Печальное состояние Англиканской церкви в конце ХVIII –го века: методизм и кальвинизм. – Начало независимости Американской церкви. – Новые епископии в колониях. Первые тридцать лет XIX века: преобладающее влияние еваигеликалов. – Либеральная партия и ее нападение нацерковь. – Англиканская церковь поле мертвых костей.

I

Едва забрезжилось утро 4-го марта 1791 года, громадные толпы народа спешили по направлению к храму в лондонской улице «Городская дорога». В храме шло отпевание. Посредине церкви безмолвно лежал человек, шестьдесят пять лет потрясавший своим словом сердца народа. Окостеневшие руки и теперь еще сжимали любимую им вечную книгу и носовой платок, но Библия оставалась закрытой и белый платок не утирал уже, как прежде, навеки сомкнувшихся глаз. Когда наступила минута произнести последние слова погребального чина: «Поелику всемогущему Богу угодно было призвать к себе душу нашего возлюбленного брата», – голос Ричардсона задрожал и он произнес вместо «брата» – «отца».

Семьдесят лет тому назад этот «отец», а тогда 17-ти летний юноша Джон Веслэй, поступил в Оксфорд. Наделенный от природы нежным и любящим сердцем, он скоро собрал около себя кружок молодых людей. Их объединяло строгое благочестие: они постились в среду и пяток, приобщались каждое воскресенье, и среди недели навещали больных и бедных. Над ними шутили и смеялись, называли «энтузиастами», «сакраментарианами», «святым клубом», чаще же всего «методистами»; но едва ли кто думал, что этому «святому клубу» суждено было произвести целый переворот в религиозной жизни страны.

В 1735 году «отец» этого клуба Джон Веслэй, вместе с братом своим Чарльзом отправился в одну из колоний на миссионерскую деятельность, но не имел успеха.

Через три года корабль нес его в Америку, и здесь случайно он сталкивается с моравианским проповедником Петром Белером, который своей беседой пробуждает в нем горькое сознание, что «он никогда не был христианином». Моравианизм увлекает его только на время, хотя его учение об «обращении» и «личной вере», оставляет навсегда глубокий след в его душе. Зажженный огонь не мог потухнуть в душе Веслэя, и 2-го мая 1739 года он произнес свою первую проповедь, под открытым небом вблизи Бристоля, на текст: «Дух Господень на мне», в присутствии трех тысяч народа. Его слушатели поражены были силой евангельской любви проповедника и многие падали в истерических рыданиях на землю. С этого момента религиозная история стала часто сопровождать проповедь Веслэя.

Число его приверженцев росло необычайно быстро, но его деятельность не встречала сочувствия в духовенстве. Последнее закрыло для него свои храмы. Веслэй не смутился этим и не остановился на полдороге: «Если епископы окажут мне помощь и поддержку, думал он, дело пойдет успешнее; если же нет, то я буду действовать и без них». Содействия не оказалось, и Веслэй без разрешения епископа заложил в 1839 году основание своего первого проповеднического дома в Брифоле, на улице «Лошадиная ярмарка». Подобные дома начали скоро появляться и в других местах. Сначала в них проповедывали сочувствовавшие Веслэю англиканские священники, а затем были допущены и миряне. Скоро дома превратились в храмы, и Веслэй дозволил мирянам самим совершать в них богослужение.

