Внутреннее развитие протестантизма – Тесная связь протестантского богословия с философией. – Субъективизм Канта. – Идеалистический пантеизм Фихте, Шеллинга и Гегеля. – Шлейермахер, как родоначальник протестантского богословия девятнадцатаго века. – Новотюбингенская школа. Штраус и «мифологисты». Баур и историко-критическая школа. Ортодоксальное богословие. – «Посредствующая » школа.

«Протестантство есть мир, отрицающий другой мир» – по удачному выражению нашего известного богослова-публициста: «отнимите у него этот другой отрицаемый им мир – и протестантство умрет, ибо вся жизнь его в отрицании... Как скоро исчезает это ощущение реакции, протестантство тотчас разлагается на личные мнения без общей связи»103.

Вот лучшая характеристика внутреннего содержания протестантизма и всей истории его развития.

По противоположности римскому католицизму – религии земли и тела, лютеранство – религия духа и мысли. Вся история реформации это – ряд попыток создать отвлеченную философическую религию. Отсюда – самая тесная неразрывная связь протестантского богословия с немецкой философией. Германия для протестантского мира – тоже, что Рим для латинства; отсюда, говоря о связи протестантского богословия с философией, мы с полным правом будем говорить лишь о немецкой идеалистической философии.

Что Германия – страна философии, а немец – тип сухой, рассудочной деятельности и отвлеченного, формального мышления – это давно стало общим местом. На почве этой национальной особенности возникла, как известно, и сама реформация, в качестве протеста за права личности и свободу исследования в деле веры. Стремление освободить человеческую мысль из-под гнетущего, мертвящего рабства сначала Риму, а затем – всякому внешнему авторитету составляет отличительную черту протестантизма за всю почти четырех вековую его историю. Потребность создать новую, противоположную папству, «свободную »церковьбыла основным мотивом деятельности самого отца реформации – Мартина Лютера. Исходным пунктом его догматики было начало личной веры и непосредственных отношений верующего к Духу благодати. Самая религия понималась им не в виде известной совокупности обязательных догматов, а в смысле внутренне·мистического единения верующего с Христом; этим самым принципиально отрицалась необходимость какого бы то ни было посредства между верою и верующим, между Христом и христианством; а отсюда существование видимой церкви с богослужебным культом и со всем внешним ее строем считалось, по меньшей мере, излишним. Живое, чисто рациональное убеждение и соответствующая сердечная настроенность – вот все, что нужно для спасения, по взгляду Лютера, положенному им в основу всего протестантизма. Последовательное развитие этих начал и практическое осуществление их в жизни грозило господством ничем не сдерживаемого произвола каждого и полной анархией в области мысли и жизни. Сам Лютер, очевидно предвидя подобный исход своей реформы, отступил перед последовательным развитием ее основных начал и пошел на компромиссы. Он провозгласил, именно, два основных догмата протестантства: учение об оправдании одной только верой и признание Св. Писания в качестве единственного источника веры – это, так называемые, формальный и материальный принципы протестантизма. Но не трудно видеть, что уже здесь Лютер изменил самому себе и допустил противоречие. Пока он учил, что человек оправдывается только верой, что спасение подается туне, ради заслуг Христа, он оставался верен своему основному взгляду на религию, как на акт внутреннего, мистического единения верующей души с Богом. Но коль скоро он к этому материальному принципу присоединил другой формальный – учение о Священном Писании как источнике веры, он впал в грубое самопротиворечие. Желая, очевидно, спасти протестантизм от господства безграничного произвола, поставить свободу религиозного исследования в должные границы, сообщить точку опоры и надежный авторитет протестантскому· вероучению, он дал в руки своих последователей Библию и потребовал от них благоговейного преклонения не только перед духом, но и перед самой буквой ее. Этим самым он ниспровергал свое учение о полной религиозной свободе верующего и об отсутствии всяких, внешне стесняющих его авторитетов. Из этой основной коллизии между двумя началами – материальным и формальным – и сложилась лютеранская догматика, полная непоследовательности и противоречий. «В целом жизнь и история протестантства есть жизнь нестроения и беспорядка, хаотического брожения религиозных мнений, распадения на бесчисленные религиозные секты. Это жизнь не общества, а скорее жизнь отдельных лиц104.

Причина этого кроется во внутренней непоследовательности протестантизма и в праве каждого верующего по своему комментировать и примирять его противоречия. Однако как ни разнообразны и ни противоречивы церковно-религиозные теории, возникшие на протестантской почве, всем им одинаково присуще стремление придать протестантскому вероучению характер системы, а его церковному устройству сообщить подобие внешне церковного организма. Всем этим, и в особенности последним, протестантизм сильно удаляется от своей исторической первоосновы – попытки создать невидимую, духовнуюцерковь– и путем длинного исторического процесса последовательно приходит, как это мы видели в предшествующей главе, к собственному отрицанию. Потому не здесь должно искать типического, верного самому себе, внутреннего развития протестантизма.

Так как последние выводы основных начал реформы грозили совершенным падением но только церкви, но и самой религии, то германская мысль спасая ту и другую, воздержалась от окончательных выводов в области религии. Довести до конца свое дело она могла только в области философии. Германская философия есть истинная дочь немецкого протестантизма. В ней его последнее слово. «Верная, хотя и не до конца, в религии своему крайнему идеализму, отвлечению и отрицанию всего видимого, протестантская мысль в сфере философии еще осязательнее заявляет себя, свой отличительный характер и доходить до nec plus ultra по принятому ею один раз навсегда направлению, разрывает окончательно всякую связь с человеческой действительностью, исключительно сосредоточивается в идеальной первооснове всего сущего. Мир для нее или вовсе теряет свое предлежательное существование или одухотворяется, обоготворяется, представляется бесконечным развитием одного божественного начала. – Выводы протестантской германской философии – зрелый плод того же направления, которое проходит, заявляет себя в религиозных воззрениях протестантов»105.

В этом – тайна могучего, жизненного влияния германской философии на протестантское общество, ближайшим образом – на развитие его богословия. Отсюда, знакомство с немецкой протестантской философией имеет для нас двоякий интерес – и как последнее слово в развитии основных начал протестантизма, и как тот живой родник, струями которого питается научная богословская мысль протестантов.

2 Девятнадцатый век открывает собою новую эру в истории развития протестантской богословской мысли, – эпоху ее высшего расцвета. В начале этого века выступают на действующую сцену истории два самых видных мыслителя Германии – отец новейшей философии Эммануил Кант и родоначальник современного протестантского богословия – Фридрих Шлейермахер. С их именами соединяется все, что было самого важного и типичного в развитии того и другого.

Что касается первого из них – философа Канта, то он по основному своему принципу был, прежде всего, истый протестант. Своим учением об условном и относительно-субъективном характере всего нашего познания он окончательно расшатал почву строгого догматизма: и если где-либо, то, именно, в его системе можно находить строгое, логическое приложение протестантского принципа личной свободы исследования и субъективного характера нашего познания. Как в самом познании, так и во всей нашей духовной жизни Кант строго различал две стороны – теоретическую, трансцендентальную, имеющую свой первоисточник в Боге, – и практическую, реальную, вытекающую из идеи присущего человеку нравственного императива. Соответственно основным началам реформации. Кант считал первую, т. е. теоретическую область лежащей за границей нашего познания и потому недоступной ему. Отсюда, учение о Боге, мире и их взаимоотношении, как нечто лежащее по ту сторону нашего познания, не составляет точного и соответствующего действительности, знания, а имеет лишь характер личного, субъективного мнения. Предмет точного исследования в области науки и религии составляет лишь сфера нравственно-практической стороны жизни. Отсюда – центр религии и богословия – не в догматике, а в морали. Догматическое учение религии, равно как и вся внешне историческая, эмпирическая сторона ее не имеет существенного значения: это – не более, как преходящий момент на пути к достижению истинной религии разума, почивающей на идее духа и исключающей существование всякого внешнего посредства. Таков, чисто-протестантский, идеал религии по Канту.

С высоты своей философской кафедры он торжественно провозгласил полный субъективизм религии в теории и крайний индивидуализм ее на практике. Отвергнув все объективное содержание религии, как нечто иррациональное, он признавал за ней только субъективное значение, в смысле выражения идеальных стремлений самого человека. Исторический пример Христа, которого Кант считал совершеннейшим человеком, может служить для нас живым воплощением этого идеала. Таким образом, религиозная философия Канта – родоначальника немецкой идеалистической философии – имеет антропоцентрический характер, г. с. она. в центре всего исследования ставит природу человека с ее идеальными запросами и требованиями; объективной же, эмпирической стороне религии отводит низшее и служебное положение, усвояя ей лишь временное, преходящее значение.

