Новейшая Франция как главная распространительница духа неверия и отрицания. – Религиозные и политические смуты в ней. – Новейший выразитель этого отрицательного духа. – Эрнест Ренан и характеристика его личности. – Плоды его учения. – Культурная борьба во Франции. – Гонение нацерковь. – Политика Льва XIII. – Признание республики и значение этого факта.

Из всех римско-католических стран более всего огорчений Льву XIII суждено было перенести от ого любимейшей дочери, давней покровительницы рим. Церкви – Франции. Эта жизни, начиная с прошлого века представляла из себя бурное море, в котором постоянно сменялись приливы и отливы в духовной жизни, причем то водворялось господство церкви, то опять ниспровергалось приливом дикого неверия и отрицания когда не толькоцерковьс ее иерархией и орденами, но и само христианство подвергалось гонительству и издевательству. Эти колебания наглядно отображались на судьбе одного из замечательнейших храмов Парижа – так называемом Пантеоне. Это в классическом стиле здание заложил Людовик XV в качестве церкви в честь св. Женевьевы, покровительницы Парижа. Учредительное национальное собрание постановило обратить ее в место погребения великих сынов Франции. Поводом к этому послужил самый стиль здания в виде римского Пантеона, вследствие чего ему и дано было это языческое название, как соответствующее национальному назначению. На фронтоне надпись гласила: «великим людям признательное отечество». Тут погребен был прах Вольтера и Руссо, а также и преданнейших слуг Наполеона, и только «за недостатком великих мужей были погребены и некоторые кардиналы, сенаторы и сановники». По возвращении Бурбонов, гробы «фернейского патриарха» и женевского философа были удалены, и Пантеон опять был возвращен христианскому богослужению: «Св. Женевьеве посвятил Людовик XV, Людовик XVIII возвратил ей», гласила надпись. Но король Луи Филипп, стараясь угодить либеральной клике страны, опять велел восстановить надпись национального собрания, и в то же время воспроизвести ее в художественном изображении, вследствие чего фронтон был украшен рельефным изображением по мрамору. На изображении посредине в виде аллегорических фигур стоят Франция и Свобода. По одну сторону их – представители военной славы: Наполеон I – еще с длинными волосами, как он носил их, будучи республиканским генералом итальянской армии, а рядом с ним маленький барабанщик Виола, который на мосту Аркольском, под градом картечи, забил генеральный марш; около него разные герои Франции. По другую сторону представители гражданского порядка, причем сопоставлены лица столь противоположного характера, как Мирабо и Лафайетт, Фенелон и Лаплас, Руссо и Вольтер со своей саркастической улыбкой на искаженных губах. Когда в июле 1873 года открыто было это изображение, архиепископ Келен издал такого рода циркуляр священникам Парижа. «В виду великого соблазна, который пред лицом солнца выставляется на нашей святой горе, в виду этой более, чем святотатственной эмблемы, занимающей место креста Иисуса Христа, перед увенчанными изображениями безбожных, дерзких и соблазнительных писателей, поставленных на место изображения Смирения и пресвятой Девы, покров которой избавлял столицу от величайших бедствий, вера Хлодовика, Карла Великого и Людовика Святого, вера Франции издает болезненный вопль: вздохом и слезами духовенство и все верующие должны ответствовать на него. Да удовлетворится же Небо этим искуплением»! Затем последовало распоряжение о совершении в виде искупления, особых общественных молитв. При Наполеоне III Пантеон вновь посвящен был св. Женевьеве, пока новый переворот во мнении правительства не повел опять к восстановлению языческого культа в этом многостадальческом храме. Эти перемены в судьбе храма св. Женевьевы служат поразительным отображением судеб самой религии во Франции, которая, с конца прошлого века, будучи заражена ядом скептицизма и неверия, влитым в ее жилы Вольтером, в сущности, никогда уже не освобождалась от этого яда, отравлявшего все ее жизненные соки. Ожесточенная ненависть этого невера к церкви и христианству, выразившаяся в кощунственном призыве: «истребляйте гадину» привилась к французской интеллигенции настолько, что последняя, воспитавшись в полном отчуждении от церкви, при всяком удобном случае проявляла свою враждебность к ней и к самому христианству, иногда не стясняясь даже мерами насилия и угнетения. Этому настроению интеллигенции содействовал и другой писатель, который по своему влиянию на умы нашего века вполне может быть поставлен на один уровень с Вольтером, с тою однако разницею, что его влияние было гораздо глубже, так как он, не ограничиваясь поверхностным издевательством над истинами веры и христианства, а вооружившись якобы всеми данными новейших научных исследований, прямо в корне подрубал все христианство, низводя его на один уровень с естественными религиями и главнейшие его факты объясняя иллюзиями и фантасмагориями. Мы разумеем Эрнеста Ренана, автора пресловутой «Жизни Иисуса» и целой серии других подобных сочинений, пропитанных ядом антихристианства. Этот писатель – рационалист, пользовавшийся огромною популярностью, переходившею в некоторых кружках интеллигенции в своего рода суеверный культ, – поистине, был злым гением нашего века и можно смело сказать, что нет такого, более или менее крупного из зол, удручающих жизнь новейшего человечества, которого нельзя было бы поставить в генетическую связь с его писательскою деятельностью. Поэтому характеристика его личности и деятельности далеко не излишняя в картине умственных настроений нашего века.

