Развод Наполеона и новая свадьба. – Вызов кардиналов в Париж. – Нарушенный кардиналами свадебный церемониал. – Решение Наполеона покончить с папством. – Национальный собор в Париже. – Вынужденные у паны уступки и раскаяние папы. – Новый конкордат и отречение от него папы. – Бедственность русского похода и влияние его на Наполеона. – Позволение папе и кардиналам возвратиться в Рим.

Наполеон, пользуясь пленом папы, решил осуществить давно задуманную им мысль развестись со своей супругой Жозефиной. Для оправдания этого поступка он не пренебрегали, никакими уловками, которые со своей стороны всячески старался оправдать его дядя кардинал Феш. В судебном заседании 26 декабря 1809 года кардинал Феш от имени Наполеона заявил, что император никогда но считал этого брака действительным, да и не мог считать его таковым, потому что 1) брак этот не освящен надлежаще церковным обрядом, между тем как сам император желал, чтобы браки в его семействе совершались с церковного благословения; 2) если при одном торжественном случае и пришлось совершить венчание, то оно все-таки состоялось без свидетелей и не имеет силы; 3) мало того, кардиналу Фешу, маршалу Дюроку и другим во время этого самого венчания он заявил, что оно совершается против его воли и он уступил лишь обстоятельствам. – Какое сплетение лицемерия и коварства видим мы в образе действия императора, решившего, во что бы то ни стало отделаться от надоевшей ему супруги! Когда вопрос о разводе был решен, то нужно было найти новую императрицу. Сначала имелась в виду русская великая княжна Ольга; но позже внимание Наполеона остановилось на Марии Луизе, дочери австрийского императора. В свите Наполеона некоторые советовали ему жениться на француженке, которая могла подавать ему надежду на наследника: но он отклонил это предложение, как не соответствующее государственным интересам, так как «он уже неоднократно испытал, какую роль в политических союзах играли всегда связи одной царственной фамилии с другой». Связь с Марией Луизой могла быть самой выгодной в политическом отношении. И этим соображением решен был его выбор.

Между тем, желая покончить с папством. Наполеон, в феврале 1810 года издал сенатское постановление, по которому Рим объявлялся вторым городом империи, и от пап, при вступлении на должность, требовалось, чтобы они давали императору Франции такую же присягу, какую в старину папы давали Карлу Великому. За это папы должны были получать ежегодно по 2,000,000 франков жалованья, и кроме того в местах своего пребывания, именно, в Париже и Риме, особые дворцы. В то же время Наполеон внушал папе, что Иисус Христос пришел «благословлять, а не ниспровергать троны»; и далее обращался к нему с следующим поучением: «Вам довольно дела, если будете заботиться о духовном и о попечении душ. На мне лежит миссия управлять Западом, и сюда вы не должны мешаться! Если бы ваше святейшество занимались только спасением душ, то немецкаяцерковьне оказалась бы в состоянии такого беспорядка и разложения, как это теперь. Римские папы долго вмешивались в дела, которые их нисколько но касаются, и пренебрегали нуждами церкви. Я признаю вас моим духовным главою; но я ваш император».

Не желая иметь больше дела с папой, но в то же время и не желая лишить церковной торжественности своего нового брака, Наполеон приказал собрать в Париж всех кардиналов, что и было исполнено. Некоторые из них, как Консальви и ди-Пиетро, хотели уклониться от этой чести, но их насильно посадили в возок и отправили в Париж. Но и там они старались держаться в стороне и любезно отклонили пенсию в 30.000 франков, которую Наполеон предложил кардиналам, и которую большинство последних приняли, успокаивая свою совесть различными, не особенно честными истолкованиями слова «пенсия». Консальви крайне нуждался в деньгах, и, однако, ни за что не хотел принять этого денежного подарка, и чтобы найти средства для своего содержания, продал табакерку, которую император подарил ему после заключения конкордата. Собрав, таким образом, кардиналов в Париж, император решил торжественно совершить в их присутствии свое бракосочетание с Марией Луизой. Но когда назначено было утром 2 апреля бракосочетание и для торжественности было поставлено тринадцать кресел для кардиналов, то, к великому негодованию Наполеона, большинство кардиналов не явились, так что для того, чтобы сгладить впечатление, пришлось удалить кресла. Гневу Наполеона не было конца, и он решил сломить гордость этих прелатов. Один офицер получил от императора приказ, немедленно же «выслать тринадцать кардиналов домой». Особенно он своим гневом обрушился на Консальви, которого считал главным виновником этой направленной против него интриги. На следующий день в 8 часов вечера все тринадцать кардиналов получили письменную повестку, чтобы они к 9 часам явились к министру исповеданий, для получения приказов императора. Министр обратился к ним с длинною речью, в заключение которой дал им понять, что 1) их имущество подвергается секвестрации, и они лишаются своих церковных доходов: 2) император не может более терпеть их в сане кардиналов и запрещает им носить далее знаки своего достоинства и 3) император еще сделает дальнейшие постановления касательно их будущего пребывания.