Веслэй был противником отделения от церкви. «Я содержу все учение англиканской церкви; я люблю ее литургию; я одобряю план ее дисциплины; я не осмеливаюсь отделиться от церкви, потому что считаю это отделение грехом», – проповедовал он за три года своей смерти. К сожалению, он не был глубоким богословом, и отличался своеобразными представлениями о церкви. Здесь-то и крылась причина приближавшегося раскола. Для Веслэя благодатные дары епископства и священства казались одинаковыми по своей силе, внешняя организация церкви с ее иерархическими ступенями вещью второстепенной. Раз являлась необходимость живого христианского учения, требовались проводники последнего, вопрос о иерархических разделениях отступал для него на второй план. Выходя из этого принципа, он посвятил и назначил двух суперинтендентов – (или что то же, епископов) для своих приверженцев в Америке в 1784 году и трех (1787) послал на проповедь в Шотландию. В подобных действиях он не видел схизмы, но она уже была положена и разрасталась. Оторвавшиеся от берега последователи Веслэя, продолжали плыть по течению, и мало-помалу удаляться от церкви не только в организации, но и в учении. Сам Веслэй сводил свою проповедь к двум пунктам: к учению о новом рождении и христианском совершенствовании. Но в том и другом случае он был верен учению своей церкви. Его приверженцы пошли далее: для них новое рождение – не было возрождением в крещении, а самостоятельным началом духовной жизни, ставившим человека в правильные отношения к Богу. Чем далее текло время, тем нагляднее и яснее становилась разница между учением методизма и догматами церкви. Напрасно Веслэй предостерегал своих друзей от кальвинизма: волна хлынула слишком сильно и разбила его усилия.

Веслэйянцы скоро сделались могущественной и обширной сектой. Требовалась определенная организация и Веслэй показал здесь силу и таланты своих организаторских способностей. Он разделил свою паству на «округа», назначил над ними «суперинтендентов, и сам сделался ни чем иным как папой. Умирая, он завещал своим приверженцам твердо держаться вместе, но сбившиеся с пути не могли уже идти одной дорогой, и побрели разными тропами. В момент смерти Веслэя было 313 методистских проповедников в Великобритании и не менее 76 тысяч народа примкнуло к начавшемуся движению.

Раскол среди самих методистов произвел ближайший друг Веслэя Витфильд, увлекшийся кальвинизмом.

Витфильд родился в 1714 году в Глостере, в гостинице «Колокол», которую содержал его отец. «Карманный воришка» в детстве, Витфильд скоро обнаружил свои способности в школе, принимая участие в разыгрывании драматических пьес, где выступал всегда в женских ролях.

Не надеясь, вследствие своей бедности, поступить в университет, он просил свою мать взять его из школы, и пятнадцати лет от роду сделался деятельным помощником своей матери в хозяйстве: убирал комнаты, мыл посуду и полы в гостинице, и только в свободные минуты делил свой досуг с книгой. Случай однако помог ему выйти из этого положения: благодаря помощи своих друзей, он проник в Оксфорд, и здесь тотчас же примкнул к кружку Веслэя. Благодаря своим выдающимся дарованиям, он быстро выдвинулся вперед, и обратил на себя внимание епископа глостерского Бенсона, посвятившего его в диакона в возрасте 21 года. Витфильд от природы наделен был дарами выдающегося оратора: его благородная осанка, в высшей степени, подвижной голос, передававший все оттенки душевных движений, необычайная находчивость в словах и, богатство языка, природный инстинкт актера, при этом полное проникновение любовью к Богу, энтузиазм и воодушевление действовали неотразимо на его слушателей. Во время его проповедей под открытым небом десять – двадцать тысяч народа слушали его, затаив дыхание, и он распоряжался их волей с той же легкостью, с какой старший Питт управлял парламентом. Даже самые циничные люди не могли противодействовать и бороться с производимым им обаянием. Силой своего воздействия на других он напоминает пустынника Петра Амьенского и подобно ему проповедовал поход против мира, плоти и дьявола. Но его познания были не широки, его логическая сила суждения была сравнительно слабой и многие суждения крайними и ошибочными178. Самые обстоятельства жизни, может быть, способствовали его вере в кальвинистическое учение о безусловном предопределении. Оглядываясь назад и вспоминая свою раннюю жизнь, он не находил в ней ничего отрадного, и считал себя жертвой осуждения, если бы «Всемогущий не сохранил его Своей благодатию». Он говорил о себе, что «Бог любил его вечною любовью, и предназначил его уже от утробы матери к тому делу, к которому Он призвал его впоследствии»179. Отсюда учение о безусловном предопределении стало нитью всех его проповедей. Неудивительно, что между ним – приверженцем кальвинизма, и Веслэем – горячим противником последнего – возникло скоро несогласие и разделение. В 1841 году различие в их мнениях было так велико: что они не могли идти вместе и методизм распался на две партии, из коих одна подпала руководству Веслэя, а другая – Витфильда. Покровительницей и помощницей Витфильда была графиня Селина Гантиндонская, «знаменитая и избранная леди». Несомненно, женщина благородного характера и ревностная в исполнении заповеди любви к ближнему, графиня Гантиндонская имела слабые знания в догматике. Она строила множество церквей во всех частях Англии, и первоначально назначила в них англиканских священников, а когда последние стали отказываться, предоставила свои храмы в распоряжение мирян. Отсюда все, прямо или косвенно связанное с ней, стало называться ее именем, а проповедники в ее храмах получили прозвище «проповедников в союзе лэди Гантиндонской». В 1768 году она основала «Диссидентскую академию», студенты которой содержались на ее счет, и подготовлялись к занятию мест проповедников в ее церквах180. Поклонница Витфильда, она стала отчаянной кальвинисткой и рассадницей кальвинизма в Англии.