По пути, указанному Кантом, шло и все последующее развитие немецкой философии. Так, Фихте только продолжил учение Канта. Основной принцип последнего – о субъективном характере трансцендентального познания – Фихте распространил на эмпирическую область. Все, что мы знаем и о мире действительном, есть продукт нашего «я»: существует только наша собственная мысль, которая и производит все из себя. Следовательно, развивает Фихте, и то, что мы называем Божеством, не существует вне нашей мысли, а живет в ее проявлениях, или иначе – сама эта мысль и представляет, собственно, Божество. Человеческая мысль, будучи ограниченной и изменчивой в отдельных индивидуумах, является абсолютной и неизменной во всей совокупности их. в целом человечестве. Бог есть проявление времирно-исторического «я» и в этом отношении Он неотделим от человека. Основной догмат христианства – учение о боговоплощении приводил Фихте в восторг: он видел в нем блестящее оправдание своей теории о тождестве Бога с человеком: он находил только, что христианство слишком узко понимает этот догмат, ограничивая его лишь личностью одного исторического Христа, тогда как в действительности, по его мнению, каждый из нас есть богочеловек, потому что каждый из нас имеет мысль, сознание собственного «я», которое и есть единственное самостоятельное бытие или Бог. И кто дошел до убеждения в своем единстве с Богом, для того решены все вопросы, того не мучат сомнения, не беспокоят несчастия, тот спасен. «Так – по справедливому замечанию одного рим.-католического богослова – Фихте протягивает руку сам Лютер, говоривший: верую, следовательно спасаюсь»106. Ясно, что Фихте по пути, проложенному Кантом, ушел значительно вперед: если Кант учил о сродстве человеческого духа с природой Божества и об откровении Бога в природе человека, то Фихте провозгласил полное тождество Божественного Существа с человеческой личностью и исключительное бытие его в духе человека.

Еще дальше в этом направлении пошел философ Шеллинг. Его не удовлетворял тот разлад между объективным и субъективным миром, между нашим мышлением и бытием, который положил в основу своей философии Кант. Не могла его удовлетворить и философия Фихте, в которой, вместо примирения объективного и субъективного бытия, давалось лишь уничтожение первого в пользу последнего. Желание соединить две этих сферы бытия и вывести их из одного общего первоисточника привело Шеллинга к понятию высшего безусловного бытия, представляющего полное тождество мышления и бытия. Это абсолютное, именно, в силу своей абсолютности не допускает соединения ни с каким определенным предикатом, так как всякий предикат был бы уже его ограничением, но оно разлито повсюду и все заключено в нем. Способ познания этого абсолютного Шеллинг назвал особым термином «созерцания», которое не есть соприкосновение нашего духа с чуждой ему внешностью, а сам же наш дух в известном высшем его состоянии. В философии Шеллинга проповедуется, таким образом, чистейший пантеизм. Сущность религии, по его взгляду, составляет поэтическое созерцание бесконечного в конечном, Бога в человеке и природе. Отсюда, хотя ни одна из исторически известных религий, не исключая и христианства, и не дает полной, истинной религии, но все они имеют свою долю значения, в смысле последовательных ступеней восхождения нашего духа от низшего к высшему бытию, от конечного – к абсолютному. Высшее место в этой градации занимает пока христианство; но оно имеет лишь преходящее значение, сохранит свою силу до тех пор, пока все человечество и все разнообразие жизни не погрузится снова в первобытное безразличие, и тогда настанет блаженный покой, вечное царство абсолютного. Основной принцип «духовной церкви·» протестантизма и «внутреннего мистического слияния» верующей души с Богом нашел в философии Шеллинга свое наиболее полное и типичное выражение, доведен до самых крайних выводов – в сторону идеализма.

Завершением всех этих идеалистических систем служит философия Гегеля, имевшая в половине нашего века исключительное обаяние на умы, и не утратившая своего влияния и доселе. Гегель – даровитый ученик Шеллинга – стоит на точке зрения своего учителя, на мысли о тождестве идеального и реального, мышления и бытия. Он перемещает только центр тяжести, именно, из области интуитивного воззрения разума, как это делал Шеллинг, переносит его в сферу чистой мысли и строгой диалектики. Верховное абсолютное бытие или неопределенный «Универс» Шеллинга превращается у Гегеля в абсолютную мысль или идею. Как чистое бытие она есть отрицание всякого определенного бытия, следовательно – тоже, что и чистое небытие. Оба эти начала, будучи взяты в отдельности, не дают никакого реального содержания: последнее получается только из соединения их, дающего путем взаимного ограничения, или что то же – определения бытия и небытия, некоторый положительный результат, в форме реального бытия, или, точнее, «бываемости». В этом беспрерывном процессе саморазвития абсолютной идеи, т. е. в прохождении ее чрез все три последовательные стадии-бытие (тезис), небытие (антитезис и бываемость (синтезис) – и заключается жизнь абсолютного или процесс его внутреннего саморазвития; а тезис, антитезис и синтезис суть законы и вместе моменты развития божественной жизни. В своей философской системе Гегель дает поражающую художественною стройностью историческую градацию постепенного восхождения идеи, начиная с самых низших и грубых форм бытия (царство минералов) и закапчивая высшей – абстрактно-философской мыслию (германская философия). Стоя на этой точке зрения, Гегель, подобно Шеллингу, признает известное значение за всеми исторически известными религиями: но высшее место в классификации их он отводит христианству. Смотря на христианство сквозь призму своей философии, он особым светом окрашивает все положительное содержание христианства, влагая в евангельские термины и церковное учение свой собственный смысл, заботясь не о верности духу христианства, а о гармонии его с началами своей философии. Таким образом, хотя в философии Гегеля и достигалось, по-видимому, примирение с христианством, но оно покупалось дорогою ценой, ценой полного извращения основного смысла христианства и превращения его в идеалистическо-пантеистическую систему. Основные принципы протестантства – начало личного субъективного воззрения в деле веры и внутренне-идейного понимания· христианства, будучи развиты до конца, привели к упразднению и самого христианства.

Философия Гегеля завершила стройное здание того, что служило заветной мечтой прежних философов, с неумолимой логикой развивши из одного начала всю систему вселенной. Вот почему она оказала особенно обаятельное действие на умы современников. Ни одна философская система не оставила по себе такого глубокого и широкого следа в развитии и направлении умственной жизни Запада, как система Гегеля, наложившая свою особенную печать на все отрасли знаний, па науки и искусства, историю, философию и религию.

Этим мы считаем себя вправе закончить свой очерк немецкой идеалистической философии XIX века, так как после Гегеля германская философская мысль не дала ничего нового и оригинального, кроме, более или менее, своеобразных вариаций на старые темы.

3. Идеи немецкой идеалистической философии, имевшие громадное влияние на современное им общество, особенно сильно действовали на протестантское богословие, очевидно в силу их внутреннего сродства с основными началами протестантизма.

Первое место в ряду протестантских богословов XIX века, как по времени его жизни, так и еще больше по степени его влияния, бесспорно принадлежит Фридриху Шлейермахеру, который в области богословия был тем же, чем Кант и Гегель – в философии. «Натура, с которой по богатству и многосторонности едва ли может войти в сравнение кто-либо из богословов новейшего времени, – богослов, философ, филолог, педагог, проповедник, поэт – он внес новые начала во все отрасли богословской науки»107. Он открывает собой новую эру в истории немецкого богословия, и его имя цитируется в каждой немецкой богословской книжке; недаром наиболее увлекающиеся ученики Шлейермахера ставят своего учителя в параллель с Лютером и даже – с самим апост. Павлом108. В настоящее время в берлинском университете существует даже специальная кафедра для изучения богословских воззрений Шлейермахера, лекции, по которой читает проф Ломатч109.

Истинную оценку Шлейермахера дал еще знаменитый церковный историк Неандер, который, узнав об его смерти, сказал: «мы лишились теперь человека, с которого будут начинать со временем новый период в богословии»110. «Все направления протестантского богословия имеют Шлейермахера своим исходным пунктом и его влияние еще не исчерпано. Посему, всякий, кто хочет изображать современное состояние протестантского богословия, должен начинать со Шлейермахера говорит автор одной из новейших монографий о протестантском богословии XIX века111.

Главное значение Шлейермахера состоит в том, что он первый научил протестантских богословов искусству систематического мышления, дав первый и весьма удачный опыт такой системы, – был в полном смысле слова творцом протестантского богословия, как особой вероисповедной системы.

Фридрих Шлейермахер родился в 1768 году и был сыном одного силезского реформатского проповедника. Первыми впечатлениями своего детства и юности он обязан, с одной стороны, влиянию своей матери, женщины глубоко религиозной и высокоинтеллектуальной, с другой – пиэтистическому гернгутерскому братству, в школе которого он воспитывался. Оба эти влияния глубоко запали в восприимчивую душу юного Шлейермахера и на всю жизнь сообщили ей отпечаток известной нежности, чувствительности, набожности и благочестия. Уже впоследствии, состоя в должности домашнего учителя, Шлейермахер отдался страстному изучению философии, где особенно пленяли его ум сродные его духу философские системы Платона, Спинозы, Якоби и Канта. «Поставленный под самые разнообразные влияния многосторонней эпохи конца прошлого и начала нынешнего (XIX) столетия, воспитанный в правилах религиозно-мистической секты гернгутеров. проникнутый духом романтики, пиэтизма и философии веры Якоби, и вместе с тем последователь снова получившего жизнь спинозизма и ученик Канта, живой свидетель борьбы супранатурализма и рационализма – Шлейермахер отобразил в своей богословской деятельности все элементы этих влияний. Глубоко-религиозное чувство христианина и абстрактно-спекулятивное мышление философа-идеалиста и пантеиста, начала супранатурализма и пиэтизма и теории рационализма соединялись в нем в полном равновесии: и оригинальная система его богословия была результатом всех этих разнородных и противоположных элементов религиозно-научного движения современной эпохи»112.