Когда все это происходило, папа Пий VII все еще пребывал узником в Савоне. Туда он прибыл 20 или 21 августа 1809 года. Сначала он жил у мера, но чрез несколько дней под помещение ему отведен был епископский дом. Наполеон распорядился, чтобы ему ежемесячно выдавалось по 100.000 франков. а также давались в распоряжение лошади и кареты. Для слуг его придумана была особая ливрея, и им также положено было ежемесячное жалованье из казны. Но папа отказался от всего этого, и просил своих слуг, чтобы и они также обходились возможно меньшим жалованьем. Он жил чистым аскетом, и несколько овощей и рыбы составляли единственную его пищу. Он совсем не выходил из дома, но ежедневно совершал мессу в своей небольшой домашней церкви; и здесь служитель его часто слышал, как он молился за человека, который раньше был защитником церкви, а теперь ее гонителем. При этом он не оставлял исполнения обязанностей, которые лежали на нем, как на папе, насколько это возможно было при данных обстоятельствах. Иметь при себе секретаря ему не было дозволено, и поэтому должность секретаря у него исполнял служитель. Император зорко следил за всем этим и даже вскрывал всю корреспонденцию папы, выжидая, когда наступит момент для заключения с ним мира. Во Франции возник крайне трудный вопрос. Наполеон именно назначил новых епископов. Но для них необходимо было каноническое утверждение со стороны папы, и можно было предполагать, что при данных обстоятельствах папа откажет в нем. Министр исповеданий посоветовал Наполеону, во избежание этого неприятного столкновения с папой, прямо отправить новоизбранных епископов в свои епархии, хотя это было явным нарушением конкордата. И действительно, некоторые из новых епископов получили приказ немедленно отправиться в свои диоцезы и во всех своих грамотах титуловаться епископами, «не ожидая канонического посвящения». Также он хотел поступить и с высшим епископом Франции, кардиналом Фешом, архиепископом лионским, который носил титул «примата Галлии» и с 1808 года управлял и архиепископией парижской. Когда кардинал заколебался в этом отношении и высказался в том смысле, что он но может занять парижской архиепископии, не получив утверждения папы, то император до крайности разсердился и решил даже предоставить эту архиепископию другому кардиналу, Мори. Император хотел, во что бы то ни стало, смирить папу, и решил совершенно лишить его всякой возможности сообщаться с внешним миром. Ночью в начале января 1811 года в помещение папы внезапно вошел префект савонский и произвел у него домашний обыск. Все комоды у него были раскрыты, развернуты были даже все одежды папы, как и его служителя, чтобы исследовать, не спрятано ли что-нибудь в них. Затем такой же обыск произведен был и у секретаря папы. У него отняли перо и чернила, а также и все книги, даже бревиарий и служебник. Все это было отправлено в Геную, где французские полицейские чиновники произвели тщательный осмотр всего. Папе позволено было читать лишь «Монитер», – совсем неприятную для него газету, так как там он мог читать лишь о выходках императора против церкви. Самые близкие его служители, и между прочим его престарелый цирюльник, были отправлены в Фенестреллы, и при этом отобраны были даже те золотые вещи, которые были поднесены папе некоторыми благочестивыми католиками. На содержание его с этого времени отпускалось всего лишь от 1.200 до 1.500 франков ежемесячно, и кареты, которые предоставлялись ему в распоряжение, были отправлены в Турин. Даже рыбачий перстень (annulus piscatorius, золотая папская печать) был отобран у него, чтобы он не мог пользоваться им для запечатывания бумаг. Император потребовал этот перстень к себе, и получил его, но сломанным (как он обыкновенно ломается при смерти всякого папы).

Желая оправдать свои действия, Наполеон приказал издать несколько сочинений, составленных во враждебном папству духе. Одно из них вышло под заглавием: «Опыт о светской власти пап, о злоупотреблениях, которые они делали из своего служения, и о войнах, которые они объявляли государям, особенно тем, которые имели господство в Италии». Императорскому библиотекарю Барбье уже с января 1810 года поручено было собрать примеры, доказывающие, что папы подвергались запрещению или даже низложению со стороны императоров. В свою триумфальную колесницу император велел впречь даже богословскую науку, чтобы только сломить ненавистное ему папство. Наполеон был тогда твердо убежден, что все «поповство"(la prêtraille) в заговоре против него и он метался направо и налево. Служители церкви один за другим были «устраняемы», от кардинала до простых деревенских священников, и даже женщины, которые были известны своим благочестием и церковною настроенностью, были заключаемы в государственную тюрьму. Но доселе церковной политике императора все еще недоставало необходимого ореола законности. Такой ореол он решил придать ей чрез созвание французского национального церковного собора.

Уже в 1809 году Наполеон созывал богословскую комиссию и предлагал ей различные вопросы, касавшиеся частью всего вообще христианства, частью церкви во Франции, и между прочим – вопроса о созыве собора. Единственным мужественным человеком в этой комиссии оказался аббат Эмери. При общей запуганности и раболепном ничтожестве он один отстаивал права папского престола и вступил в спор с самим Наполеоном. На аудиенции у императора 16 марта 1811 года он с большою смелостью напомнил императору, что даже в императорском катихизисе написано: «Папа есть видимый глава церкви», во введении к галликанским положениям от 1682 года прямо говорится, что примат св. Петра предписывается Самим Христом, и что христиане должны оказывать повиновение папе. Мужество аббата видимо произвело впечатление на императора, который не разгневался на него. Он вступил с аббатом в рассуждение и заметил, между прочим, что не оспаривает духовного главенства и авторитета папы, насколько последний имеет его от Христа. «Но ведь, – сказал он, – не Христос дал ему светскую власть. Это сделал Карл Великий. Я преемник Карла Великаго, и опять отнимаю ее у папы, потому что он не умеет пользоваться ею и потому что она только мешает ему исполнять свое духовное и церковное служение». Когда аббат сослался на Боссюета, который прямо заявляет, что папа должен пользоваться полною свободою, чтобы иметь возможность осуществлять свое церковное полномочие, то Наполеон обратил его внимание на то, что теперь другие времена. Во времена Боссюета Европа имела многих властелинов: теперь она имеет одного, и если все другие государи преклоняются пред этим одним, то почему и папа не должен сделать того же? Аббат, однако, не сдавался, а ответил ему так, что император замолчал. Все придворные до крайности удивлялись такому мужеству, и некоторые из епископов были достаточно бесхарактерны и бестактны, что стали даже извиняться перед императором за смелость аббата; но Наполеон заметил, что Эмери говорил как человек понимающий. Когда чрез несколько дней после того кардинал Феш вздумал изложить пред своим царственным племянником некоторые богословские соображения, то получил резкий ответ: «Да молчите же вы! Вы невежа. Где учились вы богословию? Я должен поговорить об этом с г. Эмери: он понимает тут кое-что». К несчастью для французской церкви, дни аббата Эмери были исчислены. Бедствия церкви подорвали в нем жизненные силы, и когда он услышал, что император серьезно думает привести в исполнение свой план о соборе, то у него разорвалось сердце, и он умер 28 апреля 1811 года.

«Чтобы предупредить состояние, которое в одинаковой степени противоречит религии, началам галликанской церкви и интересам государства, – так говорилось в приглашении к церковному собору, – император решил созвать всех епископов Франции и Италии на синод в соборе Богоматери 9 июня сего года». Когда уже издано было это приглашение, он отправил трех из своих верных епископов в Савону, чтобы завязать новые переговоры с папой, в надежде, что имеющийся в виду собор устрашит его. Наполеон предлагал ему на выбор: или пребывание в Риме, в случае если он принесет ту же самую присягу, какую приносили французские епископы вследствие конкордата, или пребывание в Авиньоне, в случае если он признает четыре галликанских положения. 9 мая 1811 года епископы прибыли в Савону, и на следующий день были приняты Пием. В переговорах, которые они вели между собою, папа обнаружил большую твердость, но и не меньшую предупредительность. Он ничего не хотел делать против декларации от 1682 года; но не хотел также отменять и той буллы отлучения, которую произнес над нею Александр VIII накануне своей смерти. Касательно канонического утверждения французских епископов он также, быть может, не прочь был пойти на соглашение, если бы только правительство не стало принимать столь жестоких мер против церкви. Епископы ничего не могли добиться от него; но тогда префект опять взял это дело в свои руки. Он прибегал то к угрозам, то к увещаниям, и даже прилагал все средства (говорят, даже медицинские), чтобы сломить упорство старика. Продолжительное напряжение привело Пия в лихорадочное состояние: он не мог спать по ночам и был до крайности бледен. Доведенный до крайнего измождения, он уступил и согласился – в течение ближайших шести месяцев дать каноническое утверждение назначенным от императора епископам, причем если по прошествии этого времени он, по каким-либо основаниям, не исполнит своего обещания, то право совершить каноническое посвящение предоставлял митрополиту или старейшему епископу церковной провинции. В содержащем это согласие документе было прибавлено, что означенные уступки сделаны в той надежде, что папский престол скоро опять получит свою свободу и независимость. Документ этот, однако, не был подписан, потому что не должен был иметь значение трактата, а только простого выражения папской воли. Добившись от папы этих уступок, епископы тотчас уехали; но едва они оставили Савону, как папа раскаялся в своей уступчивости. Он хотел воротить епископов и исправить те пункты, по которым состоялось соглашение. Но было уже поздно. Когда ему сказали об этом, то он впал в граничащее с помешательством состояние.