В 1770 году умер в Америке Витфильд. Посеянный им кальвинизм быстро разросся в Англии, и нашел благоприятную почву в Валлисе.

Чем же объясняется такой быстрый рост методизма и кальвинизма? Что делала англиканскаяцерковьпри виде отпадающих от нее масс народа?

Методизм для англиканской церкви в известном отношении был той же самой задачей, которую так неумело решил папа Александр VI в деле Саванарролы или Лев X в деле Мартина Лютера. Для того чтобы это движение не нарушило мира церкви, не создало в ней разделения, необходима была особенная мудрость и осмотрительность со стороны правителей церкви, и сравнительно высокий уровень религиозной жизни и знаний в народе. Последнее условие в свою очередь стояло в полной зависимости от той или иной деятельности англиканского духовенства, от его усилий и желания научить народ основным истинам своей церкви, и этим путем предохранить свои паствы от впадения в крайности и увлечений проповедью «прелазящих отъинуду». Посмотрим: удовлетворяла лицерковьэтим условиям?

II

С самого начала реформации в Англии не переставали существовать три партии в церкви: так называемые: высокая, широкая и низкаяцерковь. К концу XVIII столетия первая партия, защищавшая и хранившая всегда католические принципы, почти вымерла, вторая была сравнительно многочисленной, но третья едва ли не господствующей. Само собой понятно, что при свободе мнений и взглядов, господствовавших равно как в духовенстве, так и народе, трудно было ожидать однообразия в церковной практике, богослужении и дисциплине. Так как возобладавшая низкоцерковническая партия была прямым порождением пуританства, то для нас становится понятным то общее отрицательное отношение к внешним выражениям благочестия и богослужебным формам, какое мы видим в конце XVIII века. Прежде всего, храмы оставались в полном пренебрежении и церковная архитектура в самом первобытном состоянии. «Этой апатии, говорит один писатель, мы обязаны многим; люди заботились лишь о том, чтобы здания не упали на землю; но если бы они сделали что-нибудь больше, то, вероятно, сделали бы еще хуже»181. Благодаря этому равнодушию, большинство приходских церквей, которые так приветливо смотрят теперь, никогда не ремонтировались и не чистились: стекла не протирались, и на наружных карнизах стен спокойно росли грибы и репейник. «От чего не чистятся и не моются скамьи в церкви?» Спросил один посетитель жену одного из шотландских священников. «Чистить и мыть! Мой муж счел бы это явным папством!», – отвечала последняя. Можно думать, что народ разделял подобные же взгляды.

Вошедшие в употребление с XVII века скамьи в церквях устраивались в виде глубоких ящиков и были очень удобны для сна и дремоты во время плохой проповеди182. Так как народонаселение быстро увеличивалось, а новых храмов никто не строил, то скамьи сделались предметом торговли. Бедняки вытеснены были из храмов и оставались без богослужения. Крещальные купели находились в полном пренебрежении. Так в 1779 году, когда в, Вестминстерском аббатстве потребовалось место для нового памятника, купель была отодвинута, а за тем спокойно вынесена была в смежное помещение, где и лежала вверх дном. Престолы почти никогда не украшались, две зажженные свечи на них были редкостью; жертвенники скрылись из употребления, распятие и кресты считались подражанием папству, и люди, имевшие их в своих церквах, подозревались «в прикосновенности к костелу». Церковные колокола часто продавались с целью покрыть храмовые расходы. Если вешались новые, то вместо освящения, торжество сопровождалось пьянством: колокол взвертывался и наполнялся вином, откуда все желающие черпали и пили, иногда до смерти. Надгробные памятники украшались самыми нелепыми епитафиями183.

Ежедневное богослужение совершалось в немногих церквях, и даже самая мысль о необходимости ежедневного богослужения почти вымерла у народа. Только наиболее благочестивые священники служили по средам и пятницам. Дни, посвященные воспоминаниям святых, были забыты. Пятидесятница и Вознесение праздновались только в городах! При самом совершении богослужения не было однообразия в церквах. Предписанные «книгой обществ. молитв»правила не соблюдались. Священники часто совершали службу, не облачаясь в одежды; народ почти все время сидел «подобно зрителям в театрах»184. Обращение к востоку во время чтения символа веры считалось папским или языческим суеверием Молитвы, положенные в «книге общ. молитв», часто совершенно опускались или сокращались по усмотрению служившего. «Божественная служба, – говорит один писатель, – так обрезалась, что казалось, народ получал от священника лишь десятину за те десятины, которые священник получал от него»185. Символ св. Афанасия особенно не пользовался расположением низко-церковников, и так как чтение этого символа Георгом III запрещено было в королевской церкви, то епископы не могли заставить читать его в установленные церковью дни. Евхаристия совершалась раз в месяц, а во многих церквах только четырежды в год, и число причастников было самое незначительное. В 1800 году епископ Томлин посетил собор св. Павла в первый день Пасхи и в «обширном и знаменитом соборе было не более 6 причастников».

Обычай приступать к причащению коленопреклоненными скрылся. Смешение воды с вином во время Евхаристии наблюдалось в немногих церквах, да и то случайно. Каждение, совершавшееся в первой половине XVIII века, исчезло в конце. Достаточно было самого ничтожного предлога, чтобы вывести его из употребления. Пребендарий Илийского собора (1779 г.) Фома Гренин «возражал против каждения под тем предлогом, что последнее причиняло ему головную боль»186, и этого было достаточно.

Проповедничество упало повсюду. Саусэй говорит, что «дурные проповеди содействовали ослаблению Англиканской церкви»; Александр Нокс жаловался, что «духовенство потеряло искусство проповедовать»; Смит называл англиканскую проповедь «скучной и полной общих мест морали»187.

Если таково было положение англиканской церкви и деятельность ее представителей, то успех методизма становится вполне понятным. Веслэй и Витфильд нашли себе подготовленную и зрелую ниву в народе, и с успехом посеяли семена и собрали богатую жатву.

Одним из важнейших событий в истории англиканской церкви в конце XVIII века было объединение англиканской и ирландской церквей. В течение последних шести лет XVIII века Ирландия находилась в открытом восстании. В июле месяце 1800 года достигнуто было лишь соглашение и составленный акт унии объявлял, что церкви Англии и Ирландии, как учрежденные законом должны быть объединены в одну и называться «объединенной церковью Англии и Ирландии».

В конце XVIII-го же столетия англиканскаяцерковьпринуждена была признать независимость американской церкви, считавшейся доселе епархией лондонского диоцеза. В 1775 году вспыхнула гражданская война Америки за свою независимость, а в 1787 году были посвящены архиепископом кентербюрийским два епископа для Америки, и с этого года американскаяцерковьстала сама поставлять себе епископов, оставаясь в то же время в общении с англиканской. При печальном внутреннем состоянии англиканская церковь не могла претендовать на свое широкое распространение за пределами Англии. В 1787 году была основана епископия в колонии новой Шотландии и в 1793 году в Квебэке. Этими двумя епархиями и ограничивается рост ее епископата в колониях.

Когда загорелась заря XIX века, англиканскаяцерковьпокоилась мирным сном. Потребовалось еще тридцать лет, чтобы пробудить ее от апатии и призвать к деятельности. Только когда народилась могучая школа англокатоликов, она проснулась и показала такую энергию и силу, которые мы напрасно будем искать в истории предшествующих веков, если примем во внимание, что деятельность англиканской церкви в нашем столетии была свободной и истекала из сознания давно забытых ею истин.

III

Заря XIX века запылала кровавыми войнами в Европе. Войска Наполеона шли победоносным маршем и грозили благостоянию Англии. Приближавшаяся опасность заставила народы искать средств к самозащите, и целых пятнадцать лет нового века народный ум Англии был всецело занят войной с Францией и французской революцией. Когда победоносные войска Александра, наконец вступили в Париж и обеспечили мир Европы, внимание Англии начинает сосредоточиваться на новом положении вещей, следовавшем за этим миром. Еще когда Франция переживала все ужасы революционных переворотов, так легко потрясавших вековые учреждения страны, лучшие умы Англии, зная, что идеи соседней революции зародились на их родной почве188, стали опасаться их влияния на Англию. Чтобы уберечь народ от увлечений шарлатанской проповедью равенства, рабства и свободы, требовалось такого сорта национальное учреждение, которое в состоянии было бы противодействовать этой проповеди и дать народу твердые принципы. Таким учреждением была толькоцерковь, и взор Англии начинает обращаться к ней. А раз к церкви предъявлены были подобные запросы, она естественно должна была почувствовать сильный толчок к пробуждению.

Пробуждение началось среди людей, которых называли обычно «евангеликалами». Начало евангеликальской партии, сделавшейся господствующей в первые тридцать лет XIX века, относится к половине XVIII столетия. Около этого времени существовал небольшой кружок священников, рассеянный по разным углам страны. По большей части это были люди глубоко-религиозные, деятельные и трудолюбивые. Их нельзя было назвать методистами, но по своему приподнятому настроению духа, по своему образу действий и мыслей, они были сродны диссидентам. Сравнивая их с большинством прочего духовенства, народ прозвал их «серьезными»189.

В начале XIX столетия первые вожди евангеликализма сошли со сцены. В живых оставались немногие из их школы: Джон Ньютон, бывший первоначально торговцем рабами и человеком, по его собственному признанию, безнравственной жизни, а потом, благодаря спасению, от сильной бури на море, изменивший образ жизни и, сделавшийся, наконец, ревностным священником в 1764 году. Ричард Сесиль (1748–1810), более широко образованный и способный из своей партии человек «никогда не забывавший, что он священник», продолжал еще жить в Лондоне. Его сподвижник Фома Скотт (1747–1821), известный своими сочинениями «Сила истины» и «Комментарии на Библию». Последнее сочинение было лучшим из всей евангеликальской екзегетической литературы. Знаменитый кардинал Ньюман приписывает этим комментариям громадное влияние на его склад мыслей, и о самом Скотте выражается, как о человеке, которому он «был обязан своей душой»190.

Центром и местом процветания евангеликализма был Кембридж. В начале XIX столетия мы видим здесь: Мильнера, президента королевского колледжа, профессоров: Джоветта, Фариша. Рангэля и Чарльза Симона. Симон был передовым лицом из плеяды этих евангеликалов. Свое духовное возрождение он приписывал случайному обстоятельству, именно обязательному присутствию за евхаристией во время студенческих годов в «Королевском колледже» в Кембридже. Значительное влияние на него оказали два высокоцерковника: епископ Вильсон и некто Кэттльвель, так что и самого Симона считали более церковником, чем евангеликалом.

Он твердо держался одного правила: «сначала Библия, потом Книга обществ, молитв, и все другие книги и дела в подчинении им». В начале XIX века он занимал выдающееся положение в Кембридже. Неровный по своему характеру, нетерпеливый и страстный, гордый и увлекающийся, он был в тоже время ревностным деятелем на пользу своей церкви и своей энергией вызывал удивление в современниках и окружающих. Его влияние на духовенство было сильнее, чем кого-либо из епископов. Оно простиралось на отдаленные углы Англии, куда он умел посылать своих учеников, не смотря на господствовавшую систему патронатства.

Самих евангеликалов часто называли по его имени.

Не менее выпуклой среди евангеликалов была фигура Вильяма Вильберфорса (1759–1833). Наделенный от природы необычайной силой красноречия, Вильберфорс занял выдающееся положение в парламенте. На него смотрели здесь как на действительную силу, и в порывах поклонения ставили даже выше знаменитого министра Питта.

Богатство, третью часть которого он посвящал делам благотворительности, создало ему независимое положение. Он основал общество с целью борьбы против пороков и разврата, и приобрел уважение одинаково во всех классах общества. В 1789 году он первый заговорил против торговли рабами и требовал уничтожения этого постыдного занятия. По своим религиозным убеждениям он был горячим противником кальвинизма и защитником равноправности римских католиков. Его сочинение «Практический взгляд на господствующую систему христиан» оказывало сильное влияние и было выражением взглядов его партии. Таковы были главнейшие вожди евангеликальской партии. Их заслуги англиканской церкви не подлежат никакому сомнению. Благодаря их усилиям и энергии было основано в 1799 году церковно-миссионерское общество, взявшее на себя задачу распространения христианства среди язычников. Во главе основателей общества стояли упоминавшиеся нами: Скотт, Симон, Ньютон, Вильберфорс. Ранее учреждения этого общества, в Англии не было никаких правильно организованных попыток к распространению христианства.

В 1801 году открыто было религиозно-литературное общество с целью распространения среди народа евангелической литературы, а в 1804 году Библейское общество, поставившее себе задачей перевод Св. Писания на различные языки и наречия, и продажу своих изданий по возможно низкой цене.

Самая же главнейшая заслуга евангеликалов состояла в пробуждении совести английского народа, в разъяснении последнему всей низости занятия торговлей рабами. Уничтожив работорговлю в 1807 году, и, добившись эмансипации негров, в 1833 году евангеликалы достигли зенита своей славы, и их счастливая звезда начинает меркнуть и уступать свой путь людям нового, более сильного своей внутренней правдой направления.

С 1833 года влияние евангеликалов на народ падает и среди людей их партии история не видит более выдающихся и замечательных характеров и деятелей. Причины падения евангеликальской школы кроются в самом евангеликализме, в его внутренних противоречиях, в слабости и крайней неопределенности самой системы с ее логической стороны.

На самый первый и важный вопрос: что такоецерковь? евангеликалы отвечали неопределенно. Им казалось, что всякое общество, исповедующее Христа и проникнутое евангельской любовью – есть ужецерковь. Поэтому они относились благосклонно и даже были близки к диссидентам. Представление о церкви, как видимом обществе, обладающем учением апостолов, благодатными таинствами и непрерывной иерархией никогда не интересовало их и не составляло предмета их проповеди. В их глазах религия отождествлялась с личными отношениями человека к Богу. Этим личным отношениям и чувствам они отводили первое место и церковную организацию считали делом второстепенным. Англиканская церковь была для них одной из многих форм протестантизма, и ее начало они приурочивали ко времени реформации. Они уважали епископов, но не думали, что епископат есть что-нибудь существенное в церкви. Их мнения скорее были отрицательными, чем положительными. В церковных законах они подыскивали лишь то, что могло оправдать их взгляды, но они никогда не старались истолковывать эти законы непременно в свою пользу. Поэтому они не создали раскола в церкви, хотя и сочувствовали нонконформистам Они любили Книгу общ. молитв за ее библейский и возвышенный язык, но не обращали внимания на предписанные ею обряды и не выполняли ее указаний. Сосредоточив все свое внимание на проповеди, они мало заботились о молитве и таинствах. А так как проповедь раздавалась только в воскресенье, то от понедельника до субботы церкви оставались закрытыми, и народ без богослужения.

Слабая сторона нравственной системы евангеликализма стояла в зависимости от родословной евангеликалов, предками которых были пуритане. Евангеликалы не давали себе ясного отчета при определении дозволенного и запрещенного, путались и не могли установить нормальных отношений к миру с его благами и удовольствиями. Вильберфорс жил всегда «под непрерывно сияющим солнцем»191, и с точки зрения евангеликалов он не подлежал осуждению: они думали, что обильный стол, роскошная жизнь, приятные вечера и беседы – входят в область дозволенного. Но раз человек читал романы, танцевал, посещал концерты или театры – он был, по их понятиям, близок к духовной смерти и на дороге к аду.·

Захария Маколэй, отец знаменитого историка не одобрял литературных занятий своего сына. Елизавете Шарлотт казалось, что она совершает смертный грех, читая Шекспира192. Живопись и искусства трактовались как греховные развлечения. Подобное осуждение вещей самих в себе невинных и безразличных, хотя и не прямо, вело к греху: дети евангеликалов, слыша в школе, осуждаемые их родителями вещи не так дурны на самом деле, вынуждены были многое скрывать от своих отцов, избегая лишних сцен и неприятностей193.

Как только евангеликализм сделался популярным в стране, в его среду начали вступать недостойные люди, способствовавшие падению самой школы. Они свели всю систему к случайному посещению церкви, поддержке религиозных обществ деньгами, редкому чтению немногих молитв, оставляя в стороне всю церковно-религиозную дисциплину.

Потеря ясного представления об историческом христианстве и пренебрежение к законам и дисциплине церкви повели к тому, что многие из евангеликалов сделались диссидентами и увлекли за собой своих слушателей. Плоды подобного ненормального положения вещей сказались скоро.

Прежде всего, при распостранившемся в обществе неуважении к религии, и пренебрежении к церкви и богослужению евангеликалами религиозный элемент в воспитании как в низших, так особенно в средних школах сделался слабым. «Кажется едва вероятным, говорил историк Итонского колледжа, чтобы когда-либо существовало совершенное отсутствие религиозного обучения в величайших школах христианской Англии, и, тем не менее, из всех отчетов видно, что дело обстояло в Итоне именно так, пятьдесят лет тому назад»194.Церковьпри школе была в своем роде редкостью, как, например, в публичной школе в Рэгби. Не лучше обстояло дело и в Гарроу. Епископ Уордсворс, воспитывавшийся в этой школе, рассказывает, что он явился на конфирмацию совершенно неподготовленным. «Все, что спросил мой тутор – это только: знаю ли я катехизис? Ни в одном случае, насколько я помню, конфирмация не сопровождалась причащением, словно в школе это было вещью неизвестною»195. Не забудем, – что школы в Итоне, Регли и Гарроу всегда были первоклассными в Англии, и если так печально обстояло дело в лучших школах, то легко понять, что было в школах второго ранга. В высших и элементарных школах положение дел было еще печальнее. Так называемая Ланкастерская система обучения, быстро распостранявшаяся в начале XIX века, грозила изгнать совершенно религию из школы. К счастью, обстоятельства сложились так, что вопрос о религиозном обучении в низших школах поставлен был ребром, и пробудил деятельность друзей церкви.

В 1787 году некто д-р Андрей Бэлл отправился в Мадрас – в Индию. Открытые здесь школы были переполнены детьми, и Бэлл не в состоянии был справиться со своей задачей. Проходя однажды мимо одной из школ, он увидел, что мальчики сидели на земле и на песке чертили алфавит. Подобную систему обучения под открытым небом он ввел и в своей школе, но этот метод не нашел одобрения в его ближайших помощниках. Тогда Бэлл заставил старших воспитанников заниматься с младшими и результат получился утешительный. В 1791 году Бэлл опубликовал свою систему в Англии, но здесь оказалось, что здесь она не была уже открытием. В 1798 году бедный квакер Иосиф Ланкастер открыл школу в Лондоне для бедных детей. Так как школа скоро переполнилась, и Ланкастер не имел возможности нанимать себе помощников, то он пришел к той же мысли, что и Бэлл, т. е. своими помощниками сделал старших воспитанников своей школы. Ланкастер избегал религиозных толкований и объяснений в своей школе и принимал детей всех сектантов вместе, отсюда религиозное обучение в ланкастерских школах исчезло. Это явление подмечено было сильным педагогическим авторитетом того времени, писательницей Тиммэр, и вопрос подвергся обсуждению. Результатом споров было основание двух обществ: «британского и иностранного школьного общества», куда стекались приверженцы Ланкастера и «национального общества», поддерживавшегося защитниками религиозного обучения в школах.

К этому последнему примкнуло и духовенство, и в открытом комитете ex officio заняли места все епископы. Школы этого общества возросли быстро: в 1812 году их было 50, в 1813–240; в 1818–9249 с 180,000 детьми196.

Обращая главное внимание на внутреннюю сторону христианства, отдаваясь более практической деятельности, в виде благотворения и миссионерства, евангеликалы не могли удовлетворить литературных запросов своего времени и эпоха евангеликанского движения не была периодом процветания богословской науки в Англии. Проникший из Франции атеизм прежде всего остановил на себе внимание англиканских черчменов, и вызвал появление апологетических трудов. Вильям Ван’Мильдерт в своем сочинении «О росте и прогрессе неверия» дает нам описание этого зла своего времени. Он видит в подобного рода фактах исполнение пророчества «ты ужалишь его в пяту», и доказывает, что распространившееся зло не было какой-нибудь новостью, напоминая читателям враждебные отношения к христианству в период доКонстантина Великого, неверие в средневековую эпоху и в век реформации и начало и развитие деизма во Франции. Вильям Полей (1743–1805) издает свое «Естественное Богословие», а Даниил Вильсон читает популярные лекции в лондонском приходском храме о доказательствах христианства в 1827–30 годах Если прибавить к этому сочинению Мидальтона «Учение о греческом члене в приложении к критицизму и объяснению Нового Завета», в котором он сооружается против перевода Евангелия с греческого языка с опущением определенного члена пред «υιός θεού πνεύμα «Αγιον, вследствие чего выходило, что Спаситель был одним из многих Сыновей Божиих, а Дух Св. один из многих святых духов, – то апологетическая литература будет, кажется, исчерпана вся в своих главнейших произведениях.

В области библейской литературы своим разрушающим характером отличается перевод Герберта Марта сочинения Михэльса «Введение в Новый Завет», каковой перевод Март снабдил своими примечаниями. В 1818 году было опубликовано сочинение Фомы Гертвэля Горна «Введение к критическому занятию Св Писанием», считавшееся одним из луших в свое время. Только с 1825 года, когда впервые появился перевод сочинений Шлейермахера, библейская критика и наука начинает делать успехи в Англии. Самым выдающимся произведением в течение первых тридцати лет XIX века, было сочинение Вильяма Пальмера «Origines Liturglcae», остающееся классическим и доселе. Подробно исследуя те источники, на основании которых написана было и составлена «Книга общественных молