоропреходящая зачарованность видимыми вещами не препятствовала истинному прогрессу».[635]

Сегодня долг христианина заключается не только в том, чтобы хранить драгоценное сокровище вероучения, но и в том, чтобы с крепкой волей бесстрашно посвятить себя делу, которого требует современная эпоха, и продолжать тот путь, по которому Церковь идет на протяжении двадцати веков. Кульминационным пунктом II Ватиканского собора является не обсуждение того или иного положения церковного вероучения, не повторение учения древних и современных отцов и богословов (для этого, — по словам папы, — не нужен был бы собор), но обновлённая, радостная и спокойная верность всему учению Церкви, во всей полноте и точности, ... большой шаг вперед к большему углублению в догматическое учение, к формированию сознания людей в более полном соответствии с аутентичным вероучением, которое должно изучаться и излагаться с помощью форм исследования и терминологии, присущих современной мысли. Одно дело — сущность древнего вероучения, входящего в сокровищницу веры, а другое дело — формулировка, в которую оно облекается: именно на это следует обратить величайшее внимание».[636]

Открывая II Ватиканский собор, Католическая Церковь ясно видит, что истина Господня пребывает вовек. Чередование эпох показывает, что мнения человеческие меняются, взаимно исключая друг друга, многие заблуждения исчезают, едва появившись на свет. И Церковь всегда выступала против заблуждений, часто она и осуждала их с величайшей строгостью. Сегодня же, по словам папы Иоанна XXIII, она предпочитает обращаться к врачеванию милосердием, а не суровостью: она хочет идти навстречу нуждам современности, демонстрируя силу своего учения, не прибегая к осуждениям... Люди сейчас все более убеждаются что достоинство человеческой личности — величайшая ценность. Еще важнее, чтобы они убедились на опыте, что насилие по отношению к другому, сила оружия, политическое господство не могут привести к счастливому разрешению серьезных проблем, которые их терзают».[637]

Папа также говорил о том, что через посредство своего собора Церковь возносит факел религиозной истины, хочет показать себя любящей матерью, снисходительной, терпеливой, исполненной милосердия и доброты по отношению к отделившимся от нее чадам. Она хочет обратиться к человеческому роду, обремененному трудностями, со словами, которые сказал некогда ап. Петр хромому, попросившему у него милостыни: «Серебра и золота нет у меня, а что имею, то даю тебе; во имя Иисуса Христа Назорея встань и ходи» (Деян. 3, 6). Другими словами она не предлагает современным людям временных благ, не обещает им чисто земного блаженства, но она приобщает их к благам божественной благодати, которые, возводя людей в достоинство чад Божиих, являются самой сильной опорой и помощью в стремлении людей жить более человеческой жизнью. Церковь помогает людям лучше понять самих себя, свое высокое достоинство, свою цель. Наконец, она несет семена христианской любви, которые лучше всего помогают истребить семена раздоров и укоренить согласие.

Затронув проблему общехристианского единства, папа Иоанн XXIII с прискорбием отмечал, что христианская семья еще не достигла видимого единства в истине. Однако со стороны Католической Церкви прилагаются большие усилия, направленные на достижение такого единства. Мало того, II Ватиканский собор подготавливает почву — во всяком случае должен ее подготовить — к единству всего рода человеческого, которое необходимо для дальнейшего существования человечества.

Заканчивая свою речь, папа Иоанн XXIII сказал: «Открывающийся собор встает в Церкви как предвестник лучезарного света. Сейчас чуть брезжит заря, и уже этот признак наступающего дня наполняет Наше сердце невыразимой радостью. Все, что дышит святостью — пробуждает радость... Можно сказать, что небо и земля соединяются в торжестве собора: на небе святые, покровительствующие нашей работе, на земле — верующие, непрестанно молящиеся Господу, и вы, следующие велениям Святого Духа, дабы этот общий труд соответствовал современным ожиданиям и нуждам различных народов. Это требует от вас ясности духа, братского согласия, умеренности в проектах, достоинства в дискуссиях, мудрости в решениях... Всемогущий Боже, — закончил молитвой свою речь папа, — на Тебя возлагаем мы все наше упование, не надеясь на собственные силы. Призри милостиво на сих пастырей Твоей Церкви. Свет Твоей небесной благодати да поможет нам в принятии решений и издании законов, услыши молитвы, которые мы возносим Тебе в единстве веры, едиными устами и единым сердцем».[638]

Речь папы Иоанна XXIII произвела глубокое впечатление в мире и привлекла внимание к Риму многих как верующих, так и неверующих. Прежде всего всех поразил оптимизм папы Иоанна XXIII, ярко выраженный в его речи. Следует отметить, что в то время мир находился на грани войны (кубинский кризис). Официальный орган Итальянской коммунистической партии, газета «Унита», в первом же своем номере, вышедшем после открытия собора, отметила бодрый оптимизм папы как самую характерную черту его речи при открытии собора. В корреспонденции американского телеграфного агентства «Юнайтед Пресс Интернэйшнл» из Рима говорилось, что речь папы «была, быть может, самой оптимистической из всего сказанного папами за столетия. Восьмидесятилетний папа, уроженец горного селения, не только уверен в помощи Божией и в конечном спасении: он оптимист и в отношении мира сего, нынешнего века и этой жизни. Он высмеял пророков уныния и мрака, вечно предрекающих бедствия и чуть ли не конец света. Его ничуть не устрашают ни угроза ядерной войны, ни равнодушие, ни гонения».[639]

В более церковном стиле об оптимизме папы Иоанна XXIII выразился присутствовавший на соборе о. Антуан Венгер, редактор парижской католической газеты «Ла Круа». Он писал: «Мир переживает кризис. Но этот кризис не предвещает беды, как утверждают голоса пессимистов. Намерением папы было восстать против этого пессимизма». Ссылаясь на статью под заглавием «Упование папы», напечатанную в официальном органе Ватикана «Оссерваторе Романо» накануне открытия собора 10 октября 1962 года, о. А. Венгер говорит, что «в статье уже упоминается необоснованный пессимизм, предрекающий, что мир устремляется к катастрофе». Далее он приводит из этой статьи слова папы Иоанна XXIII, сказанные им еще на сессии Центральной комиссии: «Наши труды могут способствовать распространению атмосферы доверия, надежды, взаимного сотрудничества в духе уважения к человеческой личности, искупленной Христом, в целях подготовки и защиты мира ради блага всего человечества». Относительно оптимизма папы Иоанна XXIII о. Венгер делает и такое замечание: «Собор был свободным. Свободным был его созыв, свободным было и его начало. Свободным будет и течение соборных прений. В прошлом короли и императоры оказывали на соборы тайное или явное воздействие. Никогда еще в истории собор не созывался при столь благоприятных обстоятельствах».[640]

На другой день после открытия II Ватиканского собора, в пятницу 12 октября 1962 года, папа Иоанн XXIII в Сикстинской капелле в Ватикане дал аудиенцию прибывшим на открытие собора делегациям от правительств государств, от международных организаций, учреждений и институтов. Ватиканский официоз «Оссерваторе Романо» перед сообщением об этой торжественной аудиенции и речи папы сделал такое заявление, напечатанное крупным шрифтом: «Перед лицом чрезвычайных представительств народов папа утверждает моральную силу христианства: благовестие истины, справедливости и мира».[641]Парижская католическая газета «Ла Круа», статье об этом событии предпослала следующие слова: «Папа просит: пусть государственные деятели будут готовы на все жертвы, чтобы спасти мир во всем мире».[642]

К приглашенным на аудиенцию папа Иоанн XXIII обратился с речью. После обычного приветствия папа заявил, что настоящая встреча вновь пробудила в нем то радостное волнение, которое он переживал накануне в соборе св. ап. Петра на торжестве открытия II Ватиканского собора. Прежде всего он считает своим долгом выразить собравшимся свою признательность за их присутствие на соборе, что «придало этому событию еще более торжественный характер и позволило ему получить столь большой отклик в мире среди всех людей доброй воли».[643]Поэтому папа со своей стороны пожелал ответить на это исключительное событие столь же исключительным по своей необычности актом, приняв дипломатов в Сикстинской капелле, где, по его словам, «обычно совершаются только литургические торжества, а также, как известно, собираются кардиналы для избрания нового папы».[644]Папа Иоанн XXIII говорил далее, что он испытывает глубокое волнение от сознания, что четыре года назад он, смиренный патриарх Венецианский, был избран здесь на папский престол, а теперь, сказал он: «Всеблагое Провидение посылает нам радость открыть Вселенский собор и увидеть огромное большинство народов земли представленным в вашем славном лице при этом событии, которое уже повсеместно привлекает внимание людей к Католической Церкви».[645]

Папа отметил, что настоящая встреча занимает особое место среди соборных торжеств, ибо она ясно показывает, что собор, помимо своего религиозного значения, являет и другой аспект — общественный. Хотя он в первую очередь касается Римско-Католической Церкви и главной его задачей является доказательство ее жизнеспособности и ее духовной миссии, но собор хочет также найти средства для того, чтобы Евангельское учение должным образом проявлялось в жизни и чтобы народам было легче его воспринимать. Собор хочет, — продолжал папа, — показать миру, как надо выполнять в жизни учение Божественного Основателя Церкви, Начальника мира. Действительно, тот, кто живет в соответствии с этим учением, способствует установлению мира и истинного благополучия».[646]

Затем папа Иоанн XXIII, указав на находящуюся в Сикстинской капелле знаменитую картину Микель-Анджело «Страшный суд», один из шедевров его творчества, заметил, что серьезность этого художественного творения заставляет задуматься и поразмыслить. «Да, — сказал он, — Мы должны будем дать ответ перед Богом — Мы и все главы государств. Все мы ответственны за судьбы народов. Пусть все помнят, что настанет день, когда они должны будут дать ответ за свою деятельность Богу Творцу, Который будет также их Верховным Судьей. Руководствуясь своей совестью, пусть они прислушиваются к отчаянному воплю, который возносится к нему со всех концов земли от невинных младенцев и старцев, от отдельных людей и целых общин: мира, мира! Пусть эта мысль о неизбежности ответа заставит их употребить все усилия для достижения этого блага, являющегося для всего рода человеческого высшим из всех благ. Пусть они продолжают встречаться, разговаривать, пусть они достигнут искренних, великодушных, справедливых соглашений. Пусть они будут готовы также принести необходимые жертвы ради спасения всеобщего мира. Народы смогут тогда трудиться в климате отрадного спокойствия; все достижения науки будут служить делу прогресса и способствовать тому, чтобы пребывание на этой земле было все более приятным».[647]

В заключение папа Иоанн XXIII сказал: «Собор, открывшийся вчера в вашем присутствии, с полной наглядностью продемонстрировал вселенский характер Церкви. Ни малейшего сомнения, что это внушительное собрание «из всех племен и народов, и языков» (Откр. 7. 9) возвестит благую весть о спасении миру, потрясаемому на протяжении столетия всевозможными страшными бурями, принесет лучезарный ответ Божий на мучительные проблемы современности и тем самым поможет истинному возвышению личностей и народов. Таково, во всяком случае, Наше самое горячее желание. И от всего сердца призываем Мы на вас и на все народы земли, славными представителями которых вы являетесь, преизобильное благословение Божие».[648]

В этот же день, 12 октября 1962 г., произошло событие, привлекшее большое внимание мировой прессы. В этот день прибыли в Рим наблюдатели от Русской Православной Церкви, официально делегированные на собор постановлением Святейшего Патриарха и Священного Синода Русской Церкви. В аэропорту Фиумичино представителей Русской Православной Церкви протоиерея Виталия Борового и архимандрита Владимира (Котлярова) встретили монсеньор Иоанн Виллебрандс и монсеньор Арриги. Проезжая на пути с аэродрома в Рим мимо базилики св. апостола Павла «вне стен» (Рима) посланцы Русской Православной Церкви пожелали остановиться и почтить священное для христиан место, где по преданию великий апостол языков принял мученическую кончину[649]. На следующий день, в субботу 13 октября 1962 года, русские православные наблюдатели присутствовали на мессе перед началом заседания собора и были свидетелями знаменательного первого соборного заседания. Французская прогрессивная газета «Темуаньяж Кретьен» писала: «Прибытие в Рим двух православных русских наблюдателей, на что в настоящий момент уже больше не надеялись, произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Каковы бы ни были причины принятия Священным Синодом Русской Православной Церкви решения направить наблюдателей на Второй Ватиканский собор, оно все же является показателем нового климата».[650]

В этот же день папа Иоанн XXIII принял в специальной аудиенции наблюдателей некатоликов и гостей, приглашенных на Второй Ватиканский собор. Аудиенция происходила в зале консисторий, причем папа сидел не на троне, а в кресле. Кардинал Беа представлял по очереди 39 наблюдателей и гостей папе, который каждому говорил несколько приветственных слов, а затем обратился ко всем присутствующим с речью. «Сегодняшняя в высшей степени радостная встреча, — сказал папа, — будет проста и дружественна, полна почтения и кротости. Первое слово, возникающее в моем сердце, — это молитва, взятая из 67 псалма, которая представляет урок для всех: «Благословен Господь всякий день. Бог возлагает на нас бремя, но Он же и спасает нас» (Пс. 67, 20). Когда в 1952 году папа Пий XII совершенно неожиданно попросил меня стать патриархом Венеции, мой епископский лозунг определил мой ответ: «Послушание и мир».[651]Заметим попутно, что на этой аудиенции папа говорит о себе в первом лице единственного числа, в то время как на обычных аудиенциях и при публичных выступлениях он, по традиции, говорит о себе в первом лице множественного числа «Мы». Возможно этим он хотел создать обстановку простоты и непринужденности. Затронув историю созванного ныне собора, папа сказал своим слушателям: «Я не претендую на особое вдохновение. Я довольствуюсь здравым учением о том, что все исходит от Бога. В этом смысле я считаю идею собора, начавшегося 11 октября, внушением свыше. Я признаюсь вам, что это был для меня день великого потрясения... Я не буду говорить больше об этом в настоящий момент, но удовлетворюсь воспоминанием об этом факте... Однако, если бы вы могли читать в моем сердце, вы, может быть, поняли бы гораздо больше, чем можно сказать словами».[652]

За время своего служения Церкви Христовой в священном сане папа неоднократно, — вспоминал он, — встречался с христианами различных исповеданий, но он не может припомнить ни одного случая, «чтобы мы, — говорил он, — разошлись в принципе или между нами было какое-нибудь разногласие в области милосердия, в общем деле помощи нуждающимся, которую обстоятельства времени делали необходимой. Мы не торговались, мы беседовали, мы не спорили, но были доброжелательны друг к другу. И сегодня ваше радостное присутствие здесь и волнение нашего священнического сердца, волнение моих товарищей-сотрудников и, я уверен, ваше собственное волнение, соединяются, чтобы показать вам, что в моем сердце горит намерение трудиться и страдать, чтобы ускорить час, когда для всех людей молитва Иисуса на Тайной Вечере достигнет исполнения...»[653]На этой аудиенции присутствовали и прибывшие накануне русские наблюдатели, единственные представители Восточного Православия. По словам о. А. Венгера, на них во время аудиенции обращалось больше всего внимания. «В Риме, — писал он, — что бы ни происходило, корреспонденты, фотографы и даже отцы собора только и смотрели на русских. Отношение вполне естественное ввиду необычности самого факта их присутствия».[654]Следует отметить, что наблюдатели в зале Консистории занимали места согласно протоколу, по которому представители Русской Православной Церкви занимали первое место[655], далее шли представители Коптской, Эфиопской, Сирийской и Армянской Церквей. После них делегация Англиканской Церкви и затем представители различных протестантских деноминаций. На следующий день многие газеты поместили заметки об этой аудиенции. В частности газета «Иль Темпо» цитировала рассуждения некоторых участников аудиенции: «Папа? Это Божий человек, который своей простотой покоряет души людские, человек молитвы, епископ, готовый на любые жертвы», — говорили протестанты. «Папа производит впечатление большого спокойствия, искренности и пастырской мудрости. Большая честь быть так сердечно принятым, как бы по-семейному», — говорили англикане[656]. Во французской газете «Фигаро» философ Жан Гиттон замечал следующее: «Преклонение представителей Москвы (т. е. наблюдателей РПЦ. М. Н.) перед преемником святого Петра контрастирует с приветствием квакеров и методистов».[657]Эти слова нуждаются в пояснении. Дело в том, что представители Русской Православной Церкви, видя в папе Иоанне ХХIII иерарха, преемника апостолов и носителя благодати, в начале аудиенции целовали руку папе, в то время, как представители протестантских церквей и деноминаций ограничивались лишь пожатием папской руки. Видимо это удивило французского автора статьи.

Газета «Реформ», печатный орган Всемирного объединения реформатов-кальвинистов, напечатала впечатление пастора Ру от этой аудиенции. Ру, в частности, говорил: «Впервые в истории глава Римской Церкви официально принимал представителей некатоликов (это утверждение не соответствует действительности, так как папа Иоанн ХХIII неоднократно давал официальные аудиенции представителям различных некатолических церквей. М. Н.) Скромный, умеренный тон, строго духовное содержание речи, вдохновляемой текстом 68 псалма, и такие выражения, как «Католическая Церковь за своей работой... вы и ваши функции наблюдателей», — все это, мне кажется, способствует рассеянию некоторых двусмысленностей. Мы находились здесь не для того, чтобы объединиться с Римской Церковью, но чтобы быть внимательными свидетелями предпринятой ею огромной работы и самим поразмыслить о своей вере и своей миссии в мире».[658]

В этот же день папа Иоанн ХХIII, несмотря на сильное утомление, пожелал принять в Сикстинской капелле журналистов, оказав им, таким образом, ту же честь, что и членам дипломатических представительств. Папа, по всеобщему признанию, положительно покорил журналистов своей простотой. Было обращено внимание на то, что журналист из советского агентства ТАСС, как это отмечает представитель газеты «Иль Темпо», сидел в прекрасном кресле, в первом ряду, очень близко от папского трона. Его видели также беседующим с помощником государственного секретаря монсеньором Делль’Аква[659].

В своем обращении к журналистам папа Иоанн XXIII говорил им о их долге по отношению к Церкви, к собору и к истине. Он напомнил о том, что на следующий день после своего избрания папой, он принял журналистов со всех концов мира. Неоднократно приходилось встречаться папе с тружениками прессы и на протяжении четырех лет его понтификата.

Папа напомнил, что пресса — это, в первую очередь, орудие истины. Было время, когда печать охватывала сравнительно небольшой круг людей, сегодня — она ориентирует мысли и чувства большей части человечества. Искажение истины органами информации может повлечь за собой неисчислимые бедствия. Перед многими журналистами стоит соблазн принести в жертву свою добросовестность вкусам определенной клиентуры, преподносить непроверенные сенсации и обходить молчанием объективные и правдоподобные вещи. Иногда придается слишком большое значение какой-нибудь внешней детали и в то же время затушевываются реальные события. «Вы понимаете, — говорил папа Иоанн XXIII, — что это приводит к искажению истинного положения вещей. Это становится особенно важным, когда относится к самому священному на свете — к области религии и познания Бога душой».[660]Вселенский собор, по словам папы, бесспорно имеет много побочных аспектов, питающих любопытство публики. Но он, в первую очередь, огромный фактор религиозного порядка. Папа высказал свое большое пожелание, чтобы журналисты смогли выявить именно этот факт. Католическая Церковь вправе ожидать от информаторов выдержку, такт, понимание и точность. Папа говорил, что о нем последнее время пишется очень много, с большинством этих статей он согласен, кое с чем не согласен, во всяком случае был бы доволен, если бы о нем написали только: «.. .Это был добрый священник перед Богом и людьми, верный друг всех народов».[661]В заключение этой встречи папа Иоанн XXIII преподал всем присутствующим свое благословение, ибо, по его словам, «отеческое благословение укрепляет дом детей».

В субботу, 13 октября 1962 г., состоялось первое деловое заседание собора. Председательствовал кардинал Тиссеран. Как полагалось по регламенту собора, перед этим заседанием была совершена месса, на которой присутствовали и прибывшие накануне наблюдатели от Русской Православной Церкви. Совершал мессу монсеньор Флорит, архиепископ Флорентийский. Перед заседанием было торжественно внесено Евангелие и положено на специальное возвышение в середине собора, по окончании заседания оно было вновь унесено в Ватиканскую библиотеку. Поскольку начальная стадия работ собора должна была проходить в соборных комиссиях, вполне естественно, что первым вопросом, поставленным на решение отцов собора, был вопрос о выборных членах соборных комиссий. В каждую соборную комиссию десять членов (в том числе и председатель) назначались папой, а шестнадцать членов должны были быть избраны собором. Председательствовавший кардинал Тиссеран предоставил слово генеральному секретарю собора архиепископу Феличи. Монсеньор Феличи предложил отцам собора приступить к выборам членов соборных комиссий, а именно — провести голосование по заранее составленным спискам кандидатов, которые уже были розданы отцам.

Тогда сидевший за столом Президиума член Председательского совета кардинал Льенар, епископ Лильский, (Франция), попросил слова. Он заявил, что поскольку отцы собора недостаточно знают предложенных кандидатов, они должны, собравшись группами по национальному признаку, предварительно обсудить кандидатуры тех, кого они изберут членами соборных комиссий. Поэтому выборы следует отложить».[662]Выступление кардинала Льенара было встречено бурными аплодисментами. Как только воцарилась тишина, другой член Председательского совета, кардинал Фрингс, архиепископ Кёльнский, (ФРГ), взял слово. Он от своего имени и от имени кардинала Дёпфнера и кардинала Кёнига выразил согласие с предложением кардинала Льенара. Последовал взрыв аплодисментов[663]. Следует отметить, что до этого кардинал Тиссеран предупредил, что намеченные кандидатуры не являются окончательными, а предлагаются на усмотрение отцов собора. После краткого совещания предложение было принято. Все было ясно. Собор выразил свою волю. Не требовалось ставить даже на голосование этот вопрос. Председательствукяций кардинал Тиссеран объявил заседание закрытым. Оно длилось около получаса.

Так начал свою работу II Ватиканский собор. Консервативная часть «старой гвардии» явно потерпела поражение. Попытка Римской курии провести в соборные комиссии угодные ей кандидатуры, сделать из этих комиссий простые исполнительные органы не удалась.

Первое общее заседание собора, исключительное по своей краткости, привлекло всеобщее внимание. Уже в вечерних газетах того же дня появились сообщения о нем под сенсационными заголовками вроде — «Собор восстал против курии», «Французские епископы подняли восстание на соборе», «Льенар во главе наступления на курию» и т. п.[664]. Но, оставляя в стороне эту свойственную западной прессе погоню за сенсацией, нельзя не признать, что действительно произошло нечто знаменательное. Как писала французская газета «Либерасьон», «отцы собора отказываются превратить свою ассамблею в палату, попросту регистрирующую законы; они не желают поддельного собора».[665]По словам о. Антуана Венгера, «13 октября на соборе появилась новая реальность: реальность епископских конференций, вполне сознающих свою ответственность и свою власть. И это понятие епископской коллегиальности в течение собора не переставало принимать все более определенные очертания».[666]

«Жест кардинала Льенара, — писал отец Ив Конгар, один из выдающихся богословов Римско-Католической Церкви, — имел большое значение и определил в очень значительной мере дальнейшее развитие собора. Это был первый соборный акт, не в смысле какого-нибудь рутинного акта, совершенного в рамках собора, не в смысле какой-либо неприемлемой и недопустимой пародии на соборность, но в смысле свободного соборного обсуждения и решения. И этот жест выявил волю епископов рассматривать, изучать и решать дела самим, отстраняя даже признак всего заранее сфабрикованного или даже незаметно подсказанного. Таково же, без сомнения, и суждение Святейшего Отца, который, хотя и отсутствует телом, — душой и сердцем присутствует во всех починах собора».[667]

После заседания папа Иоанн XXIII принял всех членов Президиума и имел с ними трехчасовую беседу. Газета «Франс Обсерватёр» писала, что папа «был явно в восторге: прошедшее заседание ободрило его, позиция кардинала Льенара непосредственно помогает ему».[668]

Таким образом дело избрания членов соборных комиссий оказалось в руках отцов собора. По предложению кардинала Льенара епископские конференции сразу собрались и в течение нескольких дней заседали ежедневно, а некоторые и по несколько раз в день. По всему городу происходили тогда собрания епископов разных национальностей (в Риме почти каждая национальность имеет свой центр: храм, представительство, школу или обитель). Между конференциями непрерывно поддерживалась связь.

Этот инцидент с выборами членов соборных комиссий весьма положителен по своему значению и своим результатам. Так или иначе, но он показал наличие соборного начала в Римско-Католической Церкви.

Руководимый кардиналом Льенаром французский епископат и примкнувший к нему канадский епископат, возглавляемый примасом Канады архиепископом Монреальским, кардиналом Леже, почитателем и единомышленником кардинала Льенара, выдвинули идею о специальном послании, об обращении собора к современному человечеству. Правда, есть основания полагать, что сама идея принадлежала папе Иоанну XXIII, но реализовать ее было поручено французам и канадцам. Кардинал Льенар был принят папой на аудиенции, и, хотя подробности этой встречи неизвестны, по общепринятому мнению, папа Иоанн XXIII горячо поддержал это начинание. Известному церковному писателю, французскому доминиканцу аббату Шеню, человеку передовых взглядов и широкого кругозора, было поручено составить проект этого «Обращения». Собор рассмотрел составленный проект на заседании 20 октября, внес небольшие дополнения, сделал три поправки стилистического характера и, после рекомандованного папой получасового молитвенного размышления, принял текст «Обращения».[669]Появление этого документа было одним из наиболее важных и положительных начальных актов Второго Ватиканского собора. Обращение было сочувственно встречено во всем мире передовыми людьми самых различных ориентаций, религиозных исповеданий и политических ориентаций. Следует отметить, что во время весьма краткого обсуждения текста «Обращения» одним из участников собора (кардиналом Иосифом Ферретто) было предложено включить в текст упоминание или хотя бы намек на «Церковь молчания», однако собор этого предложения не принял. Факт знаменательный! Отцы собора хотели, чтобы их «Обращение» было голосом надежды и призывом к братству и не давало никаких поводов к разделению. Во время голосования все члены Президиума и почти все без исключения отцы собора встали (в знак того, что голосуют «за»). Не поднялись со своих мест, в виде протеста, лишь несколько зарубежных украинских епископов[670]. Архиепископ Феличи, генеральный секретарь собора, внес предложение: за ничтожным меньшинством воздержавшихся от голосования, считать «Обращение» принятым единогласно. Аплодисменты всего собора засвидетельствовали, что предложение это принято[671].

«Обращение» было составлено в стиле папы Иоанна ХХIII и находилось под несомненным влиянием его речей 11 и 12 октября, являясь откликом на содержащиеся в этих речах мысли. Этот документ должен был свидетельствовать о заботе Церкви о материальных и духовных нуждах народов, о ее внимании к их страданиям и чаяниям. «Обращение» имело три аспекта — религиозный, социальный и политический.

Первая его часть выявляет религиозные вопросы. Отцы собора в таких словах свидетельствуют о своем собрании: «Пребывая через молитвы едиными с Мариею, Матерью Иисуса, мы, преемники апостолов, собраны здесь в целокупности тела апостольского».[672]В первой части «Обращения» собор говорит миру о неизреченной любви Небесного Отца к людям, об искупительной жертве Сына Божия, о благодатном водительстве Святого Духа, под знаком Которого и собрался собор.

Далее отцы собора говорили о явлениях социального зла и о социальных нестроениях в современном мире. «Со всех концов земли, — говорили они, — мы принесли в своих сердцах трудности, телесные и духовные нужды, печали, чаяния и надежды всех вверенных нам народов. Нас заботят все проблемы и беспокойства, обуревающие современного человека. Нам бы хотелось распространить нашу заботу на всех угнетенных, на самых бедных, на самых слабых; подобно Христу, мы хотим сострадать множеству, страждущему от голода, нищеты и темноты. Мы со всеми теми, которые из-за отсутствия надлежащей помощи не смогли еще достичь достойного человека уровня развития. Поэтому значительную часть предстоящих нам трудов мы уделим проблемам, относящимся к человеческому достоинству и подлинному братству между народами, ибо «любовь Христова объемлет нас» (2 Кор. 5, 14), ибо «кто... видя брата своего в нужде, затворяет от него сердце свое, как пребывает в том любовь Божия?» (1 Ин. 3, 17)[673].

Ссылаясь на обращение по радио папы Иоанна XXIII от 11 сентября 1962 года, отцы собора говорят далее: «Прежде всего — проблема мира между народами. Кто не испытывает отвращения к войне? Кто всеми силами не стремится к миру? И Церковь более всех, ибо она Мать всем. В лице папы она не перестает провозглашать свою любовь к миру, свою волю к миру. Она готова всегда оказать свою помощь всякому искреннему усилию в пользу мира. Всеми силами трудится она над сближением народов, над их взаимопониманием и взаимным уважением. Настоящий наш собор, члены которого являют такое разнообразие рас, наций и языков, не свидетельствует ли об общении в братской любви, не является ли он видимым знамением этого общения? Мы свидетельствуем, что все люди — братья, к какой бы расе или нации они ни принадлежали».[674]Отцы собора задают вопрос: для чего сегодня нужна Церковь? И дают такой ответ: «Церковь как никогда нужна современному миру, чтобы осуждать неправду и вопиющие несправедливости, чтобы сделать жизнь более человечной и более соответствующей принципам Евангелия».[675]У Церкви нет экономических возможностей и земной власти, но она полагает свою надежду в служении миру на благодатное содействие Святого Духа, обетованное Христом Своей Церкви. «Мы горячо взываем к нашим братьям, — говорилось в заключении «Обращения», — верующим во Христа и ко всем людям доброй воли, которых Бог «хочет спасти и в разум истины привести», пусть присоединятся к нам, чтобы сами могли строить в этом мире более братское и справедливое общество. Таково Божие предназначение, созидающее на земле Царство Его, это отражение грядущего Царства Небесного. Пусть в этом мире, столь далеком от желанного мира, встревоженном нависшими над ним угрозами технического прогресса, восторжествует свет великой надежды на Иисуса Христа, Единого Спасителя».[676]

Следует отметить, что настоящий акт собора явился весьма симптоматичным. Достаточно вспомнить, что вся подготовка ко Второму Ватиканскому собору протекала в весьма напряженной международной обстановке, а к моменту его открытия тучи еще более сгустились (кубинский кризис). Поэтому «Обращение» помимо всех своих достоинств было к тому же и очень своевременным, имело подлинно жизненное значение.

На Генеральной ассамблее 22 октября 1962 года — четвертой по счету — началась деловая часть первой сессии Второго Ватиканского собора. На обсуждение отцам собора была предложена литургическая схема или схема по богослужению. Выбор этой схемы в качестве первой для обсуждения не был случайным: он, в сущности, вытекал из самой цели, которую папа Иоанн XXIII поставил при созыве собора. А цель эта, как мы уже не раз отмечали, — внутреннее обновление Римской Церкви. И папа в своих выступлениях, и отцы в своем «Обращении» определили характер II Ватиканского собора как «пастырский». Вполне естественно, что схема о богослужении более всего отвечала конечным целям собора и пастырским нуждам Церкви. Если учесть, что Литургия (и в особенности Евхаристия) являются центром церковной жизни, то и изучение литургических вопросов было делом первостепенным. Правда, широкая публика и мировая печать были несколько разочарованы выбором темы для соборного обсуждения. Ожидалась постановка, с точки зрения общественности, более «актуальных» вопросов. Папа Иоанн XXIII, его сподвижники и вся передовая прогрессивная часть Римской Церкви чутко прислушивались к общественному мнению, но делали это разумно и, конечно, не собирались удовлетворять в первую очередь любопытство падких до сенсации корреспондентов различных периодических изданий.

На первой сессии Второго Ватиканского собора обсуждению литургической схемы было посвящено пятнадцать Генеральных конгрегаций (с 22 октября по 13 ноября). По этой теме на заседаниях было 329 выступлений, а в Секретариат собора было подано шестьсот двадцать пять письменных замечаний. Прежде чем говорить о дебатах по этой схеме, следует упомянуть о решении папы Иоанна XXIII, которое было оглашено на Генеральной конгрегации 22 октября. Это решение было принято в самом начале деловых заседаний, и, как нам кажется, дало определенное направление рассуждениям на соборе. В этот день генеральный секретарь собора архиепископ Феличи объявил постановление папы о том, что Секретариат по содействию христианскому единству приравнивается по своим функциям и полномочиям ко всем остальным 10 соборным комиссиям. Секретариат имеет право наблюдения за ходом работ остальных комиссий с тем, чтобы там не возникало ничего, что могло бы помешать делу сближения христиан. Секретариат уполномочен делать представления соответствующим комиссиям и обращаться, в случае нужды, к самому папе за содействием. Таким образом Секретариат фактически был поставлен выше десяти комиссий и, до некоторой степени, по своему значению приравнивался к Секретариату по чрезвычайным делам[677].

Предложенная на рассмотрение схема по богослужению состояла из введения и 8 глав: глава 1 — «Об общих принципах восстановления и содействия священной литургии»; глава 2 — «О таинстве святой Евхаристии»; глава 3-я — «О таинствах и обо всем, относящемся к ним»; глава 4-я — «О богослужебном круге»; глава 5-я — «О годичном литургическом круге богослужений»; глава 6-я — «О священной утвари и облачениях»; глава 7-я — «О священной музыке»; глава 8-я — «О священном искусстве».

Предложенная схема преследовала своей целью литургическое обновление и, хотя здесь не было предложено чего-то ниспровергающего прежнее положение вещей, тем не менее нельзя было не обратить внимание на ярко выраженную заботу об очищении современного римского богослужения от различных вековых наслоений и стремление к возвращению католического богослужения (например в вопросе о причащении под двумя видами) к практике древней Церкви, а также желание приблизить богослужение к пониманию, запросам и психологии верующих нашего времени.

При обсуждении литургической схемы единство отцов собора выразилось прежде всего в основном — в понимании Божественной Литургии в богословском плане. Отцы собора были согласны в оценке природы и цели христианского богослужения, в особенности высшего его выражения — св. Евхаристии. Все признавали, что Церковь через благодатное литургическое действие, через литургическую жизнь продолжает дело Искупления и Спасения, возвещенное в Ветхом Завете и осуществленное Сыном Божиим Иисусом Христом в Завете Новом.

Имеющиеся у нас на руках материалы о II Ватиканском соборе убедительно говорят, что по многим вопросам среди отцов не было единодушия. «Старая гвардия» кардиналов и епископов не желала без боя сдавать свои позиции. Высказывания прогрессивно настроенных отцов неизменно наталкивались на мощное сопротивление. Проводились длительные дискуссии, на которых выступали многие епископы, но дебаты не приводили к нужному результату. Папа Иоанн XXIII, зорко следивший за ходом соборных рассуждений (по телевизору), со своей стороны, не позволял заходить таким бесплодным дебатам слишком далеко. Не нужно далеко ходить за примером: на Генеральной конгрегации 6 ноября 1962 года, когда шла речь о причащении под двумя видами, генеральный секретарь собора по указанию Президиума взошел на кафедру и объявил, что поступило предложение папы о том, чтобы не слушать последующих отцов, закончить дискуссию по второй главе и перейти к обсуждению третьей[678]. Характерно еще и то, что как раз следующим должен был выступить митрополит украинских униатов в Канаде Максим Германюк, глава группы украинских епископов. Эта группа была очень враждебно настроена по отношению к Русской Православной Церкви (даже распространяла прокламации на соборе). Многие с тревогой ожидали, что Митрополит Максим в своем выступлении сделает враждебные выпады против Русской Церкви, а также против социалистических стран. Все это, конечно, не содействовало бы установлению атмосферы взаимопонимания. Распоряжение папы опередило подошедшего уже к микрофону украинского митрополита. Нельзя думать, что это только простое совпадение или случайность, здесь явно чувствуется действие мудрой руки папы Иоанна XXIII.

Однако при обсуждении литургической схемы было много неясного. Прогрессивные епископы, а также епископы из стран Африки и Востока требовали коренных изменений, и в то же время, при поддержке консервативной части курии, некоторые епископы из Италии, Испании, Португалии и подобных стран противились этим изменениям. Встал вопрос: или принять постановления, обязательные для всей Римской Церкви, или новшеств не вводить и ограничиться небольшими изменениями. Папа Иоанн XXIII принял поистине «соломоново решение», которое было одобрено всеми. Было постановлено, что «единственным компетентным авторитетом в области литургической реформы по праву является Апостольский Престол, далее папа уточнил, что это право также может быть предоставлено поместным церквам. Именно этой власти поручается претворение в жизнь основных принципов реформы. Конкретно эта власть предоставляется созванным на законных основаниях местным компетентным епископским собраниям, которые будут представлять собой или поместный собор, или же региональные или национальные епископские конференции» (Литургическая схема, 1 глава, 22 статья). В соборе апостола Петра подул свежий ветер. Именно это и нужно было многим епископам, которые хотели приблизить богослужение к широким массам верующего народа. В данном случае ставился вопрос, в первую очередь, о богослужебном языке. Как известно, в Римской Церкви, в силу многовековой традиции (с III-го века. М. Н.), богослужение по римскому обряду совершается на латинском языке. Отрицать положительное значение этого фактора не приходится. Сам папа Иоанн XXIII незадолго до открытия собора выступал в базилике св. Петра перед весьма многолюдным собранием, представлявшим «цвет» католического университетского общества, в защиту латинского языка, как языка Римской Церкви, фактора ее всемирного единства и внутреннего взаимопонимания ее составных частей. По мысли папы, латинский язык — это классическое средство международного общения, ясного и точного выражения богословской мысли, необходимого в современном мире. Папа решительно призывал семинаристов и молодых священников в совершенстве овладевать латинским языком, но тот же папа никогда не был сторонником сохранения латинского языка как единственного в римском богослужении. Он признавал разумность и необходимость допущения местных языков в качестве богослужебных в ряде стран, и сам вводил употребление местных языков в некоторых странах (например в Турции, см. 1 гл.). Очень часто папа Иоанн XXIII прославлял восточные литургические обряды, отмечая их многоязычие, как признак вселенской Церкви. И его единомышленник кардинал Монтини (позже папа Павел VI), наблюдая совершавшуюся на соборе литургию византийского обряда, которую служил архиепископ Бейрутский в сослужении двух иереев и двух диаконов, говорил: «Эта прекрасная, особо мистическая служба неожиданным образом дала собору наглядное доказательство того, что присутствующим на литургии необходимо понимать ее и следить за ее последованием».[679]

На соборе вопрос о богослужебном языке вызвал не только горячие, но даже ожесточенные прения. Довольно отчетливо проявились три тенденции. Одна группа, численно не очень большая, не хотела ничего уступать разговорному языку, самое большее, на что пошли бы представители этой группы — это допустить употребление современных языков при совершении треб, но ни в коем случае не при совершении мессы. Другие впадали в другую крайность, выражая желание вообще «изгнать» латынь из богослужения. Но большинство придерживалось мнения папы Иоанна XXIII: сохраняя латынь, открыть свободный и широкий доступ в церковную практику современным языкам. После продолжительных и оживленных дискуссий отцы собора приняли постановление, которое нашло свое выражение в 36 статье литургической схемы:

«§ 1 — Употребление латинского языка, за исключением частных случаев, остается неизменным при служении по латинским обрядам.

§ 2 — Учитывая, однако, что употребление местного языка при совершении мессы, треб и прочих частей богослужения может принести определенную пользу для верующих, этому языку (т. е. местному. М. Н.) даются большие права, прежде всего в чтениях, проповедях, некоторых молитвах и некоторых песнопениях.

§ 3 — Местной власти, о которой идет речь в статье 22, § 2, надлежит установить нормы употребления местного языка в духе вышеуказанных положений, а в случае необходимости — по консультации с епископами соседних областей того же языка».[680]

Соборные решения относительно литургического языка — решения подлинно исторические. Их положительное значение очевидно. Решение собора — это гармоническое сочетание здравого традиционализма и рационального реформизма. Это большой и решительный шаг в сторону экуменического взаимопонимания. Весьма положительным также является предложение о соборном совершении богослужения, в том числе и мессы, т. е. сослужения.

При обсуждении литургической схемы многие отцы собора высказывались за отказ в Церкви от излишней роскоши, за большую простоту и большую скромность (а в этом они имели своим единомышленником самого папу Иоанна ХХIII). Особенно блестящими и впечатляющими были выступления по этому поводу епископа Тальского (Чили) Ларрэна, превратившего свой епископский дворец в дом бедноты. Он говорил: «Люди легче узнают образ Божий в проявлениях бедности. Богослужение должно быть, конечно, прекрасным и достойным Бога, но не той красотой, которая достигается роскошью. Бедность — характерная черта воплощения. А что такое богослужение, если не продолжение тайны воплощения, тайны Того Бога, Который уничижил Себя, приняв образ раба? Пусть епископы помнят, что они не князья, а пастыри, не господа, а служители».[681]

28 октября исполнйлось четыре года со дня избрания папы Иоанна ХХШ на Римский престол. Отцы II Ватиканского собора по этому случаю направили папе приветственное послание, в котором говорилось: «В тот день, когда весь католический мир отмечает Ваше восшествие на Папский престол, мы, отцы собора, сообща возносим наши молитвы, чтобы Всемогущий Бог заступничеством Божией Матери и молитвами св. Иосифа, покровителя собора, сохранил Вас в добром здравии, наблюдении за работами собора, начатыми столь счастливо, дабы они столь же успешно продолжались и пришли к ожидаемым Вами результатам. Да послужит нам в помощь Ваше апостольское благословение, которое мы почтительно испрашиваем, собравшись вокруг Вашего престола».[682]

Папа откликнулся на это приветствие и в ответном послании отцам собора выразил свою глубокую благодарность за добрые пожелания. Он же, в свою очередь, — как писал папа, — желает только одного, чтобы Вселенский Собор, собранный вокруг раки св. Петра, еще ярче возжег звезду единства всего человечества. «Кроме того, писал он, — Мы настоятельно молим Начальника мира, чтобы мир хранился в людских сердцах, отстраняя все опасности, могущие повлечь за собой бесчисленные разрушения и бесконечные слезы, если они вовремя не будут устранены».[683]

14 ноября 1962 года на девятнадцатой Генеральной ассамблее под председательством кардинала Тиссерана началось обсуждение схемы об источниках Божественного Откровения, составленной богословской комиссией под председательством кардинала Оттавиани. По его поручению текст назначенной к обсуждению темы зачитал монсеньор Сальваторе Гарофало, один из видных представителей курии, ученый священник, совмещающий целый ряд важных должностей (ректора одного из папских университетов, консультанта нескольких конгрегаций, члена папской библейской комиссии и др.), один из столпов консервативного направления.

Среда 14 ноября была «историческим днем II Ватиканского собора. Действительно, по общему признанию, за всю первую сессию собора этот день был самым интересным в богословском отношении».[684]Серьезность самого предмета обсуждения в выступлениях наиболее авторитетных отцов разных направлений превратила это заседание в диспут «на самом высшем уровне».[685]Весьма далекая от Церкви парижская газета «Монд» писала в эти дни: «Генеральная ассамблея представляла собой исключительный интерес. И до такой степени, что одни назвали ее «исторической», а другие из отцов утверждали: «Собор по-настоящему начался лишь в эту среду...». Возвышенный тон всего заседания поразил всех епископов. Собор показал свою твердость и основательность. По качественному признаку и защита, и обвинение были на высоте...».[686]

Что же вызвало столь возвышенные рассуждения газеты? После того, как монсеньор Гарофало окончил оглашение схемы, с речами поочередно выступили пятнадцать отцов собора, из них одиннадцать кардиналов, один восточный патриарх и три архиепископа. Уже в первых выступлениях определилось соотношение сил. За схему высказались трое — кардинал Сири, кардинал Руффини и монсеньор Морсильо, архиепископ Сарагосский (Испания). Один из ораторов, кардинал Квирога-и-Паласиос (Испания), выступал за новую, исправленную редакцию схемы.

Одиннадцать отцов собора (восемь кардиналов, восточный патриарх и два архиепископа) высказались против схемы. Первый удар нанес кардинал Льенар, выступивший в этот день первым оратором. Он так и начал свою речь: «Эта схема для меня неприемлема».[687]Кардинал Риттер (США) заявил, что по своему изложению схема устарела, двусмысленна, исполненна пессимизма, негативна, способна пробудить не любовь к Священному Писанию, а рабский страх, и закончил свое выступление так: «Схема должна быть переработана или ее следует отвергнуть».[688]

Довольно решительно выступил и патриарх Антиохийский Максим IV. В своей речи на французском языке (которым он принципиально неизменно пользовался во всех своих выступлениях, хотя в совершенстве владел латынью) он сказал, что формулировки схемы, «отжившие и устаревшие годны для эпохи контрреформации или для времен антимодернизма, но никак не для наших дней». Текст схемы, — по словам патриарха, — «сплошь дышит полемикой, ограничен и негативен и представляет собой изложение суровое и осуждающее, а ведь народ жаждет слов утешительных и положительных, питающих христианское сознание, прокладывающих пути для экуменического диалога. Мы не можем одобрить схему, — продолжал патриарх Максим, — исходной точкой для которой служат богословские распри, которых собор должен решительно сторониться. Словами: «Я предлагаю просто полностью отвергнуть эту схему», — патриарх закончил свою речь».[689]

На этой ассамблее против схемы высказались также кардиналы Фрингс, Леже, Кёниг, Альфринк, Сюненс и Беа. В их речах схема, подготовленная кардиналом Оттавиани, осуждалась как резко и однообразно отражающая воззрения лишь только одной определенной богословской школы, что в ней не учтены новейшие успехи как в области экзегетики Священного Писания, так и вообще в области теоретических наук.

На следующий день дебаты продолжались. Выступали еще десять кардиналов, десять архиепископов и епископов и генеральный аббат Бенедиктинского ордена. И на этот раз большинство выступавших, к которым явно примыкало большинство отцов собора, осуждало схему. В своей аргументации они основывались на неоднократных высказываниях папы Иоанна XXIII о том, что неизменное содержание вероучения необходимо облечь в новые формы, чтобы этим расширить экуменические связи. Представленная же схема, как указывали многие из выступавших, страдает схоластичностью, отсутствием пастырского духа, чрезмерной жесткостью утверждений; формулировка схемы носит не пастырский, а скорее законодательный характер, длинноты и повторения также снижают ценность схемы».[690]

Кардинал Оттавиани и его единомышленники не могли в принципе отрицать всего этого. Им казалось, что, с нарушением в чем-либо буквы учения, вся Церковь «срывается с якоря». Их оппоненты справедливо возражали, что при всей законности сравнения Церкви с кораблем, не следует забывать того, что назначение всякого корабля, а следовательно и церковного, заключается не только в том, чтобы «стоять на якоре».[691]Критики схемы, конечно, не отрицали, что вероучение свято и неизменно, но они указывали на то, что изложение его для современного человека должно быть иным, чем в предложенной схеме, где царит какой-то «профессорский и схоластический» подход к вероучительным истинам. Поданное в такой форме вероучение может быть не понято христианами других исповеданий, а это крайне нежелательно в наши дни, в век всеобщего стремления к взаимопониманию, к сближению, к всехристианскому единству.

Ко всем выступлениям присовокупил свой голос и Секретариат по содействию христианскому единству. Этот голос был веским и решающим. По поручению кардинала Беа с речью выступил монсеньор Де Смедт, епископ Брюггенский. Он говорил: «Предложения настоящего собора должны дышать экуменическим духом. Эта схема заключает в себе существенные недостатки с точки зрения экуменической. Для диалога с некатоликами она представляет собой шаг не вперед, а назад, не помощь, а препятствие».[692]

Стало очевидным, что большинство отцов собора — против схемы в той форме, в какой она была предложена. Продолжение дискуссии было бесполезным, поэтому было поставлено на голосование предложение о прекращении прений. 20 ноября под председательством кардинала Фрингса происходило это голосование. Противники схемы оказались в большинстве, но не смогли собрать требуемых регламентом двух третей голосов. Создалось трудное, если не безвыходное, положение. Бесплодные дебаты грозили затянуться до бесконечности.

И тут папа Иоанн XXIII принял единственно правильное решение, которое вывело собор из затруднения. Учитывая ясно выраженное настроение большинства, с которым он, конечно, был согласен, он игнорировал формальные результаты голосования и предложил прекратить прения и образовать новую специальную комиссию по пересмотру схемы, указав, чтобы эта новая комиссия была составлена из членов Богословской комиссии и Секретариата по содействию христианскому единству. Сопредседателями данной комиссии были назначены кардиналы Оттавиани и Беа, секретарями — монсеньор Виллебрандс, секретарь Секретариата по содействию единству христиан, и отец Тромп — секретарь Богословской комиссии. В новую комиссию вошли шесть кардиналов — Льенар, Фрингс, Руффини, Мейер, Лефевр и Браун. Отметим, что одновременно с образованием этой специальной комиссии было изменено и само название схемы: она уже не стала называться схемой «Об источниках Божественного Откровения», а просто «О Божественном Откровении». Надо полагать, что это было результатом высказанного многими отцами собора пожелания избегать разделения источников».[693]

На последних Генеральных ассамблеях первой сессии, перед самым ее концом, обсуждалась наиболее важная в догматическом отношении из всех — схема о Церкви. В ходе экклезиологических дискуссий выявилось почти всеобщее стремление видеть в Церкви не статическую, а динамическую реальность, развивающуюся в пространстве и во времени, максимально расширить невидимые пределы Церкви в свете вселенского значения воплощения и искупления. Чувствовалось убеждение участников собора в том, что следует помнить не только о правах Церкви, но и о ее обязанностях ко всему человечеству, о котором она должна заботиться.

Выступавшие в прениях по схеме высказывались и критиковали ее очень осторожно. Они делали замечания как по схеме в целом, так и по отдельным ее пунктам. Были отмечены положительные черты схемы: стремление дать ясное, основанное на Священном Писании, богословское понятие Церкви, которое облегчило бы диалог с некатолическими братьями, а самих католиков укрепило бы в любви к их духовной матери; желание углубить учение о правах и обязанностях как клириков, так и мирян; постановка проблемы экуменизма».[694]

Но некоторые стороны схемы подверглись и резкой критике: это — недостаточная согласованность отдельных частей, юридизм в подходе к тем или иным вопросам, недостаточно глубокое понимание роли епископской власти и задач мирян в Церкви.

Был высказан также ряд пожеланий: во-первых, чтобы Богословская комиссия при пересмотре схемы консультировалась по тем или иным вопросам с другими заинтересованными комиссиями, чтобы одни и те же вопросы не рассматривались бы по несколько раз; во-вторых, в отношении мирян следует более определенно указать на их достоинство как членов Тела Христова (Церкви), что возлагает на них задачу установления Царства Христова в современном мире, причем здесь они могут действовать по собственной инициативе, а не просто как исполнители директив иерархии; в-третьих, в отношении епископской власти необходимо подчеркнуть союз любви, связующий епископат с папой, а не ограничиваться только указанием на юридическую зависимость от него. Больше внимания и интереса следует проявить к пастырским нуждам. А рассуждение о взаимоотношениях между Церковью и государством должно быть сформулировано с учетом реальной современной обстановки.

В выступлениях отцов собора проявлялось стремление к коллегиальному управлению Церковью. Один из выступавших заметил: «Епископат существует по божественному праву, епископы должны играть свою роль в управлении Вселенской Церковью. Папа является папой потому, что он есть епископ Римский, а не наоборот. Христос избрал апостолов до того, как обратился к Петру».[695]

Краткость оставшегося времени не позволила приступить к голосованию какого-либо пункта схемы, поэтому обсуждение ее было решено продолжить на второй сессии. Как уже говорилось ранее, была образована особая Координационная комиссия, задачей которой было руководство работой соборных комиссий, согласование их деятельности и надзор за бесперебойным и эффективным выполнением ими своего назначения. В эту комиссию вошли представители «прогрессивного» крыла собора, сторонники «аджорнаменто» — кардиналы Льенар, Сюненс, Дёпфнер. Папа Иоанн XXIII ввел также в комиссию кардинала Урбани, своего преемника на кафедре патриарха Венецианского, а также куриального кардинала Конфалоньери. Оба они были представителями примиряющего и сдерживающего духа. В комиссию также был назначен консервативный американец кардинал Спеллман.

8 декабря 1962 г., в день праздника «Непорочного Зачатия», состоялось закрытие первой сессии Второго Ватиканского собора. В этот день папа Иоанн XXIII произнес заключительную речь. Он был физически очень слаб, обострилась его болезнь и ему предстояла серьезная операция. Несмотря на запреты лечащих врачей, он явился в собор св. ап. Петра и все присутствующие видели, как он, изможденный, с мертвенно-бледным лицом двигался и говорил с огромным усилием.[696]И все же заключительная речь папы Иоанна XXIII дышала оптимизмом. В ней папа кратко подвел итоги первой сессии собора, но главным образом он обращался к будущему.

«Досточтимые братья, — обратился папа Иоанн XXIII к отцам собора, — первая сессия Вселенского собрания, открывшегося в день празднования Богоматеринства Марии, закрывается сегодня, в день Непорочного Зачатия, в сиянии благодати, исходившей от Матери Божией и нашей общей Матери. Много великих событий в жизни Церкви озарено сиянием Марии, во свидетельство и залог Ее материнского покрова».[697]

Собор по существу своему есть акт веры и послушания воле Божией. Собор — это стремление жить в соответствии с божественными планами. Епископы, возвратившись с собора, будут в своей повседневной деятельности черпать ободрение, вспоминая о своем пребывании в Риме. «Первая сессия, — продолжал папа, — была как бы медленным и торжественным вступлением в великую работу собора, исполненным готовности, началом проникновения в сущность угодного Богу дела. Необходимо было, чтобы братья, прибывшие издалека и здесь собравшиеся вокруг одного очага, ближе познакомились друг с другом. Им надо было посмотреть в глаза друг другу, чтобы почувствовать биение братского сердца. Необходим был продуманный и чрезвычайный обмен индивидуальным опытом пастырской деятельности,... потребовалось некоторое время и на то, чтобы достигнуть согласия в вопросах, которые, не умаляя любви, послужили поводом для вполне понятных расхождений во мнениях, отражающих искреннюю заботу... Перед лицом всего мира это показало святую свободу чад Божиих, пребывающую в Церкви... Можно по праву прийти к заключению, что положено хорошее начало дальнейшим разработкам».[698]«Мы знаем, — говорил папа Иоанн XXIII, — что вы, по возвращении из Рима, передадите пылающий факел надежды и любви христианскому населению ваших стран. И вы сохраните связь с Нами в горячей молитве... Наша работа продолжается в этом единении молитвы и воли. Сегодняшнее торжество отнюдь не означает окончания работы... О том, что работа должна продолжаться, свидетельствует создание новой комиссии (координационной. М. Н.), состоящей из членов Священной Коллегии и епископата и таким образом представляющей всю Церковь. Комиссия должна будет наблюдать за этой работой и направлять ее; вместе с различными соборными комиссиями она предложит надежные основания для благополучного завершения вселенского собрания. Поэтому в течение предстоящих девяти месяцев, несмотря на перерыв, собор продолжается. Каждый епископ, как бы он ни был поглощен своими пастырскими заботами, будет продолжать изучать и углублять находящиеся в его распоряжении схемы и весь остальной материал, который будет ему своевременно высылаться. Наше сердце бьется сильнее, исполняясь пламенной надеждой на достижение великих целей, ради которых Мы пожелали собрать собор».[699]

Папа выразил понимание, что до сбора плодов еще далеко, это возможно только после завершения работ собора, но его утешала мысль, что такие плоды все же будут, причем они будут спасительны не только для Католической Церкви, но и для всех тех братьев, которые носят имя христиан. (Заметим, что здесь папа не упоминает о братьях, «отделенных от Апостольского Престола», ни о братьях «в отдалении сущих»). Когда настанет время осуществить во всех областях церковной и социальной сферы все постановления собора, епископы должны объединиться в одном гигантском усилии. Здесь также будет необходимо сотрудничество всех сил черного и белого духовенства, монашеских общин, а также и католиков мирян. Заглядывая в будущее, до которого, как прекрасно понимал папа Иоанн ХХIII, ему не дожить, он говорил: «В своем внутреннем богатстве и в своей материнской заботе обо всех сферах человеческой деятельности Церковь поистине вызовет к жизни цветение Новой Пятидесятницы. Это будет победа Царства Христова в мире, новое возвышенное и убедительное подтверждение благовестия Божия, братства среди людей в любви, обетованного мира на земле и благоволения в людях, по воле Божией... Нам предстоит пройти еще долгий путь, но вы должны помнить, что верховный пастырь с любовью следит за пастырской деятельностью, которую вы развиваете в своих епархиях, деятельностью, неразрывно связанной с заботами собора... Лучезарное начало собора было введением к великому деянию. Теперь предстоит обдуманно идти дальше, дабы Вселенский Собор мог принести в семью человечества те плоды веры, надежды и любви, которых так ждут от него. Нас ожидают великие задачи, но сам Бог будет нам помощником на нашем пути».[700]

В четверг 28 марта 1962 г. в 18 часов папа Иоанн прибыл на заседание Координационной комиссии Ватиканского собора. Здесь он сообщил присутствующим о создании комиссии по пересмотру кодекса канонического права. Выразив свое удовлетворение текущей работой и указав на то, с каким вниманием он лично изучает все подготовительные документы ко второй сессии, папа заявил, что счастлив сообщить Координационной комиссии первое решение, которое он принял. Он сказал, что наступило время осуществить третью часть программы, предложенной 25 января 1959 года: Римский Синод, Вселенский Собор, Кодекс канонического права. Конечно заняться этим вплотную можно будет только после закрытия собора, так как это надо будет делать в духе решений принятых собором. Но уже сейчас нужно наметить ту организацию, которая будет этим заниматься.

Затем папа Иоанн ХХIII пояснил, почему он так решил. С одной стороны, соборные комиссии были вынуждены значительно сократить схемы, приготовленные ранее, и отправить на пересмотр многие части кодекса, не требующие обязательного одобрения собора. Таким образом они смогут обсуждать эти вопросы с организацией, которой будет поручен пересмотр кодекса. С другой стороны, создавая такую организацию до возобновления работы собора, папа хотел дать епископам всего мира возможность во время второй сессии принять изменения, которые им покажутся полезными для этой большой работы.

После слов папы кардинал-государственный секретарь сообщил в общих чертах о составе новой комиссии. Она будет состоять из членов и советников в кардинальском достоинстве, но папа настаивает также на включении в ее состав священников. Председателем комиссии назначен кардинал Пьетро Чириачи, префект Конгрегации собора. Он обязан выбрать советников, которым будет поручена самая трудная задача — подготовить все изменения для внесения их в кодекс канонического права. Членами комиссии назначены кардиналы: Тиссеран, Пиццардо, Мазелла, Чиконьяни, Льенар, Копелло, Агаджанян, Спеллман, Руффини, Валери, Квирога-и-Паласиос, Леже, Монтини, Урбани, Джиоббе, Ченто, Конфалоньери, Дёпфнер, Марелла, Теста, Антониутти, Оттавиани, Роберти, Жульен, Ларраона, Хеард, Беа, Браун, Секретарем назначен был монсеньор Джиакомо Виолардо[701].

6 апреля в газете «Оссерваторе Романо» была помещена статья без подписи по поводу пересмотра кодекса канонического права. В этой статье ставился вопрос: зачем нужно изменять кодекс? Далее давалось пояснение, что кодексу уже почти пятьдесят лет (1917 г.) и если принять во внимание, что предварительный его пересмотр начался в 1904 году, то многим его указаниям уже почти две трети века. С тех пор произошло много событий. Две войны, причинившие большие материальные и нравственные опустошения, затронувшие общество и семьи. Прогресс естественных и социальных наук, сильно изменивший жизнь людей. Новая техника, оказавшая большое влияние на мысль и психологию как индивидуальную, так и социальную, какого не знала человеческая история раньше. Образовался новый мир, требующий к себе особого подхода.

Но встает другой вопрос: может ли Каноническое право, тесно связанное с божественным, быть объектом изменений, подобно праву государственному? Бесспорно, церковное право содержит в себе неизменяемую часть, но в нем есть также много привнесенного извне. Это право, которое должно быть применяемо не на какой-то замкнутой территории, но во всем мире. И хотя больше всего оно затрагивает церковные вопросы, в то же время оно является правом и для всех людей. Это право по форме напоминает государственное право, но только по форме, так как по своей сущности оно во многом отличается от него. Церковное право охватывает людей как во внешнем, так и во внутреннем порядке, так как Церковь не строит свое право на естественных принципах, но согласно воле Христовой, которой подчинен весь человек в целом. По мысли автора статьи, человек в целом подчиняется Церкви, а значит каноническое право охватывает не только ее внешнюю жизнь, но и внутреннюю. Эти соображения дают понять, что каноническое право, оставляя в стороне божественное и все то, что носит на себе его отпечаток, также нуждается в обновлении. Пятьсот пятьдесят миллионов католиков в настоящее время, больше чем когда-либо призваны рассматривать других людей, находящихся вне Церкви, не только как братьев, но как братьев, которых надо привести к Церкви. Поэтому каноническое право должно указать им, какими конкретными путями они должны следовать.[702]

Закончившаяся 8 декабря 1962 года первая сессия Второго Ватиканского собора несомненно явилась выдающимся и знаменательным событием в истории христианства. Со стороны православия и особенно со стороны Русской Православной Церкви событие это получило только положительную оценку. На соборе ощущалось достойное самой искренней оценки стремление Римско-Католической Церкви содействовать установлению всеобщего мира. Кроме того, эта сессия открыла благоприятные возможности для конструктивного диалога между римо-католиками и некатолическими христианами. Общий «климат», установившийся на первой сессии, был весьма мягким. Этому, конечно, во многом содействовало влияние папы Иоанна XXIII. Речи папы были проникнуты заботой об утверждении мира во всем мире и твердой верой в торжество этого мира. Речи эти задали тон и отношению собора к политическим проблемам. В частности в речах папы абсолютно отсутствовали какие-либо выпады против социалистических стран. Тех, кто полагал, что собор будет носить антикоммунистический характер, постигло разочарование. Созвучным тону речей папы Иоанна ХХIII было и исключительно гуманное, проникнутое истинно христианским духом «Обращение собора ко всему человечеству».

Уже на первой Генеральной ассамблее, как мы видели, в связи с вопросом избрания членов соборных комиссий, вполне определенно выявилась свобода высказываний и волеизъявления участников собора. И это давало основание с уверенностью полагать, что собор был созван не просто для пассивного подтверждения папских решений, чего возможно хотели бы наиболее консервативные католические круги, а для того, чтобы предоставить всей Римско-Католической Церкви возможность свободно высказаться. Архиепископ Кембрейский монсеньор Герри говорил об этом так: «Наблюдателей поразил дух соборности среди епископов, не без удивления услышали они, что епископы высказываются на Генеральных ассамблеях с полной откровенностью и полной ясностью, даже когда мнения расходятся и даже противоположны. Они видели как взаимно сближаются епископы всех рас и всех национальностей... Кафоличность Единой и Апостольской Церкви раскрылась таким образом многим. Мы несомненно присутствуем еще лишь при начале великого открытия. Но еще и до облечения в тексты учения о соборности оно уже вписано в фактах, в жизни Церкви... Радостно и вдумчиво осознали епископы свою соборность. Легко предвидеть, что различные формы соборного действия будут множиться и уточняться все более».[703]Подобные же суждения высказывали многие отцы собора. Так, например, примас Голландии архиепископ Утрехтский, кардинал Альфринк после первой сессии высказал мнение, что в прошлом централизация высшей церковной власти была действительно необходима именно для того, чтобы предотвратить опасность национализма. Теперь же необходимо усиление полномочий местных епископов и передача многих вопросов церковной жизни епископским конференциям. На сессии немало говорилось о Восточных церквах и некоторые моменты их церковной практики рекомендовалось позаимствовать. Так, многие выступали за причащение под двумя видами . Кардинал Альфринк отметил, что «такое причащение было бы знаменательно. Оно показало бы заботу Церкви следовать даже во внешней форме при торжественных случаях преподанию Евхаристии в том виде, как она была установлена Господом нашим Иисусом Христом».[704]Кардинал Беа подчеркнул, насколько при определенных обстоятельствах причащение под обоими видами благоприятствовало бы перспективам экуменического сближения с другими христианами, особенно с православными».[705]

Наиболее ясно и наиболее ярко стремление к экуменизму прозвучало в выступлении на двадцать второй Генеральной ассамблее 19 ноября 1962 г. епископа Брюггенского Де-Смедта, который говорил: «Все, что заповедано Христом, составляет ту сокровищницу веры, из которой мы черпаем потребное (в смысле: «нужное»; ср. Лк. 10.42 — прим. изд.) для нашего спасения. И все мы, католики, как и некатолики, восходим к этому источнику. Коль скоро, однако, мы ставим вопрос, как приходить ко Христу, начинаются различия. Мы братья, отделенные друг от друга. Мы жили разделенными в продолжении многих столетий. Мы знаем, что эта разъединенность не сообразна с волей Христа о нас. Когда же кончится наш раскол? На протяжении веков мы, католики, были уверены, что достаточно давать ясное изъяснение нашего вероучения. Некатолики держались такого же суждения. Все стороны выражали свое учение в свойственной им форме изложения, при помощи собственной терминологии и под своим углом зрения, но то, что говорили католики, неверно понималось некатоликами и наоборот. Этим методом «ясного изложения истины» мы ни на йоту не приблизились к примирению, даже напротив, предубеждения, взаимные подозрения и безысходное препирательство лишь множились. За последние два-три десятилетия, — продолжал епископ Де Смедт , — мы перешли к другому методу — к так называемому «экуменическому диалогу». В чем он заключается? Для этого метода характерно, что при нем заботятся уже не только о ясности и точности, с которой выражается доктрина, но и о способе ее выражения и звучании ее, которые понятны другим, доходят до их сознания и воспринимаются ими... Этот новый метод, по воле Святейшего, применен и на нашем соборе. Предложения настоящего собора должны дышать экуменическим духом. И если мы дадим возможность некатоликам достичь более ясного понимания, как смотрит Католическая Церковь на тайну Христа и как она живет этим, мы во многом сможем помочь экуменическому диалогу и содействовать ему...». Заканчивая свою речь, епископ Де Смедт сказал, что «Собор не должен разбивать надежду тех, кто, следуя водительству папы Иоанна XXIII, вместе с ним в посте и молитве ожидают, чтобы был, наконец, сделан решительный шаг в направлении братского единения, единения всех тех, о ком Господь наш Иисус Христос вознес! молитву: «Да будут все едино».[706]

Подобные речи раздавались не только на самом соборе Римско-Католической Церкви, но и в окружении, они явно одобрялись и даже инспирировались самим папой Иоанном XXIII. Таким образом первая сессия собора показала, что Католическая Церковь стала на путь экуменизма, на путь сближения со всем христианским миром и, конечно, за это она должна быть благодарна после Всеблагого Промыслителя Бога «благостному папе Иоанну», понтификат которого был одним из самых коротких в ее истории.

«Позиция Иоанна XXIII в течение работ собора, — отмечает Даниель-Ропс, член Французской Академии Наук, — отличалась сдержанностью и откровенностью. Со всей скромностью он держался в стороне, не председательствуя на сессиях, за исключением официального открытия собора, которое отличалось торжественным и чисто формальным характером; он следил за дебатами, сидя у телевизора, который был установлен в его рабочем кабинете, но никогда не стремился повлиять на какое-то решение. Он только вмешивался, чтобы положить конец бесконечным выступлениям, которые являлись тем более бесполезными, поскольку большинство участников ассамблей уже составили себе точное мнение по тому или иному вопросу. Это были акты мудрости и реализма в духе тех, которых папа сам ожидал от собора».[707]

В Журнале Московской Патриархии была дана такая оценка первой сессии Второго Ватиканского собора: «После первой сессии собора (11 октября — 7 декабря 1962 года) значение Второго Ватиканского собора признается уже всеми, главным образом из-за тех значительных, даже коренных перемен, которые намечаются не только во внутренней жизни Католической Церкви, но и в ее взаимоотношениях с внешним миром.

Достаточно обратиться к цифровым данным, приводившимся за последнее время мировой печатью, чтобы убедиться, что сколько-нибудь существенные изменения в деятельности и структуре Римской Церкви не могут не отразиться на соприкасающихся с ней человеческих массах; в 1962 году паства этой Церкви, по католической и протестантской статистике, достигла 558 миллионов человек (то есть 18,2 процента всего населения земного шара).

Как средоточие высшей иерархии Римской Церкви — всего ее епископата, насчитывающего около 2800 членов, съехавшихся в Рим со всех концов земли, собор призван быть верховным выражением ее литургической, экзегетической и конституционно-канонической жизни. Собор епископов Апостольской Церкви сам по себе — явление сакраментальное, литургическое, богослужебное. Он в то же время становится новым этапом в истолковании церковного учения и его отношения к самым разнообразным областям общечеловеческой жизни. И, наконец, решения его должны определить дальнейшее устроение церковной жизни и внести те или иные реформы в церковный строй.

По словам самого папы Иоанна XXIII, собор созван им, дабы внутренний строй Римской Церкви обрел «новую силу». Папа неоднократно настаивал на том, что Церкви необходимо сообразоваться с новыми условиями ее служения. В сознании верующих и в образе жизни, который они ведут в нынешнюю эпоху, произошла эволюция, которую папа считает разительной. При изменяющихся обстоятельствах религиозная жизнь верующих нуждается в обновлении. Христианское учение, сохраняя неизменной свою сущность, должно облечься в формулировки, соответствующие современному сознанию человека. Как собору церковному, всемирному собранию католического епископата предстояло обратиться прежде всего к вопросам веры. Вероучительная сторона церковной жизни требовала от отцов собора как раз тех новых формулировок, о которых говорит Иоанн XXIII. В области обновления христианской жизни огромной паствы собору необходимо было углубиться в нужды и запросы, выдвинутые нашей эпохой. Того же требовало применение церковной дисциплины к условиям нового времени».[708]

На вопрос корреспондента итальянского радио и телевидения П. Бранзи об отношении Русской Православной Церкви ко Второму Ватиканскому собору Председатель Отдела внешних церковных сношений архиепископ Ярославский и Ростовский Никодим сказал: «Русская Православная Церковь в духе нелицемерного братолюбия (1 Петр. 1, 22) откликнулась на приглашение направить своих наблюдателей на первую сессию Второго Ватиканского собора. Ее наблюдатели деятельно вникали в ход соборных обсуждений и проявляли живой интерес ко всему, что могло бы способствовать в будущем установлению братских христианских отношений с Римско-Католической Церковью на почве взаимопонимания и совместных стремлений внести вклад в дело мира и прогресса человечества.

Минувшая первая сессия Второго Ватиканского собора оставила положительное впечатление выявлением стремления Римско-Католической Церкви содействовать установлению всеобщего мира и разрешению других общественных проблем. Наряду с неоднократными выступлениями папы Иоанна XXIII, в этом духе, документ собора — «Обращение ко всему человечеству», принятый единогласно, содержит призыв к человечеству трудиться над проблемами сближения народов, упрочения международного мира.

Весьма существенно, что первая сессия собора как бы открыла перспективу конструктивного диалога между католиками и некатоликами в духе христианской любви»...[709].

Этим мы и заканчиваем нашу главу о Втором Ватиканском соборе, поскольку дальнейшее развитие событий, связанных с ним, произошло уже после кончины папы Иоанна XXIII.