В то время как злополучный папа сносил эти телесные и духовные пытки, в Париже 17 июня 1811 года открылся церковный собор. Епископ тройский вначале произнес речь, в которой старался воздать должное императору и папе. Между тем уже все так привыкли слышать постоянные похвалы императору, что в данном случае эти похвалы пройдены были почти незамеченными; напротив, с удивлением все слышали, как епископ выражал глубочайшее почтение к папе. Речь эту, прежде чем допустить ее, тщательно прочитал кардинал Феш и вычеркнул в ней многие места; но епископ тройский не обратил внимания на его цензуру. Затем и сам кардинал Феш предложил собранию, по примеру прежних соборов, принести присягу в послушании папе. Император пришел в страшный гнев, как по поводу содержания произнесенной при открытии речи, так и по поводу этой присяги, которая, однако, была совершенно необходима, чтобы собор сразу не получил схизматического оттенка. По обычаю, Наполеон прежде всего излил свою ярость на своего дядю-кардинала; затем приказал «Монитеру» и остальным журналам хранить глубочайшее молчание касательно всего этого, но не удовлетворился и этим. По его приказу в первом же заседании собора министры исповеданий Франции и Италии в мундирах явились в собрание, и первый из них прочел императорский декрет, которым Феш назначался президентом собора, – причем требовалось установление особого полицейского бюро, которое, как и на некоторых прежних соборах, должно было поддерживать порядок; наконец оба министра объявлялись самостоятельными членами собора. Собрание было до крайности поражено упомянутым требованием, особенно по поводу ненавистного названия «полицейского бюро»; но оно подчинилось желанию императора и избрало членов для этого бюро, название которого оно изменило во «внутреннюю администрацию», хотя император продолжал официально называть его по-прежнему. Затем французский министр исповеданий прочел собору императорское послание. Оно исполнено было сильнейших нападок на папу и его буллы, «которые составлены языком Григория VII и возмущают всех». В послании говорилось далее о «злокозненных планах» папы, которые, однако, не привели ни к чему, и наконец, закончилось угрозами. Его величество приказал сообщить собравшимся отцам, что он не потерпит, чтобы папа во Франции, при замещении свободных епископских кафедр, пользовался тем же влиянием, как и в Германии чрез посредство апостолических викариев. По его убеждению, англичане и другие народы справедливо утверждают, что католическая религия препятствует независимости правительства. Поэтому он хочет, «как император и король, как покровитель церкви и отец своих народов», чтобы епископы были утверждаемы как и до заключения конкордата, и чтобы никакая епископская кафедра не оставалась без замещения долее трех месяцев.

В виду многочисленного собрания служителей римской церкви это был крайне беззастенчивый язык, и он обозначал нарушение как конкордата, так и последних соглашений с папой; но собор ничего не мог поделать. Наполеон производил давление даже на образование отдельных комиссий; далее требовал, чтобы собрания не происходили публично, а также не печатались никакие отчеты без предварительного просмотра императора. Преобладающее большинство присутствующих прелатов раболепно преклонялось пред могучим гением Наполеона, хотя у всех епископов вообще было при этом на душе, как у «толпы пилигримов в пустыне, когда они вдруг услышат рыкание льва». Вся неуверенность и бесхарактерность собрания нашла себе красноречивейшее выражение в том, как держал себя президент его. Кардинал Феш попеременно изображал то дядю императора, то епископа римской церкви.

Первой задачей церковного собора было составить ответный адрес на императорское послание, и для этой цели составлена была особая комиссия. Когда она собралась в первый раз, то Дювуазен предложил ответ, который, как он говорил, «одобрен Наполеоном», причем мог бы прямо сказать: написан самим Наполеоном. Он сделал это так нетактично, и комиссия нашла его поступок столь возмутительным, что проект этот был сильно изменен, прежде чем доложили его всему собранию. Тут, однако, его встретили не с большой благосклонностью. Нареченный епископ мюнстерский, Каспар Максимилиан Дросте-Вишеринг сказал, что в проекте адреса он не находит самого существенного, именно просьбы о возвращении папе полнейшей свободы. Когда ему возразили, что данный момент неудобен для заявления такого желания, то епископ заявил: «именно теперь-то мы и должны последовать увещанию апостола: настой благовременно и безвременно; обличи, запрети» (2Тим. 4:2). Некоторые епископы предлагали сделать в адресе изменения, но когда узнал об этом Наполеон, то это опять возбудило его гнев. Он наперед хотел знать, в чем состоят эти изменения, и строго заявил, что иначе не приметь адреса; мало того, он приказал даже просившим об аудиенции епископам – отказать в этом. Напротив, он требовал, чтобы в течение следующих восьми дней собор высказался, как он думает по вопросу о каноническом поставлении епископов. Насколько он был раздражен, в этом вполне убедились некоторые епископы, которым он сказал: «Я хотел сделать вас церковными князьями. Ваше дело, если вы хотите снизойти до ранга педелей. Папа противится исполнению поставлений конкордата. Ну, так хорошо! В будущем у нас не будет никакого конкордата».

Главным вопросом на соборе действительно был вопрос о порядке канонического постановления епископов. Вопрос этот был чрезвычайно труден. Прежде всего, нужно было по этому вопросу так или иначе войти в сношение с папой. Но Наполеон не хотел этого. О последних переговорах и соглашении с папой было неизвестно членам собора. Поэтому они и понятия не имели о том, о чем знал Наполеон, именно, что папа тогда почти помешался с горя, вследствие сделанной им уступки. Император желал, чтобы собор, прежде всего, постановил соответствующее синодальное определение и затем уже отправил послание к папе. Назначен был особый комитет для обсуждения вопроса о каноническом поставлении; но комитет и со своей стороны просит позволения войти в сношение с папой. Поэтому поводу на долю Феша опять выпала обычная сцена с племянником. Когда он хотел высказать несколько слов в оправдание, то Наполеон раздраженно закричал ему: «Да молчите же вы о богословии! Если бы я учился только в течение шести месяцев, то более бы понимал в нем, чем вы». Позже он высказал угрозу «кассировать весь собор», – после чего назначение духовенства будет предоставлено префектам, даже соборных капитулов и епископов. Если митрополит воспротивится дать им каноническое постановление, то император закроет духовные школы, и религия не будет иметь больше учителей. В этот момент в груди кардинала Феша епископ вновь восторжествовал над дядей, и он смело сказал императору: «Если вы хотите иметь мучеников, то сделайте начало в своем собственном семействе. Я готов запечатлеть веру моей жизнью. Пока папа не даст на то своего согласия, я, архиепископ, не посвящу ни одного из моих суффраганов. Я пойду еще дальше. Если бы кто-нибудь из моих суффраганов осмелился совершить епископское посвящение в моей провинции, то я немедленно отлучу такого».

. Таким тоном не имел обыкновения говорить бывший интендант, и его слова, по-видимому, заставили Наполеона несколько заколебаться. В то же время из Савоны пришло известие, что лихорадочное возбуждение у папы уступило место тихой меланхолии, которая делает невероятной возможность достижения мирного соглашения. При таких обстоятельствах Наполеон несколько изменил свою тактику. Упомянутые выше посланные, ведшие переговоры в Савоне, получили приказ рассказать все то, что они доселе умалчивали о цели и результатах своего путешествия. Затем император велел позвать секретаря, и продиктовать ему документ, который должен послужить основой для всего делопроизводства на соборе. Там прежде всего значилось, что к папе должна быть отправлена депутация, чтобы войти в соглашение с ним по обсуждаемому вопросу, но затем собору сделано было предложение составить синодальное определение, содержащее в себе просьбу к императору возвесть последнее соглашение с папой в государственный закон и опять отправить к папе послание, «чтобы выразить ему благодарность за то, что он этою уступкою положил конец страданиям церкви».

Это был оборот, который можно бы назвать достойным великого полководца. Феш и Дювуазен, которые ничего не знали о последующем раскаянии папы касательно сделанных им уступок (потому что все это оставалось тайной), назвали предложение императора «вдохновением свыше», и их радость разделяли и остальные члены комитета. Но вскоре среди епископов вновь наступило раздумье, и комитет, выражая явное недоверие императору, отверг декрет императора. Тогда терпение его лопнуло. 10 июня состоялось еще общее собрание, не имевшее никакого значения, и на следующий же день последовало извещение, что собор закрыт. На второй день после того разыгрался обычный эпилог. Епископ тройский и двое других епископов, принадлежавших к оппозиции, схвачены были полицейскими агентами на своих постелях и отправлены в Венсенну. Там их ожидало строгое тюремное заключение.

Но вот прибыли новые известия от префекта Савоны. Папа, сообщал последний, чувствует себя лучше, и более представляется возможности на примирение с ним. Наполеон немедленно решил воспользоваться этим обстоятельством, и опять велел созвать отцов собора. Некоторые епископы, наиболее противившиеся планам императора, были, конечно, уже удалены из Парижа. Остальные епископы получили приказ остаться, и Наполеон уже беззастенчиво действовал на прелатов обещаниями и угрозами, что вообще ему и удавалось, хотя и не всегда. Так, он однажды настойчиво хотел склонить епископа Миоллиса, брата известного уже нам правителя в Риме на свою сторону. «Государь, – отвечал благочестивый епископ, – я не имею обыкновения принимать никакого важного решения, не испросив совета от Св. Духа: поэтому я прошу времени на размышление». Через четыре дня Наполеон, опять встретившись с Миоллисом, спросил его: «Ну, господин епископ, что же вам сказал Св. Дух»? – «Государь, – отвечал епископ, – как раз обратное тому, что сказано было мне вашим величеством14".

5 августа состоялось последнее заседание собора. Архиепископ турский прочел полный отчет о переговорах с папой и буквальное изложение тех пунктов, по которым состоялось соглашение. О рассуждении не могло быть и речи: собор должен был, безусловно, преклониться пред волею императора и ответить на его повеление покорным «да» и «аминь». Мори поспешил заявить, что всякое рассуждение было бы «бесполезно», потому что все согласны. Касательно какого же определения? – «Национальный собор – так было постановлено – имеет, в случаях нужды, право постановлять решения по вопросу о посвящении епископов». А что это за случаи нужды? «Если папа, – пояснялось далее, – воспротивится утвердить декрет, постановленный собором касательно посвящения епископов, то наступает случай нужды». Затем далее постановлялось, что в будущем император будет назначать епископов, а папа давать им каноническое посвящение. В случае если папа не даст такого посвящения в течение шести месяцев, то это может сделать архиепископ или старейший епископ провинции.

Пий, между тем, ничего не знал о парижском соборе. Поэтому он был до крайности удивлен, когда вдруг явилось к нему посольство от собора. Само собою понятно, что Наполеон сам назначил членов этого посольства, и, конечно, только самых преданных друзей императорского престола. Им дан был приказ добиваться полного и безусловного принятия декрета. Чтобы склонить Пия к уступчивости, императорское правительство в то же время отправило некоторых кардиналов в Савону, с наказом постараться рассеять все колебания папы. Несчастный папа, предаваемый и мучимый со всех сторон, уступил и подписал бреве, в котором выразил свое признание декрета. Он пожертвовал исключительным правом папского престола давать каноническое посвящение, что с его стороны было роковым шагом. Правда, уже и раньше до конкордата Франциска I (1515; архиепископы во Франции совершали каноническое поставление: но тогда самое назначение находилось в руках церкви, а не государства, как это было по конкордату с Наполеоном. Как только бреве было изготовлено, оно немедленно отправлено было с весьма любезным письмом к императору. Последний находился тогда в Флиссингене, всецело занятый предстоящей войной с Россией. Хотя папа согласился со всем, однако Наполеон был все еще недоволен. Он даже не хотел отвечать на это письмо, притворяясь, будто даже не получил его, и изыскивал новый повод к раздору со своим узником. Быть может. Наполеон был недоволен тем, что папа не хотел всецело и навсегда отказаться от своего верховного права над вечным городом. Всякая тень противодействия была невыносима для этого своенравного человека. Если бы Наполеон возвратился из Москвы победителем, то папа был бы низведен на степень придворного епископа и император сделался бы в собственном смысле калифом всего западного мира. Позже он и сам выдал эти свои мысли.

Однажды, находясь уже на острове св. Елены, он после обеда, вместе с сотоварищем своего изгнанничества, читал «Заиру» Вольтера и несколько сцен из «Эдипа», после чего зашел разговор о христианстве и церкви. «Что бы было тогда, – говорил он, – если бы я возвратился из Москвы победителем и триумфатором? – Тогда я, наконец, совершил бы полное отделение духовных дел от светских (и это столь невыгодно для его святейшества), так как смешение этих дел вносит в человеческое общество слишком много затруднений, и именно рукою того, кто призван быть источником согласия. Затем я поставил бы папу необычайно высоко: я окружил бы его роскошью и почетом до такой степени, что он не нуждался бы в светской власти. Я сделал бы его кумиром (un idole). Свою резиденцию он имел бы близ меня: Париж сделался бы главным городом христианского мира, и затем я управлял бы, наконец, миром как в политическом, так и в религиозном отношении. Это было бы новое средство крепче сплотить все союзные с империей государства и сохранить мир. Церковные собрания я созывал бы рядом с законодательными; мои соборы были бы представительством всего христианского мира, и папы были бы только их председателями. Я сам открывал бы и закрывал эти соборы, принимал бы и провозглашал их определения, как это делали Константин и Карл Великий. Это верховенство ускользнуло из рук императоров потому, что они совершили ошибку, предоставив папам жить слишком далеко от себя». Далее он говорил, что «он всегда находил желательным, чтобы религиозное руководство находилось в руках государя. Без такого руководства нельзя даже править; без него среди народа во всякий момент может быть нарушено спокойствие, нанесен ущерб его достоинству, его независимости». Такие речи отзываются отчасти французской философией того времени, отчасти крайним абсолютизмом Наполеон в то время находился на вершине своей славы, и при виде множества преклонявшихся пред ним государей у него вскружилась голова. Это был момент, когда он напоминал собою того царя Востока, который в безграничной гордости восклицал: «Это ли не величественный Вавилон, который построил я в дом царства, силою моего могущества, и во славу моего величия». (Дан. 4:27). Наказанием для Навуходоносора было его сумасшествие; но на долю Наполеона выпало самое чувствительное для избалованного победами полководца наказание, именно полное поражение.

Впрочем, в это время душу императора занимал не этот цезаро-папистический план; его всецело занимал поход в Россию. Но даже и на пути в Москву пред его душой опять предносилась мысль – владеть «обоими мечами». Опасаясь, как бы англичане (как носилась молва) не похитили и не освободили папу, Наполеон приказал под строжайшим надзором перевести его в возможной тайне поближе к Парижу – в Фонтенебло. И вот несчастного старика посадили в черную карету и, сняв с него все знаки папского достоинства, повезли в новое место заключения.

Вскоре во Францию пришло известие о несчастном исходе русского похода, и этот исход в церковных кружках истолковывался, как суд Божий. Когда Пий VII произнес над императором отлучение, то Наполеон писал Евгению: «Разве папа не знает, что времена изменились? Неужели он думает, что отлучения могут приводить к тому, что у моих солдат будет вываливаться оружие из рук»? – «Господь Бог, – так пишет кардинал Пакка, – в действительности совершил так». Сам Наполеон впоследствии писал, что «солдаты не в состоянии были держать в руках оружие; оно вываливалось даже из рук храбрейших». Как он, так и многие набожные католики, видели в ужасных поражениях Наполеона на снежных равнинах России исполнение пророческого слова псалма: «Огонь и град, снег и туман, бурный ветер исполняют слово Его» (Пс. 148:8). 18 декабря 1812 года Наполеон в полночь возвратился в Тюльерийский дворец, и как раненый лев метался, не зная, что делать. Он понимал, что при этих печальных обстоятельствах действительное или даже кажущееся примирение с папой было бы для него весьма полезно, как в вицу католиков во Франции, так и в Германии; но теперь было трудно опять сойтись с папой. Он не ответил на собственноручное его письмо, и с того времени неоднократно позволял себе открытые выходки против главы церкви. Тем не менее, воспользовавшись случаем поздравить папу с новым годом, он 29 декабря написал к нему письмо. В нем он выражает свою радость дошедшему до него известию, что состояние здоровья папы теперь лучше, и уверяет его в своей дружбе; не смотря на все, что произошло между ними. «Быть может нам удастся достигнуть столь желанной цели – положить конец всем недоразумениям между государством и церковью. Со своей стороны я совершенно готов; все будет зависеть от вашего святейшества». Любезность достигла своего, и на это письмо последовал ответ с выражением желания начать новые переговоры, для чего из кардиналов была составлена особая комиссия.

Можно бы думать, что теперь Наполеон пойдет на всякие уступки. Но это было не так. Подобно тому, как купец из страха пред мнением света, находясь на краю банкротства, продолжает обнаруживать расточительную роскошь, так и Наполеон в критический момент своего положения еще более повысил свои требования. «Папа должен, как и его преемники, пред возведением на папский престол, клясться, что он ничего не будет делать или признавать такого, что противоречит галликанским положениям, и папе в будущем будет принадлежать право назначать лить одну третью часть членов коллегии кардиналов. Касательно замещения епископий должно остаться в силе последнее соглашение. Папа должен выразить свое недовольство и осуждение образу действий тех кардиналов, которые не присутствовали при венчании императора, после чего император дарует им амнистию. Этой амнистии должны быть лишены только ди-Пиетро и Пакка. Папа отселе должен жить в Париже, получая ежегодно 2.000.000 франков». Такое предложение опять повергло папу в величайшую тревогу и сердечную тоску. Он не мог спать и пришел в такое состояние, что Дювуазен даже сомневался, можно ли продолжать с ним переговоры. Когда Наполеон услышал об этом, то решил лично взяться за дело 18 января он был на охоте в окрестностях Фонтенебло, откуда вдруг в почтовом возке приказал везти себя в замок. Вечером, когда папа сидел к кругу кардиналов и епископов и, «к утомлению слушателей, хотя и к удовольствию рассказчика», в сотый раз передавал рассказы о событиях своей жизни, неожиданно вошел Наполеон. Все присутствующие поспешно отступили, а Наполеон прямо прошел к папе, обнял и поцеловал его. В этот вечер не было никакого разговора о делах, но Наполеон всячески старался показать свою сердечность и дружелюбие. Папа был весьма обрадован этим посещением, и с чисто детским восторгом рассказывал потом своим служителям, как император обнимал и целовал его.