Личность Э. Ренана представляет собою весьма интересное и даже поучительное явление в психологическом отношении, давая поразительный пример того, как в круговороте исторических веяний могут сбиваться с истинного пути и погибать для истины даже даровитые люди. Родом из Бретани (род. в 1823 г.) Ренан, как известно, получил свое первоначальное воспитание в самом глубоком церковно религиозном духе, отличающем вообще его соотечественников, которые, живя в стороне от всех треволнений современной мысли и жизни, с поразительною простотою и сердечностью хранят веру и предания своих отцов. В виду этого для родителей его не могло и представиться высшей цели честолюбия, чем то, чтобы сын их поступил в духовное звание и сделался священником, хотя этот шаг в римско-католической церкви имеет ту трагическую для родового честолюбия сторону, что с ним связан вопрос о прекращении рода. Маленький бретонец действительно поступил в местную провинциальную духовную семинарию, в своем родном городе Третье, где сразу обнаружил свое сильное дарование, которое вместе с глубоким религиозно -нравственным настроением давало повод духовно-учебному начальству надеяться, что из него со временем выйдет недюжинный поборник и представитель римско-католической церкви. С этою целью он для дальнейшего богословского и научного образования был отправлен духовным начальством в Париж, где и проходил курс сначала в общеобразовательной коллегии св. Николая, а затем в специально-богословской высшей школе св Сульпиция. Ренану в это время было около шестнадцати лет и этот переход из глухого провинциального городка в шумную и блестящую столицу произвел громадное впечатление на молодого бретонского юношу. В своих «Воспоминаниях» он сам говорит, что этот переход имел такое сильное значение для него, какое мог бы иметь внезапный скачек с Сандвичевых островов во Францию. А для цельности его церковно-религиозного миросозерцания он имел совершенно такое же значение, какое для Лютера первое посещение Рима. Тут пред ним открылся совершенно новый, дотоле неизвестный ему мир. Коллегия св. Николая, это детище иезуитизма, созданное для того, чтобы, служа заведением для совместного образования даровитейших представителей церкви вместе с детьми влиятельной, высшей родовой аристократии, оно могло поддерживать и укреплять связь между церковью и высшим светом, отличалось обычным недостатком иезуитских институтов. Воспитывая молодых людей в крайне одностороннем, схоластическом духе, способном набросить тень на самое христианство, во имя которого однако же и велось это воспитание, она вместе с тем не могла совершенно закрыть своих питомцев от влияний окружающего мира с его опасными искушениями и веяниями. И эти веяния, исходившие от представителей модной, конечно, либеральной и антицерковной литературы, бурным потоком врывались в коллегию и прелестью своей новизны увлекали томившуюся на схоластике молодежь, пробуждая в ней сначала неверие, а затем и прямо вражду ко всему церковному и религиозному, естественно отождествявшейся в ее умах с ненавистной ей схоластикой33. Этому увлечению поддался и молодой Ренан, особенно когда он заметил, что самая религиозность его новых учителей – парижских патеров совсем не походила на столь симпатичную ему бретонскую искренность и простоту, и отличалась явною деланностью, ходульным благочестием, чисто иезуитским бездушием, так что и самое богословие, потеряв свою серьезность и глубину, превратилось в какую-то пеструю смесь положений, рассчитанных на разум и вкус кисейных барышень. При виде всего этого в душе молодого бретонца впервые произошла та трещина, которая имела для него столь роковые последствия.

По окончании трехгодичного курса в этой коллегии, Ренан перешел в знаменитую школу св. Сульпиция, представлявшую собою высшую академию богословских наук во Франции. Там он нашел более строгую богословскую и церковно-религиозную атмосферу и должен был серьезно заняться догматикой и патрологией. Но эти науки уже потеряли для него свою прелесть, и так как они преподавались в несимпатичном ему сухом виде, с устранением всякой живой мысли, как опасной для богословия, то он занялся почти исключительно филологией и философией. В последней его идеалом сделался английский философ Томас Рид, который как пресвитерианец окончательно подорвал в нем веру в состоятельность римского католицизма и у Ренана явилось тайное желание сделаться протестантом, чтобы иметь полную свободу для богословского мышления. Но сделать этот шаг значило порвать со всем прошлым, со всеми дорогими воспоминаниями детства, и Ренан в это время пережил тяжелую внутреннюю борьбу. Он еще не оставлял мысли сделаться священником, надеясь, что тяжелый, ответственный труд пастыря подавит в нем сомнения и восстановит цельность разбитого миросозерцания, и в тоже время страшился этого шага. Между тем ему предложено было место лектора восточных языков в академии св. Сульпиция, и это обстоятельство решило его судьбу. Для расширения и углубления своих филологических знаний он обратился к немецкой литературе, и там-то впервые встретился со «своим дорогим учителем», Давидом Штраусом, который произвел на его расшатанную душу неотразимое впечатление.

Ренан сделался его горячим последователем и восторженным поклонником, и вся его дальнейшая литературная деятельность развивалась уже под его именно демоническим влиянием. Но между учителем и учеником была все-таки громадная разница. Давид Штраус пришел к своей печальной теории с чисто-немецким хладнокровием, и последовательно развивая крайние гегелевские положения, именно мысль о тождестве идеи и действительности, субъекта и объекта, при помощи тяжеловесной аргументации прилагал их к евангельской истории, которую и превратил в ряд мифических вымыслов, созданных-де национально еврейским воображением на основе ветхозаветных фактов и чаяний. Поэтому для его холодного, бездушно-логического мышления было решительно безразлично, что божественная личность Христа, верою в Которого живет и движется весь новейший цивилизованный мир, превратилась в мифический призрак, отвлеченную идею. Совсем иначе относился к этому Ренан. В нем происходила страшная внутренняя борьба, и его ум, уже отравленный ядом сомнения и рационализма, не мог побороть его сердца, которое продолжало жить прежним религиозным миросозерцанием и чувствовало инстинктивный страх, что с разрушением этого миросозерцания рушится все счастье бытия, потеряется самый смысл жизни. И этот внутренний разлад составляет самую яркую особенность всей его личности и наложил неизгладимую печать на всю его жизнь и деятельность. Он явно чувствуется даже в тех его произведениях, в которых сильнее всего выразилась его рационалистическое неверие, как, напр., в его пресловутой «Жизни Иисуса» (вышла в 1863 г.). В силу этого именно внутреннего разлада он не имел достаточно духа последовать за своим учителем настолько, чтобы вслед за ним отвергнуть евангельскую историю, как миф. Нет, не имея никаких достаточных оснований, он изменил своему учителю и его мифическую теорию превратил в полумифическую, в силу которой стал признавать, что Христос был действительная историческая личность, лишь разукрашенная последующими сказаниями, и затем, как бы радуясь спасению этой личности от потопления ее в страшной нирване немецкого мифизма, он по влечению и велению своего сердца обращается к ней во многих местах с таким восторженным благоговением и поклонением, с каким только римско-католический патер может обращаться к какой-нибудь прославленной Мадонне или к «сладчайшему сердцу Иисусову». Очевидно, и здесь в этом наиболее смелом и крайнем произведении своего неверия и рационализма Ренан оказался не более как (по его собственному выражению) «неудавшимся священником», латинским патером, которому по горькой иронии судьбы пришлось служить не Христу, а Велиару.

Совершенно таким же характером отличаются и все его дальнейшие произведения, имеющие своим предметом «происхождение христианства". Быстро следовавшие одни за другими его сочинения: «Апостолы»(1866 г.), «Св. Павел» (1869 г.), «Антихрист» (1871 г.), «Евангелие» (1877 г.), «Христианскаяцерковь» (1878 г.), «Марк Аврелий и конец античного мира"(1882 г.), – все эти сочинения, включая и последующие философские и автобиографические произведения, представляют ту же картину внутреннего разлада в их авторе, и притом разлада, который даже не ослабляется с течением времени, как естественно бы ожидать в виду настойчивой привязанности автора к этой области исследования, а заметно усиливается. Тут опять сказалась громадная разница между учеником и учителем. Штраус, как известно, став на прямую рационалистическую дорогу, с чисто немецкою последовательностью пошел по ней до конца и бросился наконец в объятия самого грубого, не философского материализма, который он проповедовал в своем последнем сочинении: «Старая и новая вера». Со своей стороны Ренан, дав самое смелое выражение своему неверию в «Жизни Иисуса», как будто сам испугался своей смелости, и потому все его последующие сочинения представляют собою в сущности постепенное отступление от прежней позиции, хотя отступление искусно замаскированное. Этим объясняется то, почему его последующие сочинения все более разочаровывали в нем самых горячих его поклонников, и от него, в конце концов перестали уже и ждать чего-нибудь такого, что могло бы польстить все более развивавшемуся духу неверия и рационализма в обществе. Сравнительно более живого интереса возбудила его «История Израиля», особенно своим многообещающим «введением», где автор предполагал сделать в нем завершение всех своих прежних трудов, а, следовательно и дать в нем окончательное выражение своим религиозно-философским воззрениям, но достаточно было появиться первым двум томам этого сочинения, чтобы последовало всеобщее разочарование, так как оказалось, что и этот труд есть такое же сцепление внутренних противоречий, каким отличаются и все его прежние сочинения. Во «введении» к этому сочинению он, между прочим, с богохульною дерзостью прилагая к себе слова св. Симеона Богоприимца, говорит, что, закончив этот труд, он в праве будет воскликнуть: «ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром». Увы, по самому характеру своего труда он менее всего мог рассчитывать на достижение этого мира, и действительно не достиг его, как не мог достигнуть его человек, в душе которого, не смотря на внешнее спокойствие, происходила ужасная борьба, и ангел сердца вел кровавую, но безнадежную борьбу с демоном разума.

Этот его внутренний разлад нашел еще более яркое, можно сказать трагически-грустное выражение в его последних философских сочинениях которым он по преимуществу посвящал последние годы своей жизни.

В своем сочинении о «будущности науки"он пришел к печальному убеждению, что наука не в состоянии дать решительного ответа ни на один из тех вечных вопросов, которыми волнуется душа человеческая, что разум, этот идол, которому служит наше время, есть в действительности сила не созидающая, а разрушающая, и так называемая религия разума есть лишь одно жалкое пустозвонство. Сказать это для человека, который всю свою жизнь посвятил на поклонение этому идолу, на проповедь религии разума, значило одним ударом разбить все свое многолетнее построение, значило затоптать то, чему он поклонялся. И Ренан, действительно, в конце концов, разбил свой кумир и в том же сочинении открыто проповедовал, насколько вера ицерковьважнее и выше разума и науки. К ужасу своих поклонников он к концу жизни стал набожно исполнять обряды римско-католической церкви, и с трогательным умилением относился к простосердечной вере своих земляков. Бывая по временам на своей родине в Бретани, он едва не плакал при виде той цельности религиозно-нравственного бытия, какую находил среди поселян, и неоднократно на прощанье убеждал их с искренним пафосом – хранить в неприкосновенности эту святую, простосердечную веру. Сам, потеряв это сокровище, он тем выше ценил его у других. «Я люблю эту простую веру», – восклицает он в одном месте. Поселянин без религии представляет собою безобразного зверя, ибо у него нет тогда признака человечности. Поэтому у меня в обычае: в деревне я хожу к обедне, в городе я смеюсь над теми, кто ходит вцерковь. Иногда я готов заплакать, когда подумаю, что своими воззрениями я отделяю себя от великой религиозной семьи, к которой принадлежат все те, кого я люблю, и когда представляю себе, что лучшие души в мире считают меня безбожником, злым, проклятым, да и должны считать меня таковым, ибо к тому побуждает их вера. Но самое ужасное, когда женщина и дитя начнут просить: «Во имя неба, веруй же как мы веруем, иначе ты будешь проклят и чтобы не уверовать с ними, – заключает он, – надо быть или очень ученым, или очень злым». В действительности Ренан не был ни очень ученым, ни очень злым, но был несчастною жертвою внутреннего разлада, с которым и сошел в могилу.

Такую же жалкую картину внутреннего самопротиворечия представлял собою пресловутый кумир новейшего неверия и рационализма. Но, не смотря на это внутреннее бессилие, Ренан тем не менее оказал громадное влияние на наше время, и в круге миросозерцания так называемой « интеллигенции» он занимает едва ли не самое видное место. В виду всего изложенного можно бы только удивиться этому; но это, странное на первый взгляд, явление вполне объяснится, если мы обратим внимание на внешнюю сторону дела. Ренан, будучи бессилен внутренне, производил необычайное впечатление внешнею формою своих произведений. Это был замечательный стилист, который умел сочетать легкость мысли с очаровательною эффектностью изложения, так что в этом отношении даже враги и противники его не могли отказать ему в сильном даровании, хотя и сожалели, что оно потрачено на столь разрушительное дело. Все его произведения в этом отношении блистали фейерверками роскошного стиля, обольстительно действующими на полуобразованную массу, и так как с этой пышной стилистикой сочеталась весьма заманчивая, романтическая мысль, задавшаяся целью устранить из христианства все божественное и сверхъестественное, оставив однако за ним высший идеал человечности, подбитый приторным сентиментализмом дилетантского двоедушия, то для нашего двоедушного века уже поколебавшегося в своей вере в сверхъестественное, но не нашедшего еще ничего в замену этой веры, и не могло быть ничего более обольстительного, чем именно сочинения Ренана. Он более, чем кто либо, угадал истинное настроение нашего века, и дал ему то, чего он жаждал, именно полуверы, низведения божественного на почву земного и человеческого. Но успехом своих произведений он обязан почти исключительно тому, что в них он обратился к той именно публике, которая более всего страдает злокачественным недугом полуверия, но которая в действительности и располагает судьбами нашего времени. И прежде были отрицатели божественного происхождения христианства, но их идеи не выходили из ограниченного круга последователей того или другого направления, и этот сор праздной мысли, так сказать, не выметался из избы на улицу. Даже сочинения Штрауса не смотря на переработку их в так называемых народных изданиях, не имели широкого распространения, и немецкий невер никогда не выходил из роли резонерствующего аристократа, который свысока смотрит на окружающую его толпу. Совершенно иначе взглянул на дело французский невер. Он понял, что в наш век с его мелким образованием, сильно расплывающимся вширь, но лишенным глубины и основательности, с его жадной погоней за верхушками и так называемыми «последними словами науки», с его дряблым реализмом, колеблющимся между неверием и суеверием, главная сила находится в руках той полуобразованной массы, той поверхностно просвещенной разношерстной черни, которая гордо именует себя «интеллигенцией» т. е носительницей разума, хотя главным источником разума для нее служит летучая, газетная печать в ее наскоро составленными рассуждениями вкривь и вкось. Поэтому он и в своих сочинениях обратился именно к этой полуобразованной толпе, которая переполняет теперь все города цивилизованного мира, и не ошибся в своем рассчете. Вся так называемая интеллигенция с восторгом встретила его сочинения и приветствовала в нем своего пророка, который сумел заговорить с нею ее собственным фельетонным языком и польстил ее верхоглядству наглядным доказательством того, что для отрицания самых возвышенных и священных истин вовсе не требуется какого-нибудь глубокого специального образования, а достаточно прочесть несколько занимательных, с романическою легкостью написанных книжек. Одним словом – неверие и антихристианство, ютившиеся дотоле в тесных кружках, Ренан вынес на улицу и стал проповедовать его уличной, хотя и интеллигентной толпе, и вследствие этого ядом отрицания и безверия отравил огромные массы такого люда, который раньше и не подозревал, даже страшился самой возможности подобного отрицания священнейших истин, лежащих в самой основе их миросозерцания.

И этот яд отрицания скоро дал о себе знать в печальных и болезненных явлениях. Полуобразованная толпа, переполняющая собою все области общественной жизни, найдя в сочинениях Ренана как бы новое откровение, в силу которого на земле уже нет ничего божественного и чудесного, дала полную волю своему эпикуреизму и стала «пить и есть»до пресыщения своего чрева: городской пролетариат, услышав понятную для себя проповедь, что христианство с его загробными обетованиями есть миф, и что истинное царство должно быть на земле, поднял вопль о безотрадности своего земного положения и потребовал социальных реформ, а когда эти реформы оказались невыполнимыми, то произнес проклятие на весь теперешний социальный порядок и начал отчаянную борьбу против него – во имя социализма и анархии, и таким образом начались те ужасные социальные потрясения, которыми ознаменовалась история последних десятилетий. А когда, наконец, эта полуобразованная, развращенная легким отрицанием, интеллигентная толпа захватила во Франции после низвержения монархии правительственную власть в свои руки, то знамя неверия и отрицания она подняла и в палате народных представителей и в городских муниципалитетах, и этим объясняется тот общеизвестный факт, что теперешнее республиканское правительство в течение последних десятилетий вело позорную борьбу против всего церковного и христианского, доходившую до исключения самого имени Бога из учебных книг и введения не только гражданского брака, но и «гражданского крещения». И на все это дикое отрицание была готовая санкция: ведь так именно учил пророк новейшего времени – Ренан! Правда, сам автор этого отрицательного, антихристианского движения нс одобрял крайностей своих поклонников и даже старался устраниться от всякого общения с ними, на что и негодовали последние. Но отрицать свою связь с этими печальными явлениями для Ренана значило бы то же, что для поджигателя горючего материала отрицать свою прикосновенность к произведенному разрушительным пожаром бедствию. И он, конечно, вполне сознавал это и старался скрыть свое смущение в том легком, эпикурейски бездушном и безучастном отношении ко всем крупным явлениям общественной жизни, которое было отличительною особенностью его настроения в последние годы его жизни. Всецело погруженный в свои академические занятия среди «сорока безсмертных», Ренан в конце концов превратился в того бездушного эгоиста, который, разочаровавшись во всем и во всех, махнул рукой на весь мир с его треволнениями и злобами и единственно заботился о том, чтобы ничто не нарушало его эпикурейского спокойствия и самодовольства.

Сочинения покойного невера не ограничились в своем распространении одной Францией: та самая интеллигенция, которая открыла в Ренане своего пророка, переводила их на разные языки и распространяла по всему миру. Даже брамины перевели их на индийский язык, чтобы показать своим правоверным индусам, как сами христиане позорят своего Бога – Христа...

Главная деятельность этого антихристианского писателя относится еще ко времени Пия IX, но плоды этой деятельности пришлось пожать уже Льву ХIII, когда после крушения империи при Наполеоне III верховенство в государстве перешло именно к этой интеллигенции, всецело воспитавшейся на произведениях ренановской литературы. Правда, погром Франции в 1870 году был слишком грозным ударом, чтобы он не оказал более или менее отрезвляющего влияния на народ, и действительно в течение первого десятилетия нынешней республики даже заметен был подъем религиозно-нравственной жизни во Франции. К этому времени относится происхождение многочисленных религиозных учреждений, открытие таких знаменитых мест паломничества, как грот Лурдской Богоматери, основание специально католических университетов и пр.. Одним словом, казалось, что Франция, наученная горьким опытом и проникшись грозным предостережением, какое дано было ей в погроме 1870 года, совершила крутой поворот от вольтерьянского вольномыслия и ренановского антихристианства к прежней вере и благочестию. Этим конечно не преминула воспользоватьсяцерковь, которая выдвинула свои силы на укрепление благоприятного для него настроения, и особенно иезуитов, которые с свойственною им энергией и искусством стали покрывать страну сетью своих учреждений – особенно воспитательного и благотворительного характера. Но, лишь только они почувствовали силу в своих руках, как немедленно оказалось, что эта деятельность явно направлялась к ниспровержению республики. Этой противореспубликанской деятельности явно сочувствовала и вся высшая иерархия, которая, находясь в близких связях с высшей французской аристократией, проникнутой монархическими идеями, естественно и со своей стороны поощряла такую деятельность. При таком положении дел становилось неизбежным столкновение, и оно произошло и было тем сильнее, что в основе его было не только политическое разномыслие, но еще более глубокое и жизненное разномыслие в самом миросозерцании. С одной стороны – стояла до корня волос пропитанная вольтерианством и ренановским антихристианством французская буржуазная интеллигенция, которая судорожно держалась за республику, как отдавшую ей власть в стране, а с другой – иерархия с ее аристотическими и монархическими идеями, старавшаяся охранять народ от тлетворных идей антихристианства и распространять в его среде начала, далеко не благоприятные для республики. Чем резче была противоположность между этими сторонами, тем неизбежнее и сильнее должно было произойти столкновение между ними. И враждебность между ними обнаружилась скоро, так что ужо главный создатель теперешней (третьей) республики во Франции пресловутый Гамбетта открыто говорил, что злейший враг новооснованной республики есть клерикализм («клерикализм – вот наш враг!»). Это его мнение подхвачено было всею радикальной печатью, и начался ожесточенный поход против этого пресловутого «клерикализма», причем в пылу борьбы забыто было даже о необходимости разграничения между тем, что есть действительно клерикализм, смешивающий Божие с кесаревым, а что естьцерковь, как носительница высших духовных благ, безусловно необходимых для нормальной жизни всякого народа. Борьба разыгралась главным образом на почве народного образования. Так как народное образование по преимуществу находилось в руках монашеских орденов и особенно иезуитов, то республиканское правительство здесь именно и порешило нанести «клерикализму» самый чувственный удар. И вот в марте 1880 году был издан закон, в силу которого преподавание запрещалось всем тем орденам и конгреганциям, которые не были признаны государством, а по справке оказалось, что таким непризнанным орденом был прежде всего орден иезуитов, а также и другие ордена и конгрегации, главным образом державшие народное образование в своих руках. В силу этого закона было предписано, чтобы иезуиты (а их было 1480 человек, заведовавших 56 заведениями, преимущественно для детей высших классов) и все другие сродные с ними ордена (а их было 14.033 сестры с 602 заведениями и 7.444 братьев с 384 заведениями) закрыли свои заведения не позже трех месяцев, под опасением штрафа и конфискации. Против этого действительно деспотического закона естественно поднялась целая буря протестов со стороны иерархии и высших классов страны. Сам Лев XIII обратился к президенту с письмом, в котором заявлял, что иезуиты и другие гонимые ордена заслуживают покровительства, так как они необходимы для преуспеяния церкви. Но вожди республики не хотели ничего слышать, и по истечении срока предписано было полиции привести закон в исполнение. Напрасно иезуиты запирали свои заведения, даже защищали их баррикадами, и потом приносили жалобы в суд на посягательство на их личность и имущество. Закон приводился с неумолимою строгостью, возмутившею, впрочем, и многих чинов полиции, особенно в провинции, где более 200 приставов предпочли скорее подать в отставку, чем приводить в исполнение противный их религиозной совести закон. Этот резкий факт, равно как и обнаруженная многими поселянами глубокая привязанность к своим духовным отцам, доходившая до открытых побоищ с полицией, заставил правительство несколько смягчить свою суровость, и оно ограничилось тем, что закрыты собственно были только заведения иезуитов, а другим орденам и конгрегациям (за немногими исключениями) дана была возможность чрез исполнение некоторых формальностей получить законную авторизацию на свою деятельность. Но в тоже время правительство увидело, с какой силой приходится иметь ему дело, и решило довести эту борьбу до конца, чтобы совсем подорвать и сломить ненавистный ему клерикализм. С этою целью оно издало целый ряд новых антицерковных законов, в силу которых духовные воспитанники были лишены своего права на освобождение от воинской повинности, войскам запрещено присутствовать при похоронных процессиях, кладбища были лишены своего церковно-религиозного характера и самое погребение объявлено чисто гражданским актом, не требующим присутствия духовенства. Но еще более радикальным в антицерковном смысле был закон 1886 года об обязательном народном образовании, которое в тоже время объявлялось исключительно делом государственным, а потому и гражданским, почему от участия в нем совершенно устранялась церковь. Все преподавание предоставлялось светским учителям и учительницам, с исключением духовенства, и чтобы придать школе вполне гражданский характер, предписано было удалить из школ все религиозные принадлежности, как иконы, кресты и пр., и введены учебники, в которых изгонялось самое слово Бог, и Иисус Христос рассматривался как один из основателей религии, в роде Будды и Магомета. Одним словом – идеи Вольтера и Ренана нашли себе полнейшее применение в народной школе, из которой даже изгнаны были десять заповедей Моисеевой скрижали, а вместо их преподавалась детям «позитивная"мораль – о долге каждого как человека, гражданина и семьянина, свободного от всяких «средневековых предрассудков». С целью распространить эту «секуляризацию» на семью, законом 1884 года объявлена была свобода развода и введен гражданский брак. Наконец, уже прямо во враждебном церкви духе, в мае 1885 годацерковьсв. Женевьевы опять (уже в который раз?) лишена была своего религиозного характера и вновь превращена в гражданский полуязыческий Пантеон, как место погребения великих людей, и во исполнение закона в него перенесены были кости Виктора Гюго. Можно представить себе, сколько огорчений все эти антицерковные меры причиняли французскому епископату и всем благочестивым французам, и со стороны их не было недостатка в самых энергичных протестах. Многие епископы в своих пастырских посланиях громили республиканское правительство как исчадие ада и взывали к пасомым о защите угнетаемой церкви. В ответ на это правительство еще более усиливало свои репрессивные меры: подвергло налогу церковные имения, лишало строптивых епископов и священников содержания и вообще беспощадно било «клерикалов"в самое чувствительное место, сокращая церковный бюджет. Урезывая в разных статьях этот бюджет, республиканское правительство мало-помалу сократило его на целых десять миллионов франков, причем главное сокращение пало на статью о жалованье духовенству, которая уменьшена была на три миллиона франков. Не раз поднимался вопрос и о полном отделении церкви и государства, об отмене конкордата и о полном уничтожении церковного бюджета, но более умеренные члены правительства всегда были в состоянии отклонить от подобной крайности, которая могла повести к самым печальным последствиям.

Когда происходила эта ожесточенная борьба и республиканская клика наносила церкви удар за ударом, французский епископат, не видя ни откуда защиты себе, естественно обращал взоры к Риму, ища у него защиты и покровительства. Это был тяжелый удар для гордого епископата, который всегда высоко держал знамя национальной независимости церкви и ратовал за свои галликанские вольности. Теперь он принужден был забыть об этих вольностях, и от собственного государства стал искать защиты у Рима. В силу необходимости он становился ультрамонтанским, и вообще нужно сказать, что республиканское правительство своими антицерковными мерами сделало для превращения национальной церкви в ультрамонтанскую гораздо больше, чем все другие правительства, и этим конечно оказало громадную услугу папству, отдав ему в руки это строптивое, свободолюбивое духовенство. Вот чем объясняется, почему Лев XIII, в душе скорбевший за угнетаемуюцерковь, на самом деле не принимал никаких энергических мер в ее защиту, и ограничивался лишь дружественными письмами к президентам, призывая их к умеренности. Мало того, когда огорченный епископат явно выступал противником республики и ратовал за восстановление монархии, Лев III умерял его ревность в этом отношении и наконец – удивил всех формальным признанием республики, как законной формы правления Франции – энциклике от 4/16 февр. 1892 года. В этой энциклике папа вполне определил свое отношение к современной Франции. В начале энциклики он выражает глубокую скорбь, что во Франции образовался какой то преступный заговор, имеющий своею целью уничтожение христианства в стране, что составившие его люди, стремясь к достижению своей цели, попирают всякие, самые элементарные понятия о свободе и справедливости в отношении к чувствам большинства французского народа и к неотъемлемым правам римско-католической церкви. Указав, каким великим нравственным вредом угрожает стране подобное положение вещей, так как вся сила народа имеет свой источник в религии и церкви, папа старается опровергнуть довод неверов, оправдывающих свою борьбу против церкви тем, что последняя «стремится к политическому господству над государством». Лев XIII решительно отвергает это и называет клеветою, – повторением той клеветы, которая взводилась еще на Христа, когда книжники и фарисеи обвиняли Его в том, что Он возмущал народ, запрещал платить дань кесарю (Ин. 19:12–15), – или повторением клеветы, взводившейся язычниками на первенствующих христиан, когда их называли «людьми бесполезными, гражданами опасными, мятежными, врагами империи и императоров». Римскаяцерковь, по словам Льва XIII, чужда всех подобных притязаний и умеет-де мирно уживаться со всеми правительствами. Так и теперь. Ведь во Франции сменилось несколько форм правления – империя, монархия, республика. Невольно возникает вопрос, какая из этих форм лучше, и папа отвечает, что взятые отвлеченно все они одинаково хороши, если умеют направляться к своей цели, т. е. к общественному благу, для которого и установлена общественная и правительственная власть. В относительном смысле та из этих форм должна быть предпочитаема, которая более соответствует характеру и нравам того или другого народа. Таким образом, вопрос в данном случае не в форме правления, и католики легко могут примириться с республикой во Франции, как и с монархией. Но нужно различать, прибавляет папа, между формой правительства и законодательством, которое может быть дурным при самой лучшей форме правления. А это именно и составляет зло теперешнего республиканского режима во Франции. Во главе законодательного собрания стали люди неверующие, враги церкви, которые и причиняют все переносимые народом неприятности. Но члены законодательного собрания находятся в зависимости от избрания подачей голосов и потому, в сущности, зло это поправимо, если только сам народ будет внимательнее относиться к своим церковным обязанностям и при подаче голосов будет избирать более достойных доверия людей. На этой почве, по мнению папы, легко может состояться примирение между церковью и республикой во Франции. «Мы питаем надежду и уверенность, заключает папа, что выяснение этих пунктов рассеет предрассудки многих почтенных людей, облегчит успокоение умов, а тем самым укрепит совершенное единение всех католиков к поддержанию великого дела Христа, который вообще любит французов». – В этой энциклике Лев XIII дал образец своей искусной дипломатии, и достиг того, что республиканское правительство ослабило свою антицерковную деятельность, и французский епископат потерял основание для антиправительственной агитации. К тому же само правительство вскоре печальным опытом убедилось, к каким мрачным последствиям может привести последовательно проводимая им система «секуляризации». Молодое поколение, прошедшее безрелигиозную школу, представляло собою такое печальное явление в нравственном отношении, что в целесообразности такого воспитания у су мнились даже крайние сторонники секуляризации, а последовавшее затем дикое противогосударственное движение анархизма, находившее себе приверженцев именно в «секуляризованной» молодежи, заставило и само правительство отчасти искать себе опоры у церкви, а отселе недалеко было и до негласного допущения открытия церковных школ под руководством прежде изгнанных братьев и сестер разных орденов.

Таким образом к концу века Лев XIII успел покончить и с «культурной борьбой» во Франции и уже спокойно мог относиться к тем маленьким неприятностям и недоразумениям, которые не перестают происходить по временам (как напр. арест братьев-успенцев и закрытие их конгрегации по делу Дрейфуса в 1899 г.) и которые неизбежны в стране, где в течение целого века свободно проповедовались и насаждались идеи неверия и отрицания в духе Вольтера, Ренана и их многочисленных последователей.