Первым произведением Шлейермахера, сразу выгодно его выдвинувшим и создавшим ему славу нового пророка, была небольшая книга, выпущенная им в Берлине всего за несколько месяцев до наступления XIX века, под заглавием: «Речи о религии к образованным среди презрителей ее». Уже одно заглавие этого сочинения ясно определяет его апологетический характер. Будучи глубоко религиозным человеком, Шлейермахер сильно мучился тем полным внутренним разладом, который царил в протестантском богословии его времени и олицетворялся в решительной и ожесточенной борьбе супранатурализма, понимавшего религию отвлеченно-односторонне, с рационализмом, унижавшим ее до степени обыкновенного естественного явления. Задачей своей богословской деятельности Шлейермахер и поставил примирение двух этих господствующих направлений эпохи. Для этого ему необходимо было найти высший критерий религиозной истины, равно обязательный для обеих враждующих сторон. Для достижения этой цели Шлейермахер сделал то же в богословии, что Кант – в метафизике, перенеся начало богословия из внешнеисторической области, на почве которой вращались старые споры, во внутреннюю область религиозного сознания, перейдя к факту непосредственного религиозного чувства и к анализу его природы. Чтобы найти и защитить религию, нам нет нужды заниматься исследованием богословских систем и учений, нет особенной надобности и в изучении Св. Писания, а безусловно необходимо, по мнению Шлейермахера, одно, – именно, углубление внутрь духа, где религия имеет свой глубочайший корень. Требование понять религию из глубины человеческого духа было высказано еще Кантом; но он смешивал религию с чисто внутренней, автономной моралью. Шлейермахер поступает несколько иначе; заявляя тоже требование для религии, он хочет указать для нее особую область в человеческом духе, хочет определить ее как специфическое чувство (настроенность). «Религия, по собственным словам Шлейермахера: есть чувство и вкус к бесконечному... Это – жизнь в бесконечной природе целого, в едином и всем, жизнь, которая все видит в Боге и Бога во всем. Словом, она есть «непосредственное восприятие бытия всего вообще конечного в бесконечном и через бесконечное, всего временного в вечном и через вечное»113. Итак, религия, по Шлейермахеру, живет внутри нас, коренится в недрах нашего бессмертного духа: это – не познание, не восприятие, а чувство зависимости или живое, непосредственное ощущение бесконечного, соединенное с неудержимым стремлением к нему. Быть религиозным – значит покланяться полноте жизни, разлитой повсюду, любить и самомалейшую частичку в творениях, чувствовать себя заодно с природой, слиться с ней и во всех явлениях ее изменчивой жизни радостно ждать исполнения ее вечных законов...

Легко отсюда видеть, что мировоззрение, из которого Шлейермахер выводит свое понятие о религии, сильно окрашено пантеизмом. Так, Бог у него есть чисто-пантеистическое единство мирового целого (Weltall): бытие в его множестве есть мир, бытие в его единстве – Бог. Религия – внутреннее соотношение индивидуума с универсом, т. е. с Богом. Нет в системе Шлейермахера и надлежащего разграничения сверхъестественного от естественного; а наоборот, наблюдается пантеистический оттенок, в духе Спинозы и Гегеля, его воззрений на христианство. Так, Христос у него – более мыслимый идеал человека, чем действительная, историческая Личность, истинный Искупитель. Откровение и чудо – различные обнаружения или проявления жизни бесконечного во внешней природе, или в духе самого человека. Вообще, всю суть религии он сводил к одной внутренней, субъективной деятельности человека, сознательно игнорируя действительное личное существование религиозных объектов – Бога и человека, и не признавая за религиозным учением, в частности – за христианской догматикой, никакого серьезного значения в деле религии. Да Шлейермахер и сам не отрицал своих симпатий к началам пантеизма: на упрек в этом он отвечал только то, что «его не должно подозревать в «материалистическом» пантеизме», откуда ясно, что его пантеизм – был идеалистическим, отразившим на себе влияния Спинозы, Канта, Фихте и Гегеля114. Таковы были теоретические основоположения религиозной системы Шлейермахера. как всякий пантеизм, они, при последовательном проведении их в жизнь грозили полным ниспровержением христианства и уничтожением всякой религии вообще. От этих крайних выводов спасло Шлейермахера его глубоко религиозное чувство, заставлявшее его игнорировать отвлеченные теоретические умствования, а всеми силами души стремиться к деятельному практическому осуществлению религии в самой жизни.

Если со стороны общего характера и крайних теоретических выводов своей религиозно-философской системы Шлейермахер – верный последователь идеалистической философии, то с точки зрения основных ее начал – он прямой ученик и продолжатель Лютера. Сущность его положительных взглядов на религию и мораль изложена в специальном сочинении, под заглавием «Христианская вера», написанном Шлейермахером в 1821 году.

Верный основному положению Лютера, что истинная религия заключается в духе человека и состоит в непосредственно-внутреннем его общении с Божеством, задачей своей догматики Шлейермахер ставит не установку известных, строго-формулированных вероисповедных истин, а изображение или описание тех или других состояний религиозного чувства, по их историческим обнаружениям. Отсюда, догматика должна быть не сборником неприкосновенных, вечно-неизменных истин, а произведением художественного творчества, где бы выливалась религиозная жизнь в своем вечно-текучем содержании. «Этот антидогматизм Шлейермахера нельзя считать новым фактом, принадлежащим личному воззрению только этого богослова. Это – основная мысль всего протестантства, заветная дума Евангелической церкви»115...

Заслуга Шлейермахера для протестантизма в том, именно, и состоит, что он санкционирует эту идею, дает ей научно-философскую постановку и развивает в ее духе целую систему протестантского богословия. В этом отношении он, действительно, – отец протестантского богословия, как науки.

Что касается частных пунктов «догматики» Шлейермахера, то из числа их сжато отметим только главные. В первой части своей «догматики»Шлейермахер говорит о мире, Боге и человеке. Верный своему основному принципу, в трактате о каждом из этих предметов он строго различает внутреннюю сторону, подлежащую религиозному ведению, от внешней, составляющей предмет научного исследования. Так, в учении о Боге Шлейермахер допускает только те свойства, которые выражают зависимость конечного от бесконечного· последнее, т. е. Бог, определяется как ’вечное, благое, вездеприсущее и всеведущее и всемогущее существо: хотя в то же время добавляет, что все это – не реальные свойства, а категории человеческого мышления, не выражающие собой истинной природы Божества. Внешний, видимый мир, или вселенная, по взгляду Шлейермахера – это храм живущего и открывающегося в ней Бога. Как орудие божественного промышления – мир так же совершен, как совершен и человек. Вопросом же о происхождении зла в мире или учением о грехе занимается вторая часть Шлейермахеровой «догматики». Сущность греха определяется здесь, как столкновение нашего богосознания и чувственности, в котором перевес остается на стороне последней; так как это составляет основное свойство нашей ограниченной природы, то в этом смысле его можно назвать «первородным грехом». В библейской же истории грехопадения наших прародителей Шлейермахер видит не действительную историю, а поэму, прообразовательно рисующую нам падение каждого из нас.

Задачей всей жизни каждого человека Шлейермахер поставляет победу над грехом, т. е. стремление дать перевес духу над плотью, – торжество внутреннему человеку над внешним. Идеальный пример этого представляет нам основатель христианства – Иисус Христос, в котором богосознание берет полный и решительный перевес над внешней жизнью чувства. В учении о лице Иисуса Христа Шлейермахер все сводит к представлению о Нем, как об Искупителе. Но Его искупительное служение он понимает своеобразно, видя в Нем лишь достоподражательный идеал религиозного самосознания, высшее проявление и осуществление идеи богообщения, а не внешний исторический факт и не объективный источник спасения. Отсюда, целая область исторических фактов земной жизни Спасителя, Его чудесное рождение от Девы, Его полная чудес деятельность, Его воскресение и вознесение – остались вне догматики Шлейермахера.

Общество последователей Христа, т. о. людей возрожденных по Его примеру, с целью взаимного содействия в духовном совершенствовании – образуетцерковьХристову. Нравственной связью их служит единый, благодатный дух, говоря иначе – Св. Дух. Но под ним Шлейермахср разумеет не третье Лицо Св. Троицы, а простое внутреннее начало, объединяющее всех верующих и одушевляющее их к благодатной жизни; причастие такого рода Св. Духа совершается не столько в личном самосознании верующего, сколько в самосознании общем, в сознании присутствия сего Св. Духа в целом христианском обществе, т. е. Церкви.Церковь– невидима и не может быть учреждением, похожим на гражданское общество, или институтом теологическим и клерикальным; высокое религиозное одушевление и тесное единение ее членов между собой и с Христом – вот истинная жизнь Христовой Церкви; те же формы, в которые отливается церковь, как известное источеское общество, имеют лишь второстепенный характер и преходящее значение.

Такова сущность богословско-церковных воззрений Шлейермахера – апостола и пророка современного протестантизма116.

4. Учение Шлейермахера требовало особенно подробного изложения, так как из этого источника исходят и им доселе питаются все главнейшие течения протестантского богословия XIX века. В истории последнего за рассматриваемый период обыкновенно различают три основных течения: свободомыслящее или «либеральное», «положительное» или «посредствующее богословие». «Все эти направления до известной степени могут быть поставлены под одно заглавие, названы Шлейермахеровскими... – все вообще, но ни одно всецело»117.

Учение Шлейермахера, как всякая великая система, усвоялось, по его многосторонности, не одинаково и с различных сторон: одни развивали больше рационалистически-философскую сторону этой системы, другие – супранатуралистически-церковную, третьи – старались быть верными основному ее началу – стремлению примирить веру с наукой и объединить различные направления.

Так как исходным пунктом учения Шлейермахера, равно как и всего протестантизма, служить факт «эмпирически-воспринимаемого чувства или непосредственного самосознания духа», то доминирующим элементом в деле религии он признает мистическое чувство, художественно поэтическое творчество; отсюда, как сам Шлейермахер, так и вышедшие от него школы, объединяются в общем имени «романтиков», т. е. представителей «романтической теологии» религиозно-настроенного чувства.

Теснее всех примыкает к основным принципам Шлейермахера и родственнее других ему по духу – «либеральная школа». Мы уже видели, что философско-богословские принципы Шлейермахера, составляющие внутреннюю сущность всей его системы, обязаны своим происхождением влиянию немецкой идеалистической философии, ближайшим образом, ее последнего и самого видного представителя – Гегеля. На той же почве стоят и оттуда же исходят и все последующие либеральные богословы, являющиеся, подобно Шлейермахеру, такими же, или еще даже более последовательными, поборниками философских спекуляций в сфере богословских идей. Следовательно, богословы этой школы не столько ученики Шлейермахера, сколько его соработники, и вместе с ним – последователи немецкой идеалистической философии.

Так как, после эпохи Шдейермахера, в либеральной школе возобладало влияние философии Гегеля, то представители ее стали известны под именем «гегельянцев». Почти целых три четверти XIX столетия «либеральное направление» было господствующим в протестантской богословской науке: и доселе оно остается самым типичным выражением ее истинного духа и наиболее ясным показателем того, к чему неизбежно приходит последовательный протестантизм. Отсюда, историческая характеристика этой школы получает в наших глазах особенный интерес.

С самого же начала своего исторического существования школа богословов-гегельянцев разделилась на две главных партии, образовав так называемую «правую» и «левую» сторону. Причина такого разделения дана в самом характере этой школы, которая, по своей внутренней сущности, представляет не что иное, как старый «вульгарный рационализм», преображенный под влиянием новой философии И вот – более умеренные из последователей рационализма, желая спасти христианство и осмыслить его в духе философии Гегеля, задумали перестроить всю христианскую догматику по началам этой философии и основали, таким образом, школу спекулятивного богословия («правая» Гегеля). Другие, будучи более последовательны, решились отвергнуть христианство, противопоставив ему пантеизм своего учителя и в жертву этому пантеизму принесли всю историю христианства, низведя ее в мир мифов, отчего эта школа называется «мифическою», а по месту своего происхождения – «тюбингенской» («левая» гегельянская). Нет надобности распространяться о первой из этих фракций, т. е. о школе «спекулятивной теологии», так как она ни когда не пользовалась особенным значением в протестантской богословской науке. В истории последней ее можно отметить только как попытку приложения спекулятивного метода к богословию, попытку, доказавшую всю несостоятельность подобного метода. На богословствовании этой школы, поскольку оно выразилось в сочинениях ее главных представителей – Дауба, Маргейнеке и Роте – лежит печать какой-то неприятной амальгамы самых разнородных элементов: Библия и философия, апостол Христов и философ; простая религиозная истина и затейливая рассудочная мысль ставились на одну линию, чередовались одна за другою и все это подгонялось под главную точку зрения того или другого философа, которому следовал известный богослов118. – Такое искусственное мышление порождало безжизненное богословие, отразившее на себе приемы старой схоластики, так ненавистной протестантизму. Немудрено, что эта школа не нашла здесь для себя подходящей почвы и, несмотря на принадлежность к ней таких крупных мыслителей, как Дауб, Маргейнеисе и в особенности Роте, не оставила после себя почти никакого следа в современном богословии протестантизма.

5. Совершенно иную судьбу имела другая – «левая»сторона протестантских богословов Шлейермахеро-гегельянской школы. Она более известна под именем «ново-тюбингенской» по месту своего происхождения (Тюбингенский университет – ее рассадник) и «критической» – по главному отличительному свойству метода ее богословствования. В этом отношении новотюбингенская школа представляет полную противоположность своей предшественницы – «старо-тюбингенской». Последняя была защитницей сверхъестественного Откровения в христианстве и более или менее строго держалась ортодоксального направления. Наоборот, учение новотюбингенской школы проникнуто самыми радикальными, разрушительными тенденциями в отношении к положительному содержанию христианства и истории его Церкви. По тому значению, какое имела эта школа в разработке протестантской богословской науки и еще более по тому влиянию, каким она пользовалась не только в протестантской Германии, но и в богословски образованных кругах всех стран, эта школа – единственная и ни с чем несравнимая. Руководящая роль ново-тюбингенской школы объясняется характером ее богословствования, с одной стороны, и выдающимися свойствами ее представителей – с другой и главным образом – Отсюда, исключительная важность обстоятельного знакомства с нею ясна сама собою. «Можно положительно сказать, что в области богословской науки еще не являлось школы, которая была бы столь систематически последовательной в раз принятом ею отрицательном направлении, столь организованного в своем составе и при том имела бы столько талантливых представителей, обладающих и такой обширной ученостью, которой отдают уважение самые противники, и вместе таким остроумием и изобретательностью, с которыми они не только выработали для себя совершенно новый взгляд на важнейшие церковно-исторические события, но и отыскали для себя опору в новых источниках, самими же ими обработанных, с которыми они, наконец, по нескольким – по-видимому, ничтожным данным, умели создать полный и подробный, хотя, конечно, неверный образ происшедшего, в течение двух столетий»119.

Основателем этой школы, стоявшим во главе ее почти 40 лет, был профессор теологии Тюбингенского университета Фердинанд Христиан Баур (ум. 1860 г.). Из его учеников и последователей наиболее известны имена – Штрауса, Целлера, Ватке, Швеглера, Кестлина, Брюно-Бауэра, Гильгенфельда, Гольцманна, Де-Ветте, Рейса, Эвальда, Велльгаузена и в новейшее время – Бидермана, Липсиуса и Пфлейдерера. Впрочем, и эта школа, подобно всем другим, распалась на две главных фракции: одна, с характером грубого и решительного отрицания христианства, получила название «мифологической», другая, отличающаяся более тонкими приемами отрицания, известна под именем «историко-критической».

Главой школы «мифологистов» был самый видный из учеников Баура, профессор того же Тюбингенского университета – Давид Фридрих Штраус. Это был один из самых последовательных учеников Гегеля, до конца развивших его взгляды на религию и сделавших из них крайние выводы в отношении к христианству. Как известно, Гегель, стараясь примирить свою философию с учением христианства, думал достигнуть этого путем идеального объяснения и понимания христианства. При таком отношении к христианству он, естественно, но придавал большего значения исторической основе христианства и нисколько не стеснялся ею при развитии своих новых взглядов на христианскую религию; но в то же время он не делал и открытого систематического нападения на внешнюю историческую сторону этой религии, чего следовало бы ожидать от него, судя по его исходным пунктам. «Но на чем остановился Гегель, то продолжил один из отчаяннейших гегелистов – Штраус, довершивший то, чего не успел сделать его учитель».

Главным препятствием для нового идеалистического понимания христианства служил исторический характер новозаветных Писаний, в особенности Евангелий – этого фундамента христианской религии. Необходимо было, поэтому, подорвать значение этих Писаний, как исторических документов, и уничтожить реальный характер содержащихся в них повествований. Этого он и думал достигнуть, провозгласив новую, так называемую «мифологическую теорию» т. е. теорию происхождения и образования евангельских сюжетов по подобию классических мифов, в качестве плодов коллективной мысли известной нации и эпохи.

Давид Штраус не был оригинален и в этом отношении. На новый, желанный способ избавиться от затруднений, создаваемых Евангельской историей (преимущественно, ее чудесами), навел экзегетов-натуралистов еще поэт Гейне, возбудивший своими дифирамбами классической поэзии интерес к изучению мифологии. Он открыл, что истинная природа мифа – представление идеи, воззрения или верования под формой объективного рассказа, слагающегося путем живого продолжительного предания, разнообразящегося с течением времени и постепенно принимающего все более чудесные и вместе – более объективные формы. Вскоре этот мифологический критерий был приложен и к объяснению всего чудесного в богооткровенной религии; усилиями Лоренцо Бауэра и Де-Ветте вся ветхозаветная история была сведена к мифам. Оставалось то же самое сделать и с новозаветной историей, в частности с Евангельской, являющейся основным фундаментом всего христианства. Эту непохвальную задачу и взял на себя Д. Штраус. В 1835 году им была выпущена в свет книга «Жизнь Иисуса, обработанная для немецкого народа», наделавшая много шума и открывшая собою новую эру в протестантском богословии.

Самому изложению Евангельской истории он предпосылает длинное введение, в котором подвергает разрушительной критике источники этой истории, превращая их из строго-исторических документов, какими они доселе были в общехристианском сознании, в поэтическую запись мифов или аллегорических сказаний. При свете этой теории он рассматривает, далее, и все отдельные события из жизни и учения И. Христа. Его Христос – не действительное историческое лицо, каким рисуют Его нам Евангелия, а вымышленная, идеализированная личность· не то, чем был Иисус Назарянин в действительности, а то, каков бы должен быть Спаситель, чем желало бы Его видеть человечество и в чем оно имело нужду. Вымышленные черты и события, перенесенные на Него или представленные в Нем как исторически существовавшим, представляют только идеального человека в религиозной области, выражают тайные желания и стремления человеческого духа, не осуществленные ни в одном лице, но имеющие осуществиться в целом человечестве. Устраняя из своего жизнеописания Христа все чудесное и сверхъестественное, Штраус оставляет только обыкновенное и при помощи своей живой и богатой фантазии создает правдоподобный вымысел в объяснение того, как простой, благочестивый иудей из Назарета – чем был, по его мнению, Иисус Христос – мог превратиться в представлении Его учеников и последователей в обетованного Мессию, Спасителя мира, все это он объясняет влиянием исторических, местных и национальных условий, обнаруживая при этом необыкновенную гибкость мысли и изворотливость фантазии.

Несмотря на такое решительное отрицание божественности И. Христа, Штраус не был, однако, атеистом; по своим религиозным воззрениям, он был истый лютеранин. По его мнению, составляющему заветную мысль всего протестантизма, в каждом историческом событии или образе важна не внешняя фактическая, а внутренняя, идейная его сторона. То же самое и по отношению к личности Евангельского Христа; важно не то, существовал или не существовал Он именно таким, как рисуют Его Евангелия, а то, что таким Он явился в сознании авторов этих повествований. В высоком образе Спасителя человечество начертало для себя свой высший идеал, высказало заветные стремления своего духа. История Христа – идеальный путь всего человечества, и что этот идеал сознан, что этот путь указан в этой самой идее Искупителя (безразлично, действительного или вымышленного) и заключается все искупительное значение Евангельского Христа. Долг каждого христианина состоит в том, чтобы внутренне переродиться по примеру общечеловеческого идеала Христа и тем самым искупить себя. Все это – такие рассуждения, под которыми охотно подпишется любой ортодоксальный лютеранин. Недаром говорят, что «из-за строгого и величавого лица Лютера выглядывало уже насмешливое и кривлявое лицо Штрауса»120. Таким образом, в лице основателя мифологической школы протестантизм окончательно подкопал историческую почву христианства и eо ipso широко открыл двери полному произволу и неизбежной анархии в области богословской мысли и религиозной жизни121.

Новый шаг вперед по тому же самому пути, по которому шел Штраус, сделал Фейербах. Если первый зачеркнул все христианство, признав его мифологической фикцией, то последний упразднил всякую религию, осудив ее как заблуждение человеческого ума. Фейербах был самым решительным гегельянцем, более прямолинейным, чем сам Гегель. Последний, как известно, допускал некоторую тень существования религии, признавая бытие верховной «идеи», проявляющейся в мире, – жизнь всемирного духа, достигающую самосознания в личности человека. Но если это так, если мировой дух сознает себя только в личности человека, то, следовательно, в ней только он реально и существует. Говорить же об объективном существовании чего-то недоведомого, вне нас себя не сознающего, как это делает Гегель, значить противоречить самому себе. В непоследовательности и самопротиворечии Гегеля Фейербах усматривает остаток мистицизма, который, по его мнению, и должен быть совершенно упразднен. Существование абсолютного вне и выше человека – чистейшая абстракция: реально сущий абсолют или Бог есть только сам человек. Отсюда, вся теология должна превратиться в антропологию. Но если человек тождествен с Божеством, то как же объяснить врожденную ему потребность веры и богопочтения? На это Фейербах отвечает, что концепция Божества есть иллюзия, созданная сердечным влечением и поэтическим воображением. Божество – предмет желаний и идеал человеческого сердца, объективированный силою нашего воображения. Тот идеал, к которому стремится человек, влекомый религиозным чувством, лежит не вне и не выше человека, а в нем самом, и религия есть не что иное, как отношение человека к самому себе, но как бы к другому существу. Факт религии – иллюзорная самоуверенность нашего сердца, требующего удовлетворения его желаний. Эта «гуманная (homo) религия», по изъяснению одного из учеников Фейербаха, заключается не в чем ином, как в стремлении человека к истинной сущности, или идеалу, скрытому в нем самом, формы которого составляют знание, искусство и практическая деятельность. Ясно, что от религии, в ее общепринятом смысле, здесь остается только один пустой звук. Неудивительно, поэтому, что реализм Фейербаха разрешился в крайне отрицательное направление, не щадящее ничего высокого и священного для человека, – ни религии, ни нравственности. Провозгласив в своей религии культ человека, Фейербах смотрит на него очень невысоко: общеизвестен каламбур Фейербаха – «der Mensch ist, was er isst» (человек есть то, что он ест). Смотря на человека только как на продукт материальной природы, по подобию растений и животных, Фейербах лишал себя права говорить о каких бы то ни было идеях человека, будут ли то моральные, художественно-эстетические или научные. Усвоенная им натуралистическая точка зрения логически последовательно приводила к отрицанию всех идей и идеалов, к чистому нигилизму и солипсизму, который, действительно, и был развит в известном труде одного из его учеников, носящем заглавие – «Единое и его свойство»122.

Таким образом, германский идеалистический рационализм, последовательно развиваясь, в учении Фейербаха выродился, наконец, в чистейший материализм, т. е. пришел к полному самоотрицанию, чем решительно и осудил себя. Из этого видно, что в самом зародыше идеалистического рационализма, составляющего внутреннюю подкладку всего протестантизма, были заложены семена неверия, которые постепенно в нем развивались и росли, хотя до времени и были прикрываемы благовидной маской веры: Фейербаховский реализм, заключивший собой развитие германского идеализма, сделал не более того, как только снял с него эту маску и открыл то, что давно под ней скрывалось. Заслуга реализма и состоит, именно, в том, что он разоблачил пред нами истинную природу сильного своим обаянием философского идеализма, раскрыл ту зияющую пропасть, к которой он последовательно приходит, заставил содрогнуться, пробудил весь ужас и отвращение к нему в душе всякого, кто еще не утратил в себе «искры Божией».

На почве Фейербаховского реализма вскоре вырос и развился немецкий материализм; периодом его высшего расцвета было время с 1854 года (год издания «Истории материализма» Ланге) по 1866 год, когда перевес снова склонился на сторону этического идеализма. Фохт с его «Физиологическими письмами». Милешотт с его «Физиологией питания» и Бюхнер с его пресловутым трудом «Сила и материя» – были главными апостолами немецкого материализма. Он имел громадное влияние на духовно-умственную атмосферу своей эпохи: английский агностицизм, французский позитивизм и последующий немецкий скептицизм – были весьма многим обязаны ему. Идеи немецкой материалистической философии вместе с дарвиновским принципом «борьбы за существование»сделались sui generis основными догматами позитивной науки, постоянно отражавшимися и в самой жизни (экономический материализм Маркса и Энгельса и т. п.). Но все это развитие материализма уже не имеет отношения к религии: он атеистичен по самой своей природе123.

6. Только что рассмотренная нами «мифологическая» школа представляет собою, как мы это уже указывали, крайнюю «левую» в «либеральной» партии, отличающуюся наибольшим радикализмом своих воззрений. Ее деятельность – исключительно разрушительная; превратить всю богооткровенную религию в миф и уничтожить все чудесное и сверхъестественное – вот последняя ее цель, осуществление которой последовательно привело ее к материалистическому атеизму. От этих крайних выводов воздержалась другая фракция либеральных богословов, которая, собственно, и образует так называемую ново-тюбингенскую богословскую школу. На почве, расчищенной мифологистами, многочисленные адепты этой школы поставили своей задачей дать положительное объяснение исторического развития древне-христианской церкви. По преобладающему в богословствовании этой школы влиянию историко-критического метода и сама она получила его имя, т е. стала называться еще и «историко-критической». Во главе этого направления стоит знаменитейший историк-философ XIX века – Христиан Бауэр, основатель ново-тюбингенской школы. Этот крупнейший мыслитель-синтетик удачно объединил и художественно развил в целую систему все модные богословско-философские течения своего времени. Усвоив взгляды Гегеля и Шлейермахера, он поддавался ближайшему влиянию на него его же собственных учеников (Штрауса, К. Планка и Кёстлина), представляя в этом отношении редкое и довольно исключительное явление. «Так, сочинение его ученика Штрауса: «Жизнь Иисуса» побудило его решительно стать на тот путь, на котором, к сожалению, видит его история. Также двое других его учеников – К. Планк и Кестлин своими взглядами на происхождение христианства оказали свою долю влияния на его теории относительно того же вопроса»124. Сущность воззрений Баура на христианство можно сжато изложить следующим образом. Жизнь христианской церкви выражается не во внешних фактах ее истории, а в основном ее духе или идее, являющейся движущим принципом всего ряда явлений, в котором выражается течение истории. Идея церкви есть само христианство; а под ним нужно понимать общецерковное сознание, проявляющееся в различных исторических формах. Выражением христианского сознания известной эпохи служат характеризующие ее христианские догматы; отсюда, история церковных догматов составляет жизненный нерв всего христианства, в котором слышно биение пульса его исторической жизни. В самой истории этих догматов он признает процесс постепенного развития первоначально единого и малого, путем встречи и борьбы его с противоположными взглядами и завершительного объединения их в одном средне-примирительном течении. Этот процесс постепенного образования христианской догмы совершался в течение нескольких столетий, хотя в главных чертах он успел сложиться уже к концу второго века христианской эры. В начальном моменте своей истории христианство представляло только самые скудные зачатки будущего развития – как бы одно сухое зерно его, состоявшее в единственном догмате перво-христиан, что Иисус из Назарета – есть обетованный Мессия. Для того чтобы из этого зерна могло возникнуть все христианство, в историю его вводится отрицательно-диалектический процесс развития: основное христианство в самом учении о личности своего Основателя заключало, по взгляду Баура, зачаток двух односторонних моментов: иудейско-партикуляристической исключительности и универсализма; и вот первоначально христианство выступает, как евионитская односторонность, которая, по закону реакции, вызывает противоположную крайность в павлинизме: между ними неизбежно завязывается борьба, в которой обе эти партии – иудействующая и язычествующая – взаимно себя отрицают, друг друга ограничивают и наконец примиряются в высшей новой форме учения Иоаннова, равно чуждой обеим прежним крайностям.

Главными фазами этого процесса или стадиями развивающегося христианства были, по мнению Баура, евионитство с петринизмом, павлинизм, гностицизм, Иоанново учение, манихейство, монтанизм и т. д... Таким путем к средине II-го века сложилось то, что мы называем «католической церковью». В том же, приблизительно, духе шло и последующее развитие христианской церкви, в истории которой он самое важное место отводит борьбе с ересями, содействовавшей выработке христианской догмы125.

Церковно-историческая схема Баура, поразительная по своей ясности и стройности, как нельзя лучше отвечала духу времени, господствовавшему в современном ей протестантизме, и посему вызвала небывалое дотоле богословское движение. Под знаменем ново-тюбингенского университета объединилось все, что было нового и живого, свежего и оригинального в протестантском богословии, что, так или иначе, претендовало в нем на научное значение. Неудивительно, после этого, что количество одних только сколько-нибудь выдающихся представителей этой школы измерялось десятками. Все они деятельно развивали основные положения своей школы и давали самые разнообразные опыты всестороннего приложения их. Одни из адептов данной школы все свое внимание сосредоточивали на критике источников богооткровенной религии, т. е. новозаветных и ветхозаветных книг Св. Писания; другие – всецело увлекались созданием широких исторических планов в духе своей системы, или частным анализом ее деталей. При этом, одни, следуя непосредственно за Бауром, занимались преимущественно историей христианства и вообще – новозаветной церкви, как, напр. Шрадер, Кейм, Швеглер, Целлер, Вейзеккер, Гильгенфельд, Пфлейдерер, Гарнак, и мн. др.; другие – тот же самый метод прилагали к Ветхозаветной истории, распространяя его даже на всю богооткровенную религию: Рейс, Ватке, Граф, Велльгаузен, Штаде и мн. другие. Многочисленные представители критической школы в развитии своих положительных взглядов на один и тот же предмет часто расходятся чуть не до противоположности (поучительный пример этого рода представляет хотя бы вопрос о составе Пятокнижия и его авторах); но все они сходятся в своем отрицательном отношении к ортодоксальным взглядам на религию, как богооткровенное явление, и на Св. Писание, как продукт божественного вдохновения. По мнению ученых этой школы, Св. Писание есть совершенно «обычное» произведение человеческого ума, написанное обыкновенными смертными людьми, столь же подверженными человеческим заблуждениям, как и все другие. Поэтому, с точки зрения этой школы, странно искать выражения непреложных вечных истин, в том, что имеет случайный, временный и местный характер, выражая личные взгляды известного автора или, самое большее, отражая современное ему настроение эпохи с господствующими в ней мнениями и борьбу этих мнений с тем или иным ее исходом. Падение исторического авторитета Библии уничтожило объективную сторону богооткровенной религии, и окончательно низводило ее в разряд обычных естественных явлений. Особенная сила этого нового отрицания заключается в том, что оно исходит не из априорных, философских начал, как это было прежде, а опирается на эмпирических данных исторической критики, разоблачающих всю несостоятельность прежних воззрений. Но это только по-видимому; действительность же – далеко не соответствует такому оптимистическому представлению о характере и достоинствах историко-критического метода ново-тюбингенской школы. Первую тень сомнения набрасывает на него факт крайнего разнообразия взглядов и мнений, высказываемых различными представителями этой школы по одним и тем же вопросам, невольно бросающийся в глаза даже при поверхностном обзоре. Одни, напр., опираясь на внутреннем анализе Апокалипсиса, считают его подлинным произведением св. ап. Иоанна (Ланге, Герике); другие, исходя из того же самого анализа, решительно отвергают его принадлежность этому апостолу (Баур, Рейс). «Если мы сличим только между собой исследования тюбингенской школы или соприкасающихся с ее направлением критиков, – говорит Ланге, – то масса взаимных противоречий представляет здесь как бы терновый лес... Пусть только обратят внимание на те спутанные узлы, в которые противоречия переплелись между собою, как кустарники; пусть сличат различные результаты относительно Матфея, Марка, Луки, в особенности – Иоанна. Относительно «Деяний» эти противоречия образуют как бы пункт кристаллизации. Какое разделение существует между Штраусом и Гфрером в разных пунктах, сколько противоречий у Штрауса с самим собою относительно Иоаннова Евангелия?... Жаль, что недостает только таблицы, в которой бы представлена была наглядно вся путаница этих результатов новой критики»126… Всего этого, разумеется, не могло бы даже и возникнуть, если бы критические теологи строили свои выводы, опираясь на точные исторические факты, в которых нет места никакому разнообразию и произволу. Ясно, что в основании критических воззрений ново-тюбингенцев лежат не факты, а их тенденциозное освещение и субъективное истолкование.

Действительно, глубже вникая во внутреннюю сущность критического богословия, мы замечаем что эта – та же спекулятивная идеалистическая философия, лишь пересаженная на церковно-историческую почву. Если мы сопоставим вышеизложенную нами церковно историческую схему Баура с системой Гегеля, то увидим их полную параллель: возникновение единого, его последующее раздвоение и борьба противоположностей, заканчивающаяся их примирением – что мы видим у Баура, совершенно тожественны с тезисом, антитезисом и синтезисом Гегеля. Ясно, что здесь к исследованию религии приступают с заранее составленным планом, хотят насильственно уложить ее историю в прокустово ложе философии, применяют схему, выработанную априорным путем, а отнюдь не снятую с действительной истории. Отсюда полный, безграничный произвол в воззрениях тюбингенской школы, как лишенной всякого устойчивого, объективного критерия. Отсюда же и крайняя скудость положительных результатов в богословствовании этой школы, так что разрушительные орудия, изобретенные тюбингенской школой, прежде всего, обращаются во вред ей самой.

Таким образом, критическое направление протестантского богословия, состоя в родстве с философским идеализмом, было прямым порождением основных принципов протестантизма-начала субъективизма и отвержения всех внешних авторитетов в деле веры. Этот путь оно прошло до конца, отвергнув богодухновенное значение Св. Писания: в данном отношении либеральный протестантизм имел своим предтечей самого Лютера, который, как известно, первый отверг подлинность некоторых книг св. канона. Но сделав крайние выводы отсюда, отвергнув все Св. Писание, либеральный протестантизм отнял у христианства объективную историческую почву и, в сущности, уничтожил религию в специальном смысле этого слова.

7. Реакцией вышеуказанному либеральному направлению, проходящей чрез всю историю протестантского богословия XIX века, служит консервативное течение, выражающееся, главным образом, в двух школах ново-ортодоксальной и ново-лютеранской. Его главными представителями являются: Генгстенберг, Томазиус, Шталь, Гарлес, Делич, Канис, Клифот – в прежнее время, Гесс, Лютард, Франк, Толюк, Бекк, Кюбель и др. – в наши дни. Так как большинство этих ученых состояли профессорами Эрлангенского университета, то и самая эта школа, по примеру Тюбингенской, известна также под именем «Эрлангенской».

Положительное направление служит дальнейшим развитием древней ортодоксии, воскресившим ее учение в обновленной форме, измененной, сообразно духу времени. Характеризуя свою партию, один из представителей ее говорит, что эта школа вливает новое вино в старые мехи, разумея под первым древнехристианское учение, которое до сих пор неизменно сохраняется в церкви, а под вторым – новые формы, в которые укладывается это учение, те выработанные точными науками методы, категории и точки зрения, которые не противны древнему, церковно-библейскому христианству127.

Сообразно с этим, положительными теологами, по мнению того же ученого, должно назвать всех тех, которые с большей или меньшей последовательностью отстаивают и защищают позицию библейского и церковного авторитета по отношению к содержанию религиозного учения128. Они учат о вере так, как учили Иисус Христос и апостолы, подчиняясь при том тому, что находится в «Formula Concordiae» и тому, что исповедует лютеранскаяцерковьв ее официальных вероопределениях. Поэтому позитивное направление, за исключением некоторых крайних мнений отдельных его представителей, которые, по выражению Кюбеля, стараются сгладить «шероховатости догматов» ближе стоит к католическим и даже православным воззрениям, чем к взглядам либеральной школы.

Пробным камнем каждого богословского направления, характеризующим все его миросозерцание, служит вопрос об источниках религиозной веры. Такими источниками для богословов положительного направления являются – Св. Писание и церковный авторитет. Их точка зрения на вероучительные источники определяются общим взглядом на религию. По учению богословов положительного направления, религия есть взаимоотношение Бога и человека, в частности, христианская – восстановление чрез историческое явление Иисуса Христа прежних, расстроенных грехом, отношений человека к Богу129. Сообразно с такой двухсторонностью религии и источниками ее являются – откровение, с объективной стороны, со стороны Бога и вера с субъективной стороны, со стороны человека. В свою очередь первый из этих источников имеет два вида – откровение общее, данное в творении мира, в промышлении о нем, – и частное откровение, историческое, т. е. Слово Божие, заключающееся в книгах Св. Писания, на которые они смотрят, как на произведения богодухновенные. В учении о богодухновенности положительные богословы стремятся занять средину между прежней теорией механического вдохновения, по которой человек трактовался в качестве пассивного приемника или проводника Откровения, – и новейшей, рационалистической теорией натурального, поэтического одушевления, в котором отсутствует объективный, сверхъестественный фактор. Но обыкновенно это равновесие нарушается, то в сторону механической теории (Кюбель), то в сторону либеральных взглядов (Келер, Франк).

Критерием для определения канонического достоинства Св. Писания богословы-позитивисты, подобно православным, признают церковное предание: но они довольно своеобразно понимают его. «Вера церкви» в каноническое достоинство Св. Писания, – говорит: напр. Томазиус, – основывается но на апостольском происхождении их (как это у нас), но на содержании, и при этом как целого состава: для оценки же Писания основное значение имеет свидетельство духа, но не отдельного, а духа церкви. Дух церкви – это общий опыт, которыйцерковьимела во все времена своего существования относительно Св. Писания». Завершением церковного самосознания, общим голосом церкви служат «символические книги», которые и представляют, поэтому, последнее слово при решении всех богословских вопросов. Но другие из богословов этой школы приближаются в данном пункте к учению либералов, принимая чисто субъективный критерий для определения истинности библейского слова, именно, «опыт, ощущение или переживание божественной силы библейского слова» (Гесс). В зависимости от неустойчивости и неопределенности основного критерия стоит несогласие позитивистов в определении того, что же, именно, должно считать в Св. Писании богодухновенным? В решении этого вопроса наблюдается три главных оттенка: одни стоят на строго-церковной почве и считают весь состав Библии носящим на себе печать богодухновенности (Бекк), другие считают богодухновенной Библию лишь в целом ее составе, отказывая в этом многим частным ее книгам и отделам (Лютер, Франк); третьи, наконец, consensus biblicus ограничивают лишь некоторыми частными отделами Библии, касающимися важнейших пунктов вероучения, главным образом – домостроительства нашего спасения (Кюбель). Вообще, общепризнанным в позитивной школе можно считать только то, что давно сказал еще сам Лютер: «Слово Божие – в Писании, но Писание не – Слово Божие»... Таким образом и тут тот же, характеристичный для всего протестантизма, субъективный произвол в отношении к Св. Писанию, этому основному источнику веры. Вторым, субъективным источником религии служить, по мнению положительных богословов, вера, как такой психологический акт, путем которого откровенное слово Божие, индивидуализируясь, становится внутренним достоянием человека и как бы продуктом его собственного сознания. Хотя эта вера и находится в зависимости от слова Божия, но первый импульс к ее пробуждению есть дело Бога, так что в этом смысле веру можно назвать «даром Божиим». В психологическом процессе веры, как он развивается в душе каждого человека, различается два основных момента – отрицательный, сердечное сокрушение во грехах и сознание беспомощности (contritio) и положительный, усвоение благодатных даров совершенного Иисусом Христом дела спасения и утверждение в правах богосыновства, – это и есть вера (fides), спасающая человека. Верую, следовательно, спасаюсь – краеугольный камень всей догматики лютеранства.

В зависимости от такого взгляда позитивных богословов па источники религиозного познания – Св. Писание и веру – находится и их догматика. Признавая Св. Писание богодухновенным, она так или иначе принимает и все вытекающие из него догматы о Боге, мире и человеке; но не всем им придает одинаковое значение, выдвигая на первый план не догматы, которые имеют отношение ко второму и главнейшему источнику нашего спасения – оправдывающей вере в совершенное Христом искупление. Отсюда, на центральном месте в догматике положительных богословов ставится образ Христа, вокруг Которого группируется все, что касается Его лица и совершенного Им дела. В учении о Лице Иисуса Христа, Его земной жизни и служении, позитивисты стараются держаться библейской почвы, признавая Его Богом по существу, а но по достоинству, и в общем удерживая тот исторический образ Христа, какой начертан в Евангелии. Но полного согласия и единства между ними далеко нет· некоторые из них, скорей, приближаются к богословам критической школы, когда считают Иисуса Христа только этическим богочеловеком, или когда отрицают личное предсуществование и довременное бытие Сына Божия (Бейшлаг).

По учению положительного богословия, дело исторического Христа имеет универсальное значение для всего человечества; и не потому только, что в Его лице дан идеал духовной зрелости и живой образец нравственного совершенства, но главным образом потому, что Своею жизнью, смертью и воскресением Иисус Христос исполнил ту историческую миссию, которая была предназначена Ему для спасения людей, путем примирения их с Богом. Центр тяжести в учении позитивных богословов о спасении лежит в рассуждении о заместительном значении страданий Христа, об уплате долга, прощении грехов и перемене гнева Бога на милость, которая и спасает, грешного по природе, но прощенного ради заслуг Христа, человека. Таким образом, вместо духовно-нравственного возрождения человека в христианстве, здесь господствует чисто юридическая теория оправдания130.

Оправдав людей пред Богом, получив для них прощение грехов, Христос тем самым победил силу смерти и открыл всем верующим в Него вход на небо, в царство Бога. Но входить в это царство можно только чрез основанную Христом на землецерковь: вне церкви нет спасения. Она есть сокровищница благодатных даров живущего в ней Духа Божия. Внешними, видимыми обнаружениями Св. Духа в церкви служат – Слово Божие и таинства, как проводники благодати. В самом учении о составе и функциях церкви во взглядах положительных богословов нет однообразия: одни считаютцерковьневидимой, другие – видимой, третьи, наконец, держатся середины: последнее мнение можно считать преобладающим.

Так по мнению современных позитивистов – Логе, Делича, Мютимейра, Клифота, Фольмара и др. – деление церкви на видимую и невидимую совершенно несостоятельно. Оба этих понятия неотделимы друг от друга, совпадают друг с другом, даже мало того – второе есть выводное из первого. Как союз людей, живущих в известных условиях пространства и времени, и соединенных между собою единством учения и церковного управления в один внешний институт –церковь, разумеется, видима; но, как такое общество, которое живет духовными интересами и имеет своею целью приготовить к вечному блаженству в царстве Божием, она – духовна, а ее внутренняя жизнь – незрима.

Совершив искупление всего человечества, Бог Своей искупительной благодатью действует на всюцерковь, как общество верующих, а затем уже через посредство церкви воздействует и на отдельных ее членов. Орудиями этого посредства являются таинства, которые действуют на человека ех opere operato, т. е. пассивно и неизгладимо: отсюда, во взгляде на таинства положительное богословие довольно близко подходит к католическому учению о них.

Таковы существенные пункты в учении богословов положительного направления. Характеристической чертой этой школы должно признать стремление к внешнему авторитету и строго определенному, так сказать – осязательному, представлению религиозных предметов: отсюда – признание богодухновенности Св. Писания, авторитета символических книг и церкви с ее видимым устройством. Это в особенности должно сказать про партию «ново-лютеранских богословов». В издаваемом ими журнале Volksblatt, они открыто заявляют, что «римскаяцерковьболее, нежели друг наш, она – наша плоть и кровь, она – половина нас самих: поэтому ее стыд – и наш стыд, ее торжество – и наше торжество131. Эта близость к западной церкви заметна у них не в одном учении, но и в самой церковной практике, где они обращают большое внимание на внешнюю сторону богослужения, одобряя украшение церквей священными изображениями, коленопреклонение молящихся и т. под. и возвышает значение таинства перед проповедью. «Блудный сын немецкого протестантизма, – замечает по этому поводу Шафф, – мало-помалу начал стыдиться тех желудей, которыми он так долго питал себя, с чувством покаяния ударил себя в грудь и решил возвратиться в отческий дом древней, но, в то же время, вечно юной веры церковной»132.

Делая заключительную характеристику учения положительного богословия, мы должны признать, что это направление не имеет полной, твердо-определенной, законченной системы вероучения, хотя и тщетно стремится к ней. Как нет ни одного положительного богослова, который бы оставался верен себе от начала до конца, так трудно найти двух позитивных богословов, которые были бы согласны между собой по всем пунктам. Положительное направление в протестантском богословии это – не строгая, законченная система вероучения, это – обусловленные духом времени и успехами неверующего критического направления, попытки верующих людей вернуться из «страны далече» в лоно истинного, Евангельского христианства, от ненадежной опеки разума к авторитетному руководству·церкви. Но ища в церкви спасения и защиты от всеразрушающей критики отрицательных богословов, позитивные теологи остаются детьми своего века, верными завету Лютера о личной свободе исследования. Отсюда у них постоянные уклонения то в ту, то в другую сторону. Думая оставаться положительными богословами, они отрицают то онтологическую Троицу, то предвечное существование сына Божия, то девственное рождение Христа, то некоторые из его чудес и т. д.. Когда же положительное богословие хочет оставаться верным себе и до конца последовательным, то оно вводит романизм, переодетый в протестантские формы и отличающийся от католического романизма только тем, что престол непогрешимости переносит из Рима в другое место: а это, как для всякого очевидно, равносильно в протестантизме отказу от своих основ. Несмотря на то, партия положительных богословов занимает видное место в современном нам протестантском мире: за ней, до известной степени, настоящее, а быть может и будущее, всего протестантизма. В этом знамении времени можно провидеть один из тех исходов, в который имеет разрешиться разлагающийся протестантизм путем возвращения его в лоно обновленного римского католицизма.

8 Диаметральная противоположность двух вышеуказанных основных направлений протестантского богословия (либерального и позитивного) породила стремление к их примирению и соединению. В результате этого получилась новая школа – так называемая, школа «посредствующего» богословия, считающая в числе своих представителей наиболее видных лютеранских богословов – Шенкеля, Ульманна, Гагенбаха, Дорнера, Бейшлага, Мюллера, Твестена, Ницше, Люкке, Роте, Лянге, Мартенсена и др. Понятие об общем характере этой школы дает уже самое ее название. Она занимает примиряющую середину между ортодоксальным и либеральным направлениями в протестантском богословии, сглаживая резкости и крайности каждого из них. А эти крайности касаются, главным образом, вопроса о взаимоотношении откровения и науки, разума и веры. Либеральное богословие, построяя религию исключительно на началах разума, отрицает сверхъестественное откровение; положительное богословие, напротив, отдавая полное предпочтение откровенной истине, скептически относится к участию человеческого разума в делах веры. Посредствующее богословие, путем взаимных уступок и ограничений, соединяет оба этих требования в одно, поставляя своей задачей выяснить богословскую истину так, как она дана в откровении, но в то же время и в полном согласии с началами разума и доводами современной науки. В этом отношении богословы посредствующего направления примыкают к Шлейермахеру, который точно также стремился примирить веру со знанием, выходя из того убеждения, что религия и наука – две различных области, из которых каждая действует в своей особой сфере и потому, при правильном взгляде на дело, между ними но может быть никакого столкновения.

Стоя на этой точке зрения, посредствующее богословие находит возможным устранить те противоположности, которые разделяют протестантов на партии (главные – лютеран и реформаторов), и таким путем создать между ними унию. Следовательно, это богословие посредствует также и между различными формами протестантизма, примиряя и объединяя их, и через то снова оправдывая свое название «посредствующего» или «примирительного». В этом отношении оно справедливо считает своим родоначальником Меланхтона, который, как известно, первый пытался объединить лютеранство с реформаторством путем примирения их отличительных особенностей.

Согласно основной своей задаче «посредствующая»школа старается разграничить сферу веры от сферы знания: она признает исторический характер Библии и считает ее чудесные события действительными: но в то же время утверждает, что многие вопросы, затронутые Библией и раскрытые ею в несовершенных формах обыденного мышления, нуждаются в научном освещении для своего правильного разрешения. Не отрицая в принципе чудес Нового Завета, посредствующее богословие находит возможным большинство из них, при современном состоянии науки объяснить естественным путем (явления, внушения и самовнушения). Считая Св. Писание богодухновенным, оно относит эту богодухновенность лишь ко всей Библии в целом ее составе, произвольно исключая отсюда многие частные пункты. В духе подобной же двойственности трактуют посредствующие богословы и все прочие вопросы веры и религии. Вместе с либералами они признают право ума на свободу исследования в деле веры, его независимость от буквы символов и вероопределений: в каждом догмате они различают зерно и скорлупу, религиозную сущность и церковно-традиционную форму. Но при таком, в принципе либеральном, основании, некоторые из посредствующих богословов склонны примыкать и к ортодоксальной партии: некоторые из христианских догматов, в особенности касающиеся учения о лице Иисуса Христа и так называемых фактов спасения, многие богословы посредствующего направления принимают в смысле ортодоксальной партии и, подобно ей признают их неприкосновенными, не подлежащими критике. «Впрочем, – заключает свою характеристику посредствующей школы один из наших исследователей современного протестантизма, – описать эту партию какими-либо характерными определенными чертами трудно, ибо между посредствующими богословами замечается большая разность: одни круг догматов, признаваемых за необходимые, стараются сузить, другие – расширить, при этом часто случаются переходы то в ту, то в другую партию и обратно133. Этого, разумеется, и следовало ожидать, судя по двойственности основного принципа школы. То идеальное равновесие, которое это богословие поставило своей задачей, так и остается лишь одним pium desiderium, на практике же постоянно наблюдается склонение на какую либо из враждующих сторон. Не удивительно, что посредствующее богословие, не достигнув своей цели, повело только к еще большему разделению партий, которые одинаково враждебно встретили его. Оно не удовлетворило либералов, потому что по словам одного из них – представители этого направления «без должного мужества, с раздвоенной совестью и в отживших уже формах следуют научному, спекулятивному мышлению». Но оно не угодило ортодоксалам, потому что по отзыву последних – «посредствующие богословы не держатся строго протестантства не только в тех пунктах, в которых разногласят между собою исповедания, но и в существенных его учениях»134. Вообще, в трудах богословов «посредствующего направления вместо примирения является какая-то сделка, где многое не договаривается, многое ослабляется и все спаивается искусственно. Лишенная внутренней устойчивости, «посредствующая» школа не обнаружила особенной живучести: она относится скорей к прошлому, чем к настоящему в истории протестантского богословия, так как в позднейшее время число ее приверженцев постепенно становится все менее и менее. Причина этого заключается в несостоятельности самого принципа – посредствования между верой и знанием, который при последовательном его развитии приводил каждого из посредствующих богословов или к либерализму или к консерватизму, смотря по тому, какое начало – знания или веры – брало в нем перевес.

Не выполнив своей трудной, точнее – неосуществимой, задачи примирения противоположных направлений, «посредствующая школа» все же оказала большую услугу протестантскому богословию; она явилась сильной оппозицией разрушительному действию критического или научного рационализма и дала многих прекрасных апологетов религии вообще – и христианства, в частности: с другой стороны, она внесла дух современности и свет научности в мертвенные формы отжившей ортодоксии и приблизила их к жизни. Наконец, и это самое главное, «посредствующее» богословие, проведя строгую границу между двумя параллельными областями – знания и веры, тем самым резко отделило в понятии о религии две стороны: теоретическую или богословие от практической или религии, в тесном смысле слова, первую оно отдавало в распоряжение разума, вторую подчиняло контролю веры. Этот принцип перешел сюда по наследству от пиетистов и Шлейермахера и в настоящее время сделался исходным пунктом и жизненным нервом всех новейших течений в современном протестантизме, к изложению которых и переходим.