В следующие дни между императором и папой происходили переговоры, о которых хотя и рассказывались и печатались всевозможные анекдоты, но в точности никто не знал ничего достоверного. Шатобриан, в своем сочинении «Бонапарт и Бурбоны », рассказывает, что, во время этих переговоров дело доходило даже до того, что Наполеон, раздраженный упорством папы, рвал его за волосы и наносил ему всевозможные оскорбления. В виду вспыльчивости и невыдержанности Наполеона, в этом нет ничего невероятного, но сам папа всегда отрицал это; единственно, на что он жаловался, это то, что Наполеон обращался с ним как с невеждой в церковных делах. Тем не менее, Наполеон значительно понизил свои требования. В конкордате, который, наконец, после долгого сопротивления и с трепещущим сердцем подписал папа, не говорится ни о галликанских вольностях, ни о вмешательстве государства в выборы кардиналов. Не принуждали папу согласиться и на то, чтобы иметь свою резиденцию в Париже; сделаны были также важные уступки и в отношении назначения отдельных епископов вблизи Рима и во Франции, хотя, в общем подтверждены были состоявшиеся раньше соглашения. Несмотря на все эти уступки, папа сильно колебался, когда дело дошло до подписи конкордата. Прежде чем подписать, именно 25 января вечером, он обвел глазами всех окружающих его; но большинство опустили глаза, или пожали плечами, в знак того, что ничего не остается, как уступить. Как только конкордат был подписан, издан был приказ возвратить удаленных кардиналов и находившихся в заключении освободить.

По случаю заключения конкордата во всех церквах совершено было Те Deum и о состоявшемся соглашении было объявлено правительственным чинам в Милане и Риме. Император оставался в Фонтенебло еще в течение трех дней; затем опять возвратился в Париж, чтобы устроить новый большой поход. Но когда с удалением деспота кардиналы свободно пообсудили конкордат, то пришли от него в ужас и убедили папу, что он, так или иначе должен отречься от этого конкордата, и бедный Пий VII должен был согласиться на это. В этом духе составлена была особая записка, которая 24 марта и отправлена была императору. Папа признается в ней, что во время подписи конкордата он был мучим угрызениями совести и раскаянием, так что не имел ни спокойствия, ни мира вследствие причиненного им соблазна церкви; поэтому как некогда Пасхалий II отменил сделанные им императору Генриху уступки, так и он теперь отменяет свои. Наполеон, получив эту записку, пришел в необычайную ярость и, показывая ее государственному совету, воскликнул: «Дело никогда, видимо, не придет в порядок, пока я не сорву головы некоторым из этих попов»; но когда один из членов государственного совета предложил ему провозгласить себя главою французской церкви, он отвечал: «Нет, это значило бы бить стекла». Он пошел другим путем. На следующий день он писал министру исповеданий: «Вы должны касательно папского послания от 24 марта соблюдать строжайшую тайну, так чтобы я, смотря по обстоятельствам, мог сказать, что я получил его, или что я не получил его». Епископы, «ввиду страстной недели и их служебных обязанностей», были отправлены по домам, а конкордат фонтенеблский, несмотря на отречение папы, был провозглашен государственным законом. Епископам предложено было подписать адрес, проект которого составил сам Наполеон. В нем конкордат «называется вдохновением Св. Духа, с помощью которого должны закончиться страдания церкви». Все дело император взял в свои руки и вел его так, как будто он единственно только этим и был занят, хотя в это время он был занят собиранием войск для нового могучего похода. Папа продолжал томиться в плену; но такое состояние начинало сильно тяготить всех и даже преданный Наполеону епископ Дювуазеп, будучи на смертном одре, писал Наполеону: «Настоятельнейше прошу я вас – освободите папу. Его пленение омрачает последние дни моей жизни. Уже неоднократно я имел честь говорить вам, в какой степени это пленение огорчает весь христианский мир, и какие бедствия могут выйти из продолжения его. Я думаю, возвращение святого отца в Рим необходимо для благополучия вашего величества». После смерти епископа Наполеон приказал воздвигнуть ему памятник в Нантском соборе; но последнего желания своего умирающего слуги все-таки он но исполнил. Когда битва при Дрездене оказалась счастливой для него, он вновь начал мечтать о победах. Но звезда его счастья померкла. Тогда смирился и его дух и он, будучи окружен со всех сторон врагами, просил священников, чтобы они молились за отечество, армию и императора. Что молитвы со стороны духовенства возносились повсюду, в этом нельзя сомневаться; но разрыв между императором и папой оставался неисцеленным. Уже 9 мая 1813 года папа объявил всех новопоставленных епископов незаконными, навязанными пастырями, и их должностные действия недействительными. Новая попытка со стороны императора сблизиться с папой не привела ни к чему, потому что кардиналы не верили искренности императора. Тогда произошло нечто неожиданное. 22 января 1814 года из Парижа прибыли две пустых дорожных кареты и остановились у дворцового замка, и полковник Лагорс, игравший не малую роль в переговорах между Наполеоном и папой, сообщил кардиналам важную новость, именно, что ему дан приказ на следующий день сопровождать папу в Рим. Кардиналы сначала не поверили ему: но впоследствии убедились, что папе действительно дано было позволение отправиться в путь. Они посоветовали ему попросить себе, в качестве спутников, двух или трех кардиналов, но в этом ему было отказано. 23 января папа простился с кардиналами и отправился в Рим после плена, продолжавшегося четыре с половиною года. Вскоре за тем и кардиналы получили приказ к отъезду, и Консальви вновь назначен был государственным секретарем папы.