Внешняя история протестантизма ХIХ-го века. Умственное брожение, вызванное французской революцией. Вульгарный рационализм. Немецко-идеалистическая философия. Материалистическое направление науки. Пиетизм и сектантство. Печальная картина полного внутреннего раздробления протестантизма и борьба различных направлений и партий. Унионистское движение. Краткая история унии Реакционное течение. Попытки внутреннего объединения протестантов на нравственной почве. – «Ферейн Густава Адольфа». «Евангелический союз». Протестантский союз. Внутренняя миссия и «Внешняя миссия». Отсутствие внутреннего идейного единства в протестантизме. Дальнейшее развитие процесса разложения в протестантизме и его вероятный исход.

Два самых крупных события всей повой Европейской истории, немецкая реформация XVI-го столетия и французская революция конца XVIII-го века стоять в бесспорной исторической связи и тесном взаимодействии. Религиозная революция Германии подготовила почву для специально-политической революции Франции. Принцип личной свободы и независимости от всяких авторитетов, провозглашенный реформацией, сделался жизненным нервом протестантской германской философии, где он был развит до самых крайних выводов. Идеи протестантской философии, в силу особых исторических условий, нашли себе гостеприимный приют в Англии, которая и делается той почвой, где вырастают и зреют семена новейшего рационализма, и откуда они переносятся впоследствии на почву других государств.

Особенно радушный прием эти идеи встретили в конце XVIII в. во Франции в школе свободных мыслителей-энциклопедистов – главных предтеч великой французской революции. Французская литература XIX-го века была полным эхом английской. Последователи школы Вольтера и энциклопедисты идут тою же дорогой, какой шли английские свободомыслящие философы (деисты): только они не останавливаются, подобно последним, на полпути, а проходят ее до конца. Цель, к которой стремились те и другие, была одна и та же, это – безусловная свобода мысли и совести: свобода в религии, свобода в политике, свобода в частной жизни. Но в средствах и способах ее осуществления французские энциклопедисты были гораздо решительнее и упорнее, необдуманнее и неразборчивее, чем английские деисты. Этим то, вероятно, и объясняется то обстоятельство, что французский энциклопедизм, будучи косвенным (чрез Англию) порождением протестантского рационализма, окончательно затмил последний и даже влиял на него, в смысле дальнейшего развития. «Отрицательное направление французской философии XVIII века скоро и громко отозвалось в Германии, сильно поддававшейся политическому и нравственному влиянию Франции. В ней появились самые смелые пропагандисты скептицизма и материализма французского из лиц, пользовавшихся особенным вниманием и покровительством короля прусского, весом и значением в высших слоях общества и имевших широкий круг для раскрытия своей деятельности (Ла-Метри, д’Аржан и др.)50· Благодаря этому, в Германии стал быстро и широко распространяться материализм, охвативший своими сетями, по преимуществу, людей приближенных ко двору и принадлежащих к высшему сословию, в том числе многих ученых и литераторов, проникая даже в среду пасторов, проповедников протестантского вероучения51. Но грубый, вульгарный рационализм с его логическим выводом в форме материализма не гармонировал с духом немецкого народа, и расходился с господствующим в ней идеалистическим направлением умов, а потому скоро встретил там сильную оппозицию себе в лице германской идеалистической философии, главными представителями которой были Кант, Гегель, Фихте и Шеллинг. Отлагая более подробное знакомство с мировоззрением этих философов до следующей главы, скажем только, что идеалистическая философия в отношении к религии проповедовала тот же рационализм, только в более утонченной форме: задавшись целью примирить веру с знанием, она решила разрушить всякую преграду. отделяющую область веры от области знания и слить первую с последним. Благодаря этому, вера должна была потерять свой истинный характер, лишиться души и сохранить только тень своего существования. Следовательно, в конце концов, философский идеализм приводил к тому же самому, к чему вел и открытый, вульгарный рационализм, т. е. к исключению всего сверхъестественного из области веры, к искажению и ослаблению, и едва ли не полному отрицанию самой естественной веры. Под приемами этого спиритуалистического рационализма выходило христианство без Христа. Евангелие – без таинств, откровение – без чудес, религия – без богопочтения и без истинного Бога». Это рационалистическое направление, произведенное новейшим идеализмом, было особенно сильно в Германии и действовало там в самых широких размерах, благодаря его полному соответствию с основным духом протестантизма и выдающейся популярности его творцов. На почве этой философии в протестантизме возникают различные реционалистические секты, как напр. социниане и антитринитарии, последователи Гуго Гроция и арминиане т. п. делавшие знаменем своего отделения отрицание тех или других из основных догматов христианства, в особенности напр. догмата Троичности.

Такие сильные успехи религиозного рационализма пробудили у многих благочестивых протестантов искреннее желание поддержать интересы веры и, по возможности, изгнать из общества революционный дух. Но подобное настроение умов и сердец от одной крайности приводило к другой, именно, способствовало усилению мистицизма и, ближайшим образом, вызвало возрождение пиэтизма. Под этим именем известно особое направление протестантизма, появившееся еще в ХVII веке во главе со Шпенером, которое все внимание свое сосредоточивало на внешней, практической стороне христианства, стремясь к деятельному проведению в жизнь начал истинного христианства. Но возрожденный пиетизм, пренебрегавший теоретической стороной христианства, находившейся в опасности от рационализма, не только не спас протестантизма от разъедавшей его порчи, но еще более усилил ее, посодействовав образованию новых сект, становившихся более или менее враждебными первоначальному протестантству, каковы были напр. методисты и, в особенности, сведенборгиане. Таким образом, и эта благая попытка поддержать веру окончилась неудачей.

Ввиду всего этого, положение протестантизма в исходе ХVIII-го и в начале ХIХ-го века представляло довольно печальную картину раздора и борьбы различных партий и направлений. Протестантскому вероисповеданию грозила двоякая опасность: или, при господстве рационализма, превратиться в одну из философских школ и подвергнуться обыкновенным их судьбам, – или, под влиянием мистицизма, сделаться достоянием различных мелких сект, с потерей более или менее значительной части отличительных своих черт. К счастью, чрезвычайные события в общественной и политической жизни Европы, ознаменовавшие начало XIX века, помогли протестантизму избежать такой участи. Великие войны этой эпохи, в особенности так называемая «Священная война» освобождения от наполеоновского гнета (1815–1813), произвели благодетельный переворот и в религиозной жизни Германии. В эти времена глубокого унижения, тяжкого ига и постоянной опасности, многие, ни в чем не видя помощи и спасения на земле, возводили свои взоры к небу, и – прежде чуждые веры – искали и находили в ней одной утешение»52. Такое возбуждение религиозного чувства вызвало реакцию духу отрицания и противодействие церковному разделению: первая была произведена протестантской богословской наукой, второе – самим обществом в главе со светской властью.

2. Первой и самой важной в ряду объединительных попыток раздробленного протестантизма была попытка церковно-государственного объединения протестантов, предпринятая прусским правительством и известная в истории под именем «Евангелической унии».

Внешним поводом, давшим толчок этому унионистскому движению Девятнадцатого века, послужил предстоявший в начале его трехсотлетний юбилей реформации (1517–1817) Так как разделение протестантов на лютеран и реформатов со множеством частных сект и направлений, находившихся в постоянной междуусобной борьбе, вело к полному ослаблению протестантизма и служило явным укором самому делу реформы, то лучшим средством ознаменовать великий исторический юбилей прусское правительство справедливо сочло попытку объединить раздробленный протестантизм и чрез то снять с него пятно внутреннего раскола. И вот, 27 сентября 1817 года прусский король Фридрих Вильгельм III особым указом запрещает употреблять в официальных бумагах самые слова: «лютеранская» и «реформатская»церковь, – предписав заменять их одним, общим для них, названием «Евангелическая»церковь. В воззвании короля проведена мысль о внутреннем слиянии разобщенных протестантских церквей в одно целое: «да превратятся две разделенные протестантские церкви в одну евангелически-христианскую, в которой союз двух образовывал бы одну вновь ожившую евангелически-христианскую Церковь в духе ее божественного Основателя»... «Смысл этого унионистского движения понятен. Соединить два протестантских исповедания, из которых одно есть дальнейшее развитие другого, – значит задержать в самом начале и основах эластическую силу протестантства, уничтожить в самом зародыше те вопросы, которые неизбежно ведут к рационализму, соединить общие силы протестантского мира для нового устройства церковной жизни. Поэтому-то в связи с унией и в одно время с ней явилась и другая мысль – о необходимости церковного устройства протестантских общин в древнем духе, о развитии богослужебных форм взамен отвлеченных форм протестантских и т. п.»53.

В самой истории унии различают три главных периода: первый простирался до 1834 года, второй до 1848 и третий с этого последнего до наших дней.

Первый период унии характеризуется стремлением к решительному внутреннему объединению лютеранства с реформатством до полного слияния их в одно вероисповедание. Впрочем, и в этом отношении существовали местные различия. Так, в Пфальце, Нассау, Бадене и некоторых других местах единственным авторитетом евангелической церкви была признана только Библия, а потому частные символы каждого из соединенных обществ теряли прежнее значение. Наоборот, эти символы сохранили свою прежнюю силу в Пруссии, где унией было предъявлено по отношению к ним лишь только то условие, чтобы члены лютеранских и реформатских символов, в которых существуют разногласия, не вели более к церковному разделению в самой жизни. Уния первого рода называлась отрицательной (negative Oder absorptive, иначе Lehrunion), второго вида – положительною (positive, Lobensunion).

Начальный период унии характеризуется господством первой унии, на стороне которой стояло прусское правительство во главе с виновником унии – Вильгельмом III. Заботясь о слиянии всех протестантов в единую «евангелическуюцерковь» оно, прежде всего, задалось целью создать однообразие богослужебного ритуала и ввести единство церковного управления. Поэтому, вскоре после учреждения «евангелической» церкви для нее издан был особый служебник (1821 – Kirchenagendae); почти одновременно с этим было приступлено и к внешней организации церкви, для чего была учреждена особая комиссия, которая пришла к соборному типу организации. Согласно ее проекту, в каждой приходской общине должен быть устроен «пресвитериум», в состав которого входили бы священник, патрон общины и известное число выборных членов. Раз в год все приходское духовенство должно составлять съезд или собор под председательством супер-интендента. Последние тоже раз в год составляют собор под председательством генерал-супер-интендента, являющегося в тоже время главою провинциального церковно-правительственного учреждения – консистории. Главная правительственная власть должна была принадлежать Высшей консистории или министру, а направление всего хода дел и верховное наблюдение за всем отдавалось в руки самого короля. Но проект этот не получил осуществления, главным образом, потому, что виновник унии – Фридрих Вильгельм III обнаружил излишнюю ревность, начав вводить унию с оружием в руках, чем многих и оттолкнул от нее. Так как на деле вероучение и жизнь связаны между собою гораздо теснее, чем предполагало прусское правительство, то проект Фридриха III, уничтожавший в сущности, обе главных протестантских церкви и создававший на место их третью – новую, при практическом проведении его в жизнь встретил неодолимые препятствия со стороны духовенства и народной массы. Сопротивления эти раздражили короля и он начал вводить унию вооруженной рукой, чем еще больше усилил нерасположение к ней. Так продолжалось дело во весь первый период унии, т. е. до конца царствования Фридриха Вильгельма III-го.

С 1834 г. начинается второй период истории унии. С этого времени управление прусским государством фактически перешло в руки сына Фридриха Вильгельма III-го – Фридриха Вильгельма IV-го, который держался иных принципов в церковной политике, желая, как он выражался, «поставитьцерковьна ее собственные ноги». Поэтому он с самого же начала своего царствования отнимает у унии принудительный характер – прекращает преследования старо-лютеран, возвращает им отнятые у них права и т. п. 28 февраля 1834 года новый король издал особый указ, в котором основной задачей унии поставляется «распространение духа терпимости и поддержание внешне-церковного общения», т. е. ей усвояется больший практически-жизненный характер. Только после этого Фридрих Вильгельм IV-й приступил к делу внешней организации Евангелической церкви, начатому, но не оконченному в предшествовавшее царствование. Желая сложить с себя бремя высшего епископата, он остановился на проекте такого устройства церкви, которое отчасти напоминало бы устройство апостольской Церкви, с разделением всей страны на церкви или общины, с устройством в каждой общине пресвитерии, диаконата и приходского собрания. Несколько таких общин или церквей должны были составлять церковный округ под управлением не супер-интендента, а «епископа», получающего свои полномочия от всей церкви. Но проект такого автономного устройства церкви несочувственно был встречен протестантами, благодаря их вековой привычке к правительственной опеке в делах церковного управления и неприязни к твердому и самостоятельному устройству церкви, коренившейся в самом духе реформации, в принципе отрицавшей видимуюцерковь. Вильгельм IV, видя общее несочувствие его проекту, не настаивал на его осуществлении и в дальнейшем ограничился лишь некоторыми переменами и исправлениями в существовавшем уже строе, – напр., реорганизацией министерства исповеданий, расширением компетенции консисторий и учреждением Высшего Церковного Совета. – Второй период истории протестантской унии, таким образом, характеризуется преобладанием нового, более широкого и свободного взгляда на унию, вместе с усилившейся борьбой обоих этих взглядов, приведшей к окончательному разрыву восточных и западных провинций Пруссии.

Начало третьего периода было самым смутным временем в истории унии: после крупных политических и общественных переворотов 1848 года у прусского правительства одно время было намерение вовсе уничтожить унию, тем более, что реакция против нее усилилась и в народной массе. Но вскоре обстоятельства переменились и 12 июля 1853 года был издан указ, вполне благоприятный унии, поскольку он возвышал силу духовенства и упрочивал значение церковно-евангелического богослужения. С этого времени дело прусской унии стало на более твердую почву и продолжало более или менее успешно развиваться. Так, указами 1855 и 1857 гг. были учреждены «собрания евангелических христиан Германии и др. стран», на которых участвовали не только лютеране, но и реформаты всех протестантских стран, и даже свободомыслящие: с этого времени дело унии окончательно упрочилось. По свидетельству известного немецкого историка Ниппольда, охранение и распространение унии составляет наследственную традицию Гогенцоллернов, современной царствующей династии Пруссии. Известно, напр., что Вильгельм 1 – знаменитый деятель германского политического объединения – не менее энергично ратовал и за церковную унию: «Доселе, – говорил он, – неуживчивая ортодоксия всячески мешала благотворному развитию евангелической унии; но моя решительная воля состоит в том, чтобы ненарушимо содержать унию и содействовать ее распространению»54. С этого времени, если правительство и издавало иногда благоприятные указы в пользу лютеран, то оно действовало больше, вообще, в духе веротерпимости и, в частности, преследовало интересы той же унии, желая смягчить религиозный антагонизм между исповеданиями и тем самым приготовить почву для унии. Но уступая религиозным сепаратистам в одних случаях, при других обстоятельствах прусское правительство давало им чувствовать свою тяжелую руку. Так, напр., когда ганноверские лютеране в своей оппозиции северо-германскому евангелическому союзу перешли от слова к делу и вмешались в политику, то стоявшее во главе этого союза прусское правительство запретило их официальный орган – «Hannoversche Landes-Zeitung» и поставило всех диссидентов под строгий полицейский надзор.

Видя такое энергическое содействие правительства делу унии, многие из бывших противников ее, во главе с самой влиятельной из них – партией ново-лютеран, изменили тактику и перешли на сторону поборников унии, понимая последнюю в более широком и свободном смысле слова. Так, по поводу записки берлинского совета, узаконивающей унию, Генгстенберг, глава ново-лютеранской партии и прежде ярый противник унии, выступает в своем органе («Evangel. Kircheu-Zeituiig») с целым рядом обширных статей, в которых одобряет унию, поскольку она совершается без стеснения или ограничения вероисповедных особенностей. «В оправдание законных стремлений евангелической унии, – писал он в заключение своих статей, – мы приведем те указы пятидесятых годов, которыми определяется характер унии, именно, от 31 октября 1850 года, 10 июня и 27 октября 1851 и 6 марта 1852 годов. В этих указах определенно говорится, что уния не ведет к переходу из одного вероисповедания в другое, еще менее к образованию нового исповедания; правительство евангелической церкви должно охранять самостоятельность лютеранского и реформатского исповедания. Верховный церковный Совет должен управлять евангелической церковью в ее совокупности, представляя в себе полномочное право отдельных исповеданий. Посему, он должен охранять все учреждения, основывающиеся на этом праве55. Отсюда ясно, что Генгстенберг, склоняясь в пользу унии, в то же время отстаивает самостоятельность протестантских вероисповеданий, а на унию смотрит, как на своего рода теологический компромисс, или еще лучше – церковно-политический договор.

Противоположный этому взгляд на унию выразил Шенкель, известный политико-церковный агитатор и главный апологет строго-унионистского движения. По поводу записки берлинского совета он также издал специальную брошюру под заглавием: «о современном положении протестантской церкви в Пруссии и Германии». По его мнению, необходимым условием протестантской унии должно быть поставлено то, чтобы все члены ее отрешились от своего догматического и традиционного наследства, заключающегося в их символических книгах. «Настаивать на общении двух вероисповеданий (лютеранского и реформатского) с сохранением их конфессиональных особенностей – значило бы оставаться в сфере устаревшей догматики, прибегать к слабому посредству теологии»56. Такой радикальный взгляд на унию, как менее осуществимый практически, не соответствовал видам правительства и меньше им поощрялся. Главным органом последнего по вопросу об унии сделалась газета ново-евангеликов, усердно рекламирующая дело унии в духе оппортунизма. Благодаря всем этим обстоятельствам, т. е. с одной стороны – покровительству прусской светской власти, а с другой – литературным толкам и суждениям, уния с половины XIX-го века заняла в Германии господствующее положение и находит себе усердных сторонников не только в среде прусских евангеликов, но и между лютеранами и реформатами других германских провинций. Берлинский верховный совет, руководящий делом унии, решил держаться золотой середины, чтобы привлечь к себе и свободомыслящих протестантов и в то же время не отвергнуть строгих евангеликов. Следуя духу времени, он делает те или другие изменения, дополнения и нововведения в деле церковного управления, постоянно соображая все с жизненными запросами и местными условиями.

Что касается самой организации Евангелической церкви в Пруссии, то она своим происхождением обязана, главным образом, тому же «Верховному совету Евангелической церкви», учрежденному в Берлине в 1850 году. Самый совет этот состоит из десяти членов – семи духовных и трех мирян. Одним из главных дел его был проект учреждения синодов – окружных, провинциальных и генерального, целью которых было ослабить значение прежних центрально-правительственных учреждений – консисторий и суперинтендентов и сделать Евангелическуюцерковьвполне народною. Проект этот, несмотря на противодействие многих пасторов и консисторий, был окончательно редактирован и разослан по консисториям в 1867 году. Согласно первому пункту этого проекта, синодальное устройство церкви простирается на следующие провинции: собственно Пруссию, Бранденбург, Померанию, Силезию, Познань и Саксонию. При своем практическом осуществлении он встретил значительное противодействие: он не угодил ни радикальным приверженцам унии, которым он казался слишком узким, – ни ревностным ортодоксалам, которые находили его слитком либеральным. И только в 1875 году прусский король Вильгельм I утвердил уложение о «Генеральном синоде Евангелической церкви», составляющем довершение ее нового устройства.

«В современном управлении протестантской церкви участвуют два элемента: правительственный – в виде Евангелического церковного совета, консисторий, суперинтендентов и министра исповеданий, и чисто-церковный – в виде синодального управления и совета, причем высшей формой его является «общий синод», а посредствующими – провинциальные и уездные синоды»57. Общий или генеральный синод Евангелической церкви, по уложению 1875 года, составляют 120 членов, избранных провинциальными синодами, и 30 назначенных правительством. Он охраняет, совместно с гражданской властью,церковьи ее единство, содействует развитию ее учреждений, объединяет представителей науки и деятелей общественной жизни для совокупной деятельности в интересах церкви и содействует общению между прусской церковью и др. частями Евангелической церкви. Но законодательные полномочия синода, более или менее, ограничены. Правда, он имеет право свободно обсуждать вопросы, выдвинутые, по большей части, уездными или областными синодами, он может постановлять относительно их те или иные свои решения, может делать и более общие принципиальные постановления, касающиеся всей церкви, но все эти решения и постановления получают законодательную силу лишь под условием одобрения их со стороны правительства, которое может не только изменить, но и вовсе отклонить их. Обычный генеральный синод собирается через каждые шесть лет, чрезвычайный – всякий раз по мере надобности, – но тот я другой непременно по определению короля, от которого зависит и назначение сроков.

Не трудно видеть, что основные начала церковного устройства Евангелической церкви Пруссии проникнуты правительственно-бюрократическим характером. «Государь есть носитель церковной власти» – принцип, выступающий решительно во всей современной системе (закон 3-го июня 1876 г.). В силу этой власти он издает церковные законы, созывает и открывает генеральные синоды. На них обязательно присутствует правительственный комиссар, имеющий право во всякое время делать запросы и требовать объяснений. Известное число членов в генеральный и провинциальные синоды, все члены церковно-правительственных учреждений – высшего церковного совета и консисторий и, наконец, все суперинтенденты назначаются государем и считаются государственными чиновниками (Staatsbehorden). Ни один церковный закон не может быть издан, если против него сделано возражение правительства. Наконец, министр исповеданий, следовательно чиновник государства, имеет право замещать известное количество церковно-правительственных должностей по своему усмотрению»58. Таково наличное положение пресловутой «свободной церкви в свободном государстве». Очевидно, оно довольно далеко, чтобы не сказать больше, от идеала взаимоотношения церкви и государства.

Все эти основоположения современного церковного устройства Евангелической церкви составляют прямое практическое следствие вышеизложенной нами истории протестантской унии, откуда с ясностью открывается та руководящая роль, которая принадлежит здесь правительству. Вообще, можно сказать, что церковное устройство протестантской Германии это – эхо ее государственной жизни. Сама евангелическая уния – отражение объединительной политики государственной власти Пруссии, закончившейся созданием объединенной Германии с ее центром в Берлине. Церковные консистории – центральные правительственные органы церкви, это – выражение монархических тенденций прусского правительства; а генеральные и областные синоды – это представительное, народное правление в церкви, параллельное конституционному началу в государстве

Такова, в самых общих чертах, внешняя история евангелической унии и главные основания современного церковного устройства протестантской Германии. Из всего этого видно, что «евангелическая уния» – не столько дело религии, сколько государственной объединительной политики. Самаяцерковь, с точки зрения этой унии, трактуется не как специально-религиозный институт, но как общественно-государственное учреждение, ведающее известные стороны народной жизни, преимущественно дело учительства и общественной благотворительности. Это, в сущности, нецерковь, в обычном смысле этого слова, а религиозно-гражданский союз, преследующий известные, преимущественно нравственно-практические цели. В этом заключается положительное значение евангелической унии, так как здесь она достигла более или менее осязательных результатов и в смысле внешнего церковного порядка, и в интересах христианской просветительно-благотворительной деятельности.

Что касается другой, внутренней стороны унии, т. е. собственно догматического учения ее богословов, то здесь наблюдается совершенно обратное явление. Соответственно двум основным задачам протестантской унии содействовать объединению лютеран с прочими реформатами и противодействовать успехам рационализма и рим. католицизма, центральным пунктом богословия этой школы служит вопрос о Церкви. Вследствие тех же практических целей, непосредственными предметами исследования являются те пункты вероучения, в которых лютеране и реформаты расходятся между собою, а именно: учение о таинствах, в особенности – о Евхаристии, о предопределении и в зависимости от него – о свободе воли и самом оправдании. Они стараются при этом, хотя и далеко не одинаковым образом, возвыситься над разными, часто совершенно противоположными воззрениями на эти вопросы у лютеран и реформатов, и примирить их, думая таким способом представить полное «истинно протестантское» вероучение. Исходным пунктом в спорах унионистов с другими партиями, направленных к примирению их, служит вопрос о значении протестантских символических сочинений и признании общеобязательными известных символов древнехристианской Церкви. Спор по этому пункту (Symbolfrage), занимающий большинство протестантских партий, действительно очень важен, так как он стоит в самой неразрывной связи с одним из основных принципов всего протестантизма – с учением о Св. Писании, как единственном источнике веры (формальный принцип протестантизма). В решении этих вопросов не только лютеране с реформатами, но и сами поборники унии далеко не согласны между собою. В то время, как одни из них призывают к уничтожению всяких конфессиональных различий и к признанию Св. Писания исключительным источником вероучения, другие – допускают наряду с ним существование апостольского символа древней Церкви и обязательный авторитет символических сочинений начального периода реформация – аугсбурского исповедания и его апологии, – третьи требуют, наконец, равноправного признания с ними и других реформаторских символов. Отсюда, вместо желательного объединения, уния повела еще к большему разъединению, к бесконечным спорам и взаимной борьбе различных партий и направлений протестантского богословия. Даже богословы рационалистического оттенка, по-видимому склонные в самым широким и либеральным взглядам наЦерковь, не особенно сочувствуют унионистскому движению, как можно судить об этом по следующему отзыву одного из них: «Мы не можем сочувствовать так называемому «посредствующему богословию» и считаем более нежели невероятным, чтобы победа в настоящей борьбе партий осталась за приверженцами унии. Последние основания у этих богословов неясны и неистинны· то примирение, которое выставляют они, не есть действительное примирение веры и современного сознания; разрыв между древним протестантским и новым богословием, к которому представители этой партии примыкают сами, они прикрывают лишь искусственно. Они сами не держатся строго протестантства не только в тех пунктах, в которых разногласят между собой исповедания, но и в существенных его учениях. С другой стороны, без должного мужества, с раздвоенной совестью и в отживших уже формах следуют и современному спекулятивному направлению. Наконец, богословие их, представляя постоянные отрицания, колебания то в ту, то в другую сторону, утверждения наполовину, попытки примирения противоположного, до того искусственно, что никто не может питать к нему твердого доверия, никто не в состоянии находить в нем свои собственные убеждения»59. Этот суровый, но в то же время правдивый отзыв, дает надлежащую, вполне объективную оценку унионистского богословия, поскольку оно выразилось в так называемом «примирительном» или «посредствующем» направлении.

Таким образом, основными недостатками протестантской унии служат – внешний, юридический, полицейский характер церковного устройства в сфере практики, и отсутствие внутренней устойчивости, определенности и ясности взглядов в области догматики.

3. Вышеуказанные, отрицательные свойства «Евангелической унии», как и следовало ожидать, вызвали против нее реакцию, выразившуюся в так называемом «анти-унионистском» движении, которое шло со стороны обеих заинтересованных партий, т. е. как лютеран, так и реформатов, к которым присоединились также и все свободомыслящие протестанты. Начало этой оппозиции почти современно самому происхождению унии. Первый голос протеста поднял в дни юбилейных торжеств реформации (1817 г.) строгий лютеранин Клаус-Гармс, обнародовавший, по примеру Лютера, 95 тезисов, воскрешавших забытые заветы отца реформации. Из числа их целых 25 тезисов он отводит предполагавшейся протестантской унии, где беспощадно громит ее в сильных и энергических выражениях. «Как бедную невесту, – говорит он, напр., – хотят теперь обогатить лютеранскуюцерковьбраком. Ради Бога, не делайте этого на костях Лютера: они могут ожить, и тогда горе вам».... (75-й тезис)60. Возбужденная подобными вдохновенными речами, народная масса встретила первые попытки Фридриха Вильгельма ввести унию довольно сильным противодействием, потребовавшим от правительства принятия насильственных мер. По свидетельству немецкого церковного историка, в правление Фридриха Вильгельма III «партия старо-лютеран подвергалась преследованию, их собрания запрещались, их проповедники, если они совершали богослужение и таинства, наказывались и изгонялись»61Однако приверженцы этой партии мужественно отстаивали свои взгляды, хотя некоторые из них (пасторы) и вынуждены были поплатиться за это отрешением от должности и даже тюремным заключением. С 1827 года лютеранская партия основала свой орган – Evangelische Kirchenzeitung», продолжающий служить главным органом реакционной партии и доселе. С тех пор сила реакции возрастала по мере того, как уменьшалось расположение прусского правительства к унии: усматривая в духе ее приверженцев сродство не только с рационализмом и индифферентизмом, но даже с революцией – поскольку путем выборного, синодального представительства ослаблялось значение центральных правительственных органов, – реакционеры указывали на это правительству с особенной силой и таким путем искали его сочувствия. Но когда в половине истекшего столетия общественно-конституционное начало восторжествовало над монархическим, унионистское движение взяло решительный перевес над противоположным ему течением. С тех пор партия лютеран находит приверженцев себе, главным образом, в массе простого народа и среди сельских пасторов. Из германских университетов только Эрлангенский отличается тем же оппозиционным направлением: здесь основан реакционный журнал62, в котором с особенной силой раскрываются особенности догматики лютеран и реформатов, делающие невозможным их действительное соединение, без отказа от своих основ. В начале они высказывали сильное стремление к авторитету символических сочинений, а потом уже к авторитету церкви и церковных пастырей. Последнее было неизбежным следствием первого, но с другой стороны прямо противоречило самим же протестантским символам. Многие поэтому остановились на первой степени реакции и разошлись с более последовательными представителями второй: таким путем возникло разделение в среде самих реакционеров на две партии – «старо-лютеран» и «ново-лютеран»63. Главной отличительной особенностью последней партии является учение о церковном пастырском авторитете, значительно сближающее ее с римско-католич. взглядами на это; за что приверженцы ее получили название «Католикующих». Впоследствии эта партия примкнула к унии. Впрочем, обе эти партии обычно объединяются общим именем «реакционеров называют их также «конфессионалистами» и «ортодоксалами».

Несостоятельная со стороны своего положительного содержания, лютеранская партия, безусловно, сильна в критике «евангелической» унии. Так, в передовой статье журнала Гофмана, дающей критику записки берлинского Верховного Совета 1867 года, мы находим, напр. следующий отзыв об унии: «Эта официальная попытка евангелической унии – соединить все протестантские вероисповедания в одной церковной организации есть не что иное, как выражение современной прусской политики. Но такое стремление к внешнему единству без внутренней связи религиозных обществ противно лютеранским понятиям о церкви. Записка, выражаясь двусмысленно о «католичестве"евангеликов, невольно напоминает католичество римское, которое так рельефно осуществило в своей истории идею церкви в значении одной внешней организации. Но неужели мы возвратимся к тому, от чего освободил нас Лютер»?... В дальнейшем изложении своей статьи автор ее подвергает сильной и убедительной критике эпитеты «национальной» и «Евангелической церкви», которые незаслуженно приписывает себе прусскаяцерковь. «Таким образом, – заключает автор, – куда мы ни обратимся, с каких сторон ни посмотрим па эту евангелическую национальнуюцерковь, повсюду встречаем несправедливость, ложь, противоречие действительности. Посему было бы совершенно законно и своевременно, если бы все благомыслящие христиане отвергли ее»64.

Вскоре эта оппозиция унии от слов перешла к делу. В том же 1867 году саксонские лютеране подали протест против записки Верховного Совета, находя несправедливыми и оскорбительными для истинных лютеран многие из частных ее пунктов»65. Еще более сильную оппозицию заявили ганноверские лютеране, которые представили в консисторию адрес против унии, за подписью 700 пасторов. Подобный же адрес был подан реформатским духовенством за подписью 140 лиц. В этих адресах сказано, что протестуют не частные лица, а приходы, так что подпись каждого пастора выражает голос целой общины66.

Переходя на столбцы газет, эта борьба с унией принимала вид страстной полемики: «наши враги (т. е унионисты, – пишут ганноверские лютеране, – проповедуют совершенно другой путь к спасению, чем мы; оправдание в грехах, в безнравственности они видят не в примирительной жертве Иисуса Христа, а в государственных интересах политической необходимости, в немецком единстве и прогрессе. Мы не имеем, да и не можем иметь, никаких дел с унионистами. Мы скорее откажемся от своих должностей, чем пойдем на какие-либо уступки67... На все эти заявления орган прусской унии отвечал тем заявлением, что партия старо-лютеран – церковных отщепенцев – по своему фанатизму и ненависти к ново-евангеликам нисколько не уступает ультрамонтанам68.

Рассмотренное нами антиунионистское движение, идущее со стороны лютеран и реформатов, имеет, как мы видели, церковно-практический характер. Но кроме него есть еще другая оппозиция унии, идущая из школы свободомыслящих и имеющая учено-богословский и даже философский характер69. Представители ее ратуют за свободу в деле веры, заботятся о независимости религиозных убеждений или, лучше сказать, о возможно большей зависимости их от современной науки. В сущности, это – обновленный рационализм, преобразившийся под влиянием Шлейермахерова пиэтизма и Гетельянско-Кантовской философии. Вначале эта школа сочувственно встретила унию, видя в ней новое и более либеральное течение; но вскоре она разошлась с ней, недовольная неопределенностью и непоследовательностью взглядов у приверженцев унии. Центр тяжести этой школы лежит в разработке протестантской церковно-исторической и богословской науки; а главным рассадником ее служит Тюбингенский университет, по имени которого она и получила свое название. Она образует «левую» сторону протестантов, если разуметь под «центром» унионистов, а под «правой» – реакционеров70.

Заключая историю прусской унии вместе с вызванной ею реакцией, мы должны признать, что эта официальная попытка государственно-религиозного объединения протестантов не достигла своей цели. Несмотря на то, что благодаря поддержке правительства, унионистскаяцерковьзаняла господствующее положение в Германии, она не только не объединила всех протестантов, но дала обратный результат – привела их к окончательному разделению на три главных партии.

Причина этого лежит в двойственности основного принципа унии и в бюрократическом характере ее церковного устройства. Уния стремилась к восстановлению положительного христианства и к прочному устройству церкви – в противоположность рационалистам, и вместе с тем она объявила себя против важности вероучительных разностей и против значения церковного авторитета, т. е. она разрушала в теории то, что создавала на практике; отсюда – та неустойчивость, неопределенность и колебательность воззрений, которая так отталкивает от нее всех радикальных людей. На практике эта уния выразилась в создании правительственной Евангелической церкви, представляющей неЦерковь, в строгом смысле этого слова, а религиозно-политическое учреждение, ведающее известные стороны государственно-народной жизни. Эта «Staatskirchie» с чиновничьим характером духовенства и с полицейской дисциплиной, без сомнения, не могла иметь благотворного религиозно-нравственного влияния на общество. В свободную сферу религиозной жизни вносилось мертвящее начало официальности, извне налагаемых форм; в церкви чувствовался недостаток самостоятельной, изнутри бьющей жизни, и холодный индифферентизм, отсутствие свободной и живой религиозной деятельности, а отсюда – нетвердость религиозных начал и легкое уклонение от них в теории и в жизни.

Ясно сознавая такое ненормальное положение протестантской церкви и глубоко чувствуя весь происходящий из него вред для общественно-религиозной жизни, лучшие люди решили соединиться между собой в свободные ферейны (союзы), чтобы дружными, совокупными усилиями поднять и возвысить внутренний дух протестантизма и, по возможности, осуществить его лучшие заветы. Отсюда и возникает в обновленном протестантизме целый ряд попыток к нравственному объединению его последователей.

4. Евангелическая уния, как мы видели, не достигла своей цели; посему, в виду живущей в протестантизме настоятельной потребности объединения, были предприняты другие опыты подобного же рода. Так как неуспех протестантской унии зависел, главным образом, от внешнего, граждански-политического характера ее – с одной стороны, и от бесплодного догматического спора о разных вероучительных пунктах – с другой, то наученные этим историческим опытом новые попытки объединения все свое внимание сосредоточили, именно, па этих больных пунктах государственной унии, т. е па внутренней жизни церкви и на нравственно-общественном быте ее членов. К сознанию великой важности всего этого приходили еще лучшие из представителей первой унии, видя главное значение своей партии в ее практических стремлениях. «Перед нами, – говорит один из них, – открываются новые, имеющие будущность, практические цели: национального единения на основании евангелического исповедания, свободной и ревностной благотворительности среди социальных бедствий, взаимной обороны от общих врагов, – неутомимого общего действования (Zusammenwirkens) при разрешении великих христиански-нравственных проблем, которое становится все более и более настоятельным, – воспитания, государственных отношений, ассоциаций, общей заботы о бедных, больных, заблуждающихся, нуждающихся в попечении»71. Задачу эту и взяли на себя появившиеся в Германии и других протестантских странах различные просветительные, благотворительные и миссионерские общества, возникшие на почве унии, и в свою очередь содействовавшие ее успеху.

В ряду этих обществ одно из первых мест – как по времени происхождения, так и по степени влияния – занимает «Союз Густава-Адольфа». Он был основан первоначально в Дрездене и Лейпциге в 1834 году, для поддержания братьев по вере, но известность получил лишь с 1841 года, благодаря стараниям придворного проповедника Циммермана. Статуты этого общества утверждены во Франкфурте в 1843 году. Вскоре после этого к нему примкнули частные «союзы» почти всех городов Германии. С 1851 года открыты особые, женские отделения этого общества. Еще через десять лет – в 1861 году – союз Густава -Адольфа начал действовать в Австрии и Бельгии. Теперь филиальные отделения его находятся положительно во всех протестантских странах72. Основной задачей этого общества служит стремление объединить всех протестантов, в видах более успешной борьбы с его врагами, т. е. с рационализмом и в особенности с папством. «Благороднейшая задача нашего ферейна, – говорит его обер-президент, – возжечь свет Евангелия во тьме ультрамонтанства»73. Он не соединен ни с каким определенным направлением протестантства, но одинаково старается привлечь всех к христианской деятельности. Так, по заявлению Рогге, сделанному на прусском генеральном синоде 1890 года, члены этого общества держатся и лютеранского, и реформатского, и либерального, и позитивного образа мыслей – лишь под тем непременным условием, чтобы все они возвещали чистое Евангелие, истинное слово Божие74.

Союз Густава-Адольфа имеет самую широкую объединительную программу. Располагая весьма значительными благотворительными суммами, и имея в составе своих членов многих высокопоставленных и влиятельных лиц, это общество взяло на себя заботу об удовлетворении нравственных нужд немцев-евангеликов, при стесненном положении их в разных государствах Европы и в других частях света. Евангелические общины Голландии. Франции, Италии, Сербии, Румынии, Константинополя, Малой Азии, Сирии, Египта, Южной Америки и т. п. получают от этого общества вспоможения то денежными средствами, то хадатайством о них пред иноземными правительствами чрез прусских послов. В настоящее время Общество Густава-Адольфа располагает весьма солидными средствами и широко раздвинуло рамки своей деятельности. Так, из отчета о деятельности этого общества за время 1891 – 1896 гг., прочитанного Рогге на последнем общем протестантском синоде 1897 года, видно, что число побочных ферейнов, образовавшихся с помощью главного, достигло 549, в числе которых 152 женских. Общий же доход, включая сюда родственные ферейны в Нидерландах, Швеции, Швейцарии, Италии и Румынии, достиг внушительной цифры почти в 10 милл. марок. Докладчик излагал далее, что ферейн заботился, главным образом, о построении церквей и молитвенных домов для евангеликов, рассеянных по всему миру. За отчетное время им выстроены напр., 90 таких церквей, 37 храмов для пасторов и 10 школ75. Уже по одному этому можно составить себе представление о том, какое громадное нравственно-объединительное значение имеет это общество для протестантов. Официальное признание этого мы находим еще в «записке Верховного Берлинского Совета» 1867 года, которая указывает на «Евангелический союз Густава-Адольфа», как на одно из самых действительных средств объединения всюду рассеянных евангеликов76.

Другим, не менее важным, опытом объединения протестантов на нравственной почве служит «Евангелический союз"(Evangelische Alliance). Он возник почти одновременно в двух пунктах в Шотландии (1845) и Англии (1846) и первоначальной задачей своей поставил борьбу с папством; но вскоре расширил ее в том смысле, что взял на себя защиту всех, вообще, единоверцев, преследуемых в римско-катол. странах, а равно и заботу о поддержании евангелического духа единения в отделившихся от церкви обществах – во имя начал, общих всем протестантам. Единство происхождения открывает евангелической церкви возможность вступить под известными условиями в федеративный союз не только с представителями различных вероисповеданий, но даже и с сектантами. Основою этого союза должны служить – «взаимная поддержка в евангелических принципах и общая религиозно-филантропическая деятельность». Мысль эта была встречена общим сочувствием сначала в Англии, а потом и на континенте, и возник известный «Евангелический союз» имеющий своей главной целью установление мирных и дружественных отношений между различными протестантскими исповеданиями и сектами, а затем уже – заботу о бедных, больных и вообще всех нуждающихся в помощи – членах протестантской общины, безотносительно к их партии.

Еще при самом своем основании «Евангелический союз» разделился на семь ветвей: 1) Великобритания и Ирландия, 2) Американские Соединенные Штаты, 3) Франция. Бельгия и французская Швейцария, 4) Северная Германия, 5) Южная Германия и немецкая Швейцария, 6) Британские владения в Северной Америке, 7) Вест-Индия. Господствующую роль на общих собраниях этого союза играл элемент пиэтистический, т. е. рассуждения и мероприятия, касающиеся вопросов нравственно-практической жизни и деятельного благочестия77. Основные вероучительные начала, исповедование которых обязательно для каждого члена «Евангелического союза», изложены в девяти пунктах, составленных на общем собрании его членов в Лондоне в 1846 году78.

По принципу этого общества, члены его должны больше заботиться не о полемике с инославными и не о борьбе с различными церковными партиями, но работать в духе мира, единения и божественной любви. «Евангелический союз – заявляет председатель консистории в Берлине, профессор Гольц – дает убедительнейшее-де доказательство того благотворного общения веры и любви, которое различные вероисповедания внутри евангелического христианства связывает сердечными, взаимными узами и при различных столкновениях внушает чувство полного братского отношения»79.

Что касается практического осуществления первой и основной задачи «Евангелического союза», то оно, по крайней мере – на континенте, не обещает, по-видимому, особенного успеха. «Предполагавшееся при этом мирное разрешение вопроса о регуляции и ограничении сектантской пропаганды нисколько не подвинулось вперед на пути к осуществлению. Продолжающиеся нападки сектантства на старо-евангелические церкви, усиленная деятельность сектантских миссионеров, бесцеремонно вторгающихся в сферу, принадлежащую церквам, – все это делает решительно невозможным дружеские отношения и общность действий. Союз оказался не в состоянии гарантировать безопасность евангелической церкви: условия, поставленные протестантским духовенством, не принимаются, или просто не соблюдаются сектами»80. Сравнительно больше успеха имеет «Евангелический союз» в достижении филантропических своих задач; но это – уже второстепенная роль этого союза, не имеющая непосредственного отношения к делу унии.

Оба вышеуказанные общества, т. е. как ферейн Густава-Адольфа, так и «Евангелический союз», так или иначе, но работают в интересах «евангелической унии» и содействуют ее успеху. В стороне от них стоит и иной дорогою идет другое, могущественнейшее и влиятельнейшее объединительное общество, так называемый «Протестантский союз ». Основанный в 1863 году, под председательством юриста Блюнчли в Гольдерберге и придворного проповедника Шварца в Готе, а окончательную организацию получивший в Эйзенахе в 1865 году, он поставил своей целью «обновление протестантской церкви в духе евангелической свободы и в согласии с культурным развитием нашего времени»81. Он отрицает все вероучительные формулы и символические книги, как человеческие изобретения, без нужды стесняющие благочестие и богословскую науку, и требует, чтобы «Евангелическаяцерковь» была «евангельскою», т. е., чтобы единственным и основанием и предметом ее веры было Лицо, дело и учение Иисуса Христа, а также – осуществление этого учения в жизни. Стремясь ввести в церковную жизнь дух обновления и поставить ее в соответствие с просветительным движением современной образованности, «Протестантский союз» ратует также за независимость церковного устройства и борется против опеки государства над церковью, против эксплуатирования ее для политических, реакционных целей, против захватов рим. католицизма и иерархических стремлений в евангелической церкви, против гнета и оков, налагаемых верой на протестантскую науку, против ограничения свободы слова со светской и церковной кафедры и всякого стеснения совести. Таким образом, программа «Протестантского союза» – самая широкая и либеральная. Соответственно ей, члены союза не допускают господства какого-либо одностороннего богословского пли церковного направления, но, следуя принципу свободы, стремятся дать простор самым различным направлениям, развившимся на почве реформации: «союз» желает только, чтобы эти направления прекратили гибельную, междуусобную борьбу и соединились в один Евангелический союз для дружной, совместной работы в духе и силе основных начал реформации. В настоящее время с «немецким протестантским союзом» соединились родственные ему – «нидерландский протестантский союз» и «швейцарский союз свободных христиан».

Как видно из сказанного, «Протестантский союз» не есть объединяющее учреждение унии, с целью сгладить вероисповедные разности разрозненного протестантства; не имея в виду конфессионализма и основываясь лишь на обще-протестантских символах, он служит одним из лучших выражений протестантского единства, помимо частных вероисповеданий, и представляет обще-протестантскую конфедерацию из членов всех исповеданий, следующих началам протестантства – лютеран, реформатов, унитов и гернгутеров. Основная идея его – охранение обще-протестантских интересов и защита их как от внешнего врага – рим.-католицизма, так и от внутреннего – полного религиозного скептицизма. Частные пункты этой широкой программы определяются потребностями времени и служат предметами рассуждений на общих протестантских сеймах. Здесь обсуждаются вопросы религиозно-нравственного образования, состояние церковных общин, отношение веры к науке и вообще все то, что ставят на очередь наука и жизнь. Сейм собирается, по мере надобности, и, обыкновенно – в различных городах Германии для выражения идеи странствующего проповедника. Не составляя церкви в церкви и по отношению к церковному правительству имея только силу совета, просьбы или ходатайства, «Протестантский союз» имеет весьма большое общественное значение, поскольку он, до известной степени, удовлетворяет потребности протестантов в объединении, без измены своим конфессиональным особенностям и основным началам протестантизма «82.

Стремление к внутреннему объединению протестантизма составляет исключительный предмет деятельности специального церковно-религиозного учреждения, известного под именем «внутренней миссии». «Внутренняя миссия» возникла из той же идеи, как и «протестантский союз» и примыкает к нему, как одна из главнейших его частей. Она служит выражением реакции антихристианскому направлению в недрах самого протестантизма и стремится к утверждению и возвышению в обществе религиозно-нравственных начал путем самой многосторонней деятельности в духе веры и любви, так что представляет одно из самых широких благотворительных учреждений в современном христианском мире. Что в рим.-католизме входит в круг обязанностей различных монашеских орденов, – все это в протестантстве едва ли не в более широком виде и не с большей энергией выполняется деятельностью свободных благотворительных корпораций, объединенных в институте «внутренней миссии». Распространение Библии, молитвенников и назидательных книг, странствующее проповедничество, попечение о бедных и больных, христианская деятельность в тюрьмах, магдалинские приюты, народные школы и книги для народного чтения, воспитание юношества в духе веры, распространение трезвости, заботы о религиозном состоянии протестантских общин в других странах – вот широкий круг благотворительных занятий «внутренней миссии». Таким образом, если «протестантский союз» имеет отвлеченный, научно-богословский характер, то «внутренняя миссия» почти исключительно отличается практическо-житейским, осязательным характером. Она распадается на множество Ферейнов, из которых каждый заботится о нравственных и материальных нуждах членов протестантской общины в пределах своей территории83. В этом отношении особенно выдается существующая в Берлине, так наз. Stadtmission (город, миссия). Она учреждена известным современным деятелем протестантства – Адольфом Штекером, бывшим придворным проповедником. Главная заслуга этой миссии состоит в том, что она действует в чисто-практической сфере всех родов христианской благотворительности и имеет весьма широкий круг своей деятельности. По заведенному порядку, берлинские пасторы, обыкновенно, извещают «городскую миссию» о тех неимущих и нуждающихся в помощи членах своих приходов, которые не могут быть удовлетворены местными приходскими средствами; миссия и берет на себя заботу об их устройстве и прекрасно выполняет это дело: больных отправляют в госпитали, престарелых и неспособных к труду устраивают в богадельни, бедным и бесприютным – дают пищу, одежду и квартиру, лишившимся места или заработка доставляют средства получить их снова, сбившихся с пути в нравственном отношении – определяют в разные исправительные приюты и убежища, стараясь снова сделать их полезными членами общества. Главными деятелями «внутренней миссии» являются странствующие проповедники: они проходят города и селения протестантской Германии, непосредственно знакомятся с материальным и нравственным состоянием их обитателей, узнают нравственные пороки общества и гнетущую материальную нужду отдельных его членов, вербуют агентов для центрального комитета и сотрудников для дела миссии, наконец – занимаются сбором добровольных пожертвований на миссию. Понятно, что наибольшим вниманием этих проповедников пользуются низшие классы народа в центрах рабочей деятельности, на фабриках и заводах, а также – народные массы во время каких-либо тяжелых общественных бедствий Поучительный пример в этом отношении подал сам учредитель «внутренней миссии» и председатель центрального комитета – доктор Вихнер, который исправлял обязанности простого миссионера в Дании во время Шлезвиг-голштинской войны, наблюдал за деятельностью диаконисс при больных и умирающих, и употреблял средства для прекращения войны. – Филиальные отделения «внутренней миссии» имеют свое управление – собственных агентов и свои комитеты, но последние все примыкают к центральному комитету «внутренней миссии», как частные отрасли одного великого учреждения веры и любви христианской.

Так как в состав «внутренней миссии» входят члены всех протестантских исповеданий, то она есть учреждение интерконфессиональное. Но на практике часто забывается эта основная черта «внутренней миссии» и ее деятели нередко становятся на сторону той или другой из протестантских партий, что, конечно, не может не отражаться большим уроном на успехе ее объединительной деятельности.

От «внутренней миссии» отличается «внешняя миссия», осуществляющая специально миссионерские задачи протестантской церкви. Ее ближайшая задача – готовить проповедников христианства для Африки, Азии и других языческих и магометанских стран. Затем, она посылает этих проповедников в разные страны с проповедью Евангелия, дает им содержание, доставляет все средства для лучших результатов проповеди и заботится о новообращенных. Соответственно главным протестантским государствам, различаются несколько «внешних миссий» – немецкая, английская, американская и т. и. Наглядное представление о деятельности подобных миссий можно составить себе по докладу профессора Варнекка на четвертом обычном общем синоде, бывшем в конце 1897 года. Здесь докладчик реферировал, что «немецкая миссия» имела в 1895 году 690 миссионеров, 65 незамужних миссионерок и 4 543 помощника. Число крещеных язычников достигло весьма почтенной цифры 303.422, из числа которых 68.168 человек состояли постоянными учениками дневных школ миссии. Общий доход ее состоял из 3.657.827 марок и расход определился в 4.777.648 марок. Насколько позволительно из данных статистики заключать об успехах протестантской евангелизации, нельзя не признать, что тут дело обстоит, по крайней мере – с внешней стороны, очень хорошо. Впрочем, успеху протестантской миссии сильно вредит ее борьба с рим.-католической. Так как почти во всех тех странах, где существует протестантская пропаганда, одновременно или еще и раньте ее действует рим.-католическая, то при той непримиримой вражде, в которой находятся эти два противоположные вероисповедания, между ними, обыкновенно, завязывается борьба. Понятно, что в этой борьбе, вообще сильно роняющей христианство и подрывающей успех христианской проповеди, победа остается чаще на стороне латинства с его осязательно-внешним характером, более доступным сознанию неразвитых язычников, чем отвлеченные теории протестантизма.

В тесной связи с миссионерской пропагандой протестантизма между иноверными племенами стоит «дело евангелизации» среди инославных народностей. Под «евангелизацией, – говорит Чаккерт, – разумеется приобретение для Евангелия (т. е. для евангелической церкви) рим.-католических стран»84. Пропаганда эта не без успеха оперирует во Франции, Бельгии, Испании, Сербии, Румынии и др. В особенности протестанты гордятся и дорожат своими религиозными завоеваниями в Италии – центре латинства и папства. Здесь действует вальденская евангелическаяцерковь, веслейские методисты, различные баптисты и некоторые другие «свободные церкви»85. Впрочем, все эти завоевательные успехи протестантизма в латинских странах значительно парализуются соответствующими, если только не превосходящими их результатами обратного порядка – мирными завоеваниями папства в протестантских государствах.

Не ограничиваясь рим.-католической церковью, протестантизм пытается, и – к сожалению – не без успеха, распространить свое влияние и на греко-восточнуюцерковь, главным образом, на нашу русскую, где жертвами его влияния являются наши южнорусские штундисты. Так как этот пункт составляет больное место отечественной церкви, то мы позволим себе сделать маленькое отступление, чтобы в нескольких строках охарактеризовать сущность штунды. Свое название штундисты получили от практикующегося в их религиозных обществах обычая собираться в условные часы (Stunde) для проповеди и общественной молитвы: сами же штундисты именуют свое общество «братством людей Божиих». Распространение штундизма более заметно начало обнаруживаться лить во второй половине XIX столетия. В это время оно обратило на себя внимание киевского епархиального начальства, которым и были собраны на месте точные и подробные сведения о нем, впоследствии опубликованные в местных епархиальных ведомостях. Из этих официальных данных известно, что русский штундизм – прямой отпрыск немецкого протестантизма, привитый на русской почве южнорусскими колонистами. Главным средоточием штунды служит немецкая колония Рорбах – херсонской губернии, где насадителем и распространителем ее был местный реформатский пастор. Что касается религиозных верований штундистов, то в общем – это верования евангелической церкви; первый член их религиозного символа – это постоянное чтение Евангелия и вообще Нового Завета и свободное его истолкование по мере собственного разумения каждого: дальнейшее содержание их религиозных представлений и их церковной практики определяется протестантским духом отрицания религиозных учений и церковной дисциплины, господствующей в православной церкви; так, они отвергают почитание св. икон, отрицают целых пять таинств, признавая – да и то довольно условно – только два: крещение и причащение, – не признают в принципе существования духовенства, уча о всеобщем священстве, не считают нужным поминовение усопших и, вообще, не правят обычных церковных служб, заменяя их молитвенными собраниями с особой программой.

Чтобы не показаться кому-либо, в своем изображении штундизма, пристрастно-голословными, мы воспользуемся характеристикой его, данной самими же протестантами. «Штундизм, в современной его форме, – пишет «Фоссова Газета», – имеет рационалистическое направление, поскольку он отвергает таинства, почитание святых, соблюдение постов и прочих церковных предписаний. Произвольное и своеобразное толкование Библии составляет главную отличительную черту этой секты. Штундисты оспаривают законность учрежденной власти и утверждают, что на земле не должно быть никакой власти, кроме власти самого Бога. Они выражают отвращение к военной службе, не признают суда и не дают присяги; совершенно отрицая, таким образом, социально-политические формы жизни настоящего времени, они мечтают о преобразовании его и об устройстве в новом виде, соответствующем евангельской морали, понимаемой ими неправильно и односторонне. Отсюда у них нередко замечается стремление к свободе, равенству и общению имуществ, что дает полное право заподозревать штундистов в социально-коммунистических и анархических тенденциях. Из всего этого видно, что штундизм есть нечто иное, как пересаженный на русскую почву протестантский пиэтизм с его деятельно-практическим направлением в духе этических требований Евангельской морали»86.

Таковы печальные успехи протестантской пропаганды, т. е. ее внешней миссии, или точнее – дела евангелизации, в пределах нашего отечества, обязывающие нас к деятельной борьбе с этим злом87.

В заключение исторического очерка нравственно-практических объединительных попыток протестантизма, путем которых распадающийся протестантизм хотел бы снова объединиться, утвердиться и даже распространиться, нужно сказать, что и они также далеко не достигают своей цели. Те из них, которые непосредственно преследуют церковно-религиозные задачи, как напр. «Евангелическое общество» и «Протестантский союз», не удовлетворяют всех протестантов, потому что они, в сущности, служат интересам какой-либо одной из главных партий – положительной или либеральной: другие, служа делу христианско-евангелической проповеди (внешняя миссия и дело евагелизации), находят препятствия во встречных попытках этого рода, исходящих, главным образом, из рим.-католического лагеря; наконец, третьи, самые многочисленные и деятельные общества – союз Густава-Адольфа и отделения внутренней миссии – носят не столько религиозный, сколько, так сказать, гуманитарно-филантропический характер. В практическом направлении всех попыток этого рода лежит зерно той частной пользы, какую они имеют по разным местам. Отсутствие же внутреннего, идейного единства в этих попытках ведет к безрезультатности их в интересах протестантизма: представляя из себя груду разрозненных кирпичей, они не имеют связующего цемента, который бы соединил их в одно грандиозное здание...

Итак, все объединительные попытки протестантизма отнюдь не дали «единой великой евангелической Церкви», о чем мечтали протестантские утописты. Давление гражданской власти создало «официальную прусскуюцерковь» с полицейско-бюрократическим устройством ее управления, отражающим на себе все достоинства и недостатки современного общественно-гражданского строя и мало напоминающим истиннуюЦерковь. Попытки же нравственного объединения протестантов, в лучшем случае, привели лишь к возникновению целой сети общественно-благотворительных и просветительных учреждений филантропического характера, имеющих специально к протестантизму точно такое же отношение, как всякий гуманизм к христианству. Самое большее, что можно поставить им в историческую заслугу, это то, что онb придали протестантизму, хотя внешнее подобие церкви, внесли некоторый порядок и благочиние в церковное управление и послужили временными и местными паллиативами застарелых язв реформации. Но они не воскресили протестантизма и не спасли его от погибели: процесс дальнейшего саморазложения протестантизма продолжает идти своим путем.

5. «Несмотря на то, что формально все протестантские исповедания слились в одно и усвоили себе общее название «Евангелической церкви», на деле они существуют совершенно так же, как и ранее», – замечает один из современных наблюдателей религиозной жизни Германии88. «Даже более, продолжает он: число делений протестантства все растет и растет, так что часто совершенно не знаешь, в какой секте присутствуешь. Таких отделившихся от господствующей церкви страны религиозных сект в Германии очень много. Кроме четырех основных делений протестантства на лютеран, реформатов, евангеликов и баптистов, здесь можно насчитать до пятидесяти других более мелких сект, при полной невозможности описать все существенные разности в их учении»89. «Едва ли какой-либо мыслящий человек, – говорит один из главных деятелей протестантской унии, – не согласится, что евангелическаяцерковьсовременной Германии представляет с внешней стороны картину такого разделения партий, какое едва ли было с самых дней реформации»90.

Печальное состояние современного нам протестантизма не скрывают и сами его последователи. «Нашацерковь, – говорит напр. суперинтендент Таушер на пасторской конференции в Берлине (1893 года), – не имеет ни вида, ни доброты. Место духовного единства заняло печальное разделение: из свободной Церкви, о которой говорит ап. Павел, наша превратилась в рабу новейшего богословского трибунала и современного церковно-политического режима»91.

Отсутствие свободы религиозно-церковного управления и давление политического гнета, противоречащее понятию церковной автономности, заставили многих из протестантов отделиться от господствующей церкви; отсюда возникает дробление протестантизма на частные общины и образование так называемых «свободных церквей». Этот процесс дальнейшего дробления протестантизма является как бы обратной стороной унионистского движения; он развивается параллельно с ним и даже в зависимости от него. В конце XVIII и в самом начале XIX века прусским правительством была ясно выражена тенденция низвестицерковьна степень внешне-государственного института. Указом, напр., 1808 года все церковные дела и учреждения передавались в ведение министерства внутренних дел под один параграф со школами и театрами92. И вот, в то же самое время раздается голос Шлейермахера, что «церковь– не в храме, где неразумная толпа пост свои хоралы, а в свободных тайниках духа». Он стремится, таким образом, восстановить ту невидимуюцерковь, лишенную всякой внешней оболочки, всяких внешних – стесняющих человека рамок, которая утверждается и основоначалами лютеранства. В силу громадного влияния этого богослова-философа на все новейшее лютеранское богословие, указанные воззрения его имели и имеют руководящее значение при разработке вопроса о церкви для целой половины богословов современного лютеранства93. Чем определеннее и резче выражались на практике общественно-государственные попытки придать церкви определенную внешнюю организацию, тем усиленнее богословами либеральной школы развивалось учение о церкви как чисто духовном институте, не подлежащем никакой внешней регламентации. Либеральные воззрения нацерковь, согласные в своих отрицательных пунктах, далеко не так однообразны в раскрытии положительных взглядов. В области библейско-теоретических и догматико-символических раскрытий вопроса о церкви господствует в настоящее время такое разнообразие мнений, что ученый, взявшийся за разработку данной темы, имеет дело с настоящим вавилонским смешением языков»94. Ахиллесова пята всего протестантизма – в вопросе, как согласовать церковное единство с личной свободой, обязательность внешнего авторитета с внутренней автономией верующих? Разрешение этого вопроса характеризуется полным противоречием теории с практикой. В особенности резко это противоречие сказалось в лютеранском учении о церкви: теория требовала создания невидимой церкви без всякой иерархии, как это видно напр. и из вышеприведенных слов Шлейермахера; практика же вынуждала сообщить церкви ту или иную внешнюю организацию, чтобы она совершенно не утратила всякое подобие благоустроенного церковного общества. «Девятнадцатому веку, а вместе с ним и современному лютеранству, в наследие от прежних веков осталось, таким образом, разрешение неразрешимой с лютеранской точки зрения проблемы: или, согласно с основными началами реформации, создатьцерковь, которую нельзя внешне определить, которая – в силу того – не может быть реальной; или, напротив, отказавшись от основных начал реформации, создать действительную, реальнуюцерковь. Вся жизнь новейшего лютеранства и сосредоточивается около разрешения этой неразрешимой проблемы»95. История XIX века в этом отношении особенно поучительна: она представляет нам опыты решения назревшего вопроса в том и другом роде, но с одинаково-печальным результатом. С опытами решения данного вопроса в последнем смысле, т. е. в смысле создания внешней, видимой церкви мы отчасти уже знакомы это – унионистская попытка, давшая официальную, правительственнуюцерковьГермании, – и ортодоксальное движение, представляющее реакцию ему, идущую по пути от протестантства к рим.-католицизму. Что касается первой из них, т. е. правительственной организации церкви, то она не выдерживает критики с двух сторон: она противоречить основному началу протестантского учения о невидимой духовной церкви, так как пытается создать видимую, внешнюю; но она не удовлетворяет и сторонников истинной церковности, которые справедливо находят, что это нецерковь, а полицейско-гражданский институт. Лучшим приговором полной несостоятельности такой церкви служит доклад Д. Веркена, сделанный им па церковно-социальной конференции в Берлине, который весь переполнен жалобами на крайне стесненное и рабское положение протестантской церкви в Германии96.

Сознание такого положения вещей и желание сообщить протестантской общине большую церковность привело консервативную партию лютеранских богословов к такой организации церкви, которая довольно сильно напоминает рим.-католическую. Залог истинной церковности все защитники ее справедливо полагают в восстановлении древнего епископата и, вместе с ним, прежнего дореформационного церковного устройства, – разумеется, только без папы. Такое решение вопроса о церкви дает партия ново-лютеранских богословов, или школа «новой ортодоксии»; и должно заметить, что она очень популярна в современном протестантстве, где начинает находить для себя и практическое осуществление. Один из самых видных представителей современного протестантизма, Адольф Гарнак, окатолизирование евангелического понятия о церкви признает отличительной чертой новейшего лютеранства. «Евангелическое понятие о церкви, – пишет, напр. он, – близко к совершенному исчезновению, и кто осмеливается вспоминать о нем, тот порицается как пустой мечтатель. Большинство наших влиятельных церковных газет, к которым должно причислить две-три политических, работают в пользу окатолизирования церкви... Этот процесс постепенного окатолизирования евангелического понятия о церкви совершается с такой последовательностью и с такой стихийной силой, что церковное правительство, по-видимому, должно иметь много усилий, чтобы противиться ему; но оно почти бессильно против вновь образующегося понятия о церкви, совершающегося на глазах»97.

Действительно, в современном лютеранстве снова оживают все главные из древне церковных форм: возвышается авторитет предания, создается строго определенный богослужебный ритуал, определяемый специальными актами, воскресает римско-католический взгляд на таинства, и наконец, к довершению всего, духовное сословие видимо выделяется и возводится на высоту. «Если подобное течение, – пишет Гарнак, – продолжится далее, то из протестантизма выродится второй католицизм, только более скудный и менее серьезный в религиозном отношении, чем первый; ибо римский католицизм имеет папу, святых и монахов, а мы их не имеем и никогда не получим»98. Постепенно усвояются и все следствия римско-католического понимания церкви фанатизм, властолюбие, религиозная нетерпимость, церковная формалистика и полицейский характер церковного управления.

Таково практическое решение вопроса о церкви, господствующее в современном ортодоксальном протестантизме. Не требуется особенного труда, чтобы видеть, что протестантизм стал здесь в явное противоречие со своими основами и пришел к полному самоотрицанию. Приблизиться к ненавистному для протестантов латинству, вернуться снова к тому историческому моменту, с которого началась реформации, – не значит ли это для протестантизма изменить самому себе, сознаться в бессмысленности реформы и признать всю трехвековую историю протестантизма за пустой, обманчивый призрак? А так именно и поступает ортодоксальней лютеранизм!

В крайность другого рода, хотя и ведущую к тому же самому результату, впадает либеральный протестантизм в своем учении о церкви. Верный основным началам протестантизма, чтоцерковь– «царство чистой мысли, небесное, всеобъемлющее тело Христа», – он не признает определенной внешней регламентации церкви, выдвигая в понятии о ней исключительно внутреннюю сторону взаимоотношения ее членов. С этой точки зрения, учение о церкви никогда не может быть определенным и законченным: оно вечно растет и изменяется, как и сама жизнь, отражением которой оно служит. Прямым практическим следствием таких воззрений является абсолютная свобода, или – точнее – полный произвол для верующих в отправлении религиозно-церковной жизни. «Наиболее характерным выражением этой свободы можно считать поднятый в новейшем лютеранстве вопрос о необязательности употребления апостольского символа при богослужении (Apostolikumsirage), который до сих пор служил главным выражением единства богослужебного культа в лютеранстве»99. Естественно, что такая свобода, в конце концов, приводит к полному отрицанию церкви, как единого целого. «Если на самом деле я могу отправлять церковно-религиозную жизнь так, как мне угодно, значит я могу принадлежать ко всякому религиозному обществу, и даже мало того – я могу не принадлежать ни к одному церковному обществу, могу сам из себя составить целуюцерковь»100. Отсюда – полный простор для возникновения и развития в протестантизме множества самых разнообразных сект и обществ с мистико-рационалистическим характером. Не вдаваясь в детальное знакомство с ними, мы остановимся только на тех, в которых вопрос о церкви ставится и разрешается принципиально; это, так называемые, «свободные церкви», представляющие последнее слово либерального протестантизма. Такова напр. свободнаяцерковь, проповедуемая Вине. По учению последнего, церковь не есть только отрицание союза с государством и народом, но вместе с тем и отрицание ее самой, в смысле определенной величины. Поэтому бесконечное расчленение церкви на множество сект и образование возможно большего количества последних, по взгляду Вине, нужно считать проявлением нормальной жизни церкви, знамением ее духовного роста. Отсюда, чем больше в церкви различных сект и обществ, тем лучше для нее. И действительно, если чем другим, то именно этим протестантскаяцерковьсмело может похвалиться: там у каждого сколько-нибудь оригинального мыслителя – своя церковь. Но у всех их одно общее основание – представление о церкви невидимой и сверхопытной, представляющей собой духовно-нравственный союз верующих, объединенных взаимной любовью и проникнутых высоким нравственным настроением.

Из церковных движений этого рода за последнее время можно отметить напр. попытку Эгиди. В своем сочинении, изданном летом 1890 года («Ernsten Gedanken»), он отвергает решительно всю догматику христианства и назначение церкви видит в том, чтобы она воспитывала дух христианства, т. о. располагала верующих так мыслить, любить, молиться, каяться, чувствовать и поступать, чтобы быть достойными божественной любви. Он усиленно подчеркивает. что Христос был обыкновенный человек, и этим хочет возбудить энергию к полному подражанию его высоконравственному образу. Практическое осуществление церкви с подобным устройством, т. е. без догматов, без иерархии, без таинств и богослужения, он называет «воссоединением всех христиан в христианстве Христа», «увенчанием церковного здания»101. Но для всякого непредубежденного человека ясно, что это не «увенчание и завершение»церкви, а ее полное разложение и превращение из специально религиозного учреждения с определенными церковными отправлениями в обычное социально-демократическое общество, занятое отправлениями обыденной жизни.

Не менее типичен в этом отношении проект Сульце о создании «общинной церкви», т. е. об организации христианского общества по образцу различных филантропических учреждений, в роде напр. общества трезвости, или вспомоществования бедным, призрения больных и т. п. Собственно религиозный элемент в подобных церквах упраздняется вовсе. Никакого сверхопытного догматического учения, никакого чиноначалия, никаких таинств в этой церкви не может и не должно быть. Тут уже остается один только шаг до полного уничтожения не только церкви, но и самого христианства. Да и этот шаг уже сделан в так называемом «Обществе этической культуры», возникшем на протестантской почве в Америке. Его девиз – «развитие истинного гуманизма» и посему оно широко открывает двери не только различным исповеданиям, но и различным религиям: протестант и католик, христианин и иудей, мусульманин и буддист – все встречают здесь одинаково радушный прием. Дальше этого, по-видимому, уже идти некуда: тут мы имеем дело с полным упразднением христианской Церкви и с вырождением ее в гуманистическо-филантропическую общину.

В Германии опыт подобного рода представляет «религия в границах чистого гуманитета» марбургского философа П. Наторпа, письма о «независимой морали» братьев Е. и Фр. Ланганс, попытка Теобальда Циглера провести в жизнь «новую веру» Штрауса, возникновение «интернационального союза религий духа» и различных мелких общин теософического или спиритического характера, в которые постепенно вырождается современный либеральный протестантизм.

В заключение обзора истории протестантской церкви Германии за XIX век, остается повторить то, что было сказано в начале, т. е. что эта история служит лучшим доказательством полной несостоятельности религиозных принципов протестантизма. Вынужденный историей и самой жизнью дать решение коренного религиозного вопроса о церкви, протестантизм доказал свое полное бессилие сделать это. Весь ХIХ-й век представляет сплошной ряд попыток разрешить этот наболевший вопрос в том или ином смысле, начиная с внешних опытов – граждански-правительственного характера и кончая попытками внутреннего, нравственного устройства протестантского общества. Но все эти попытки нс дали протестантству единой церкви. Наоборот, они содействовали еще большему его дроблению. В результате этого исторического движения, чем является современный протестантизм, ясно выделяются два основных течения одно – консервативное, принадлежащее школе новой ортодоксии и представляющее возврат к ненавистному для протестантизма латинству; другое – либеральное, мечтающее о создании христианства без Христа и церкви без религии и, таким образом, уничтожающее не только протестантизм, но и самое христианство. А так как крайности сходятся, то в том и другом случае протестантизм, разоблаченный своей историей, одинаково приходит к самоуничтожению. «Страна, – пишет один верующий протестант, – которая была колыбелью, становится могилой реформаторской веры. Протестантскаяцерковьпри смерти. Все новейшие труды о Германии, как и все личные наблюдения, согласны в этом»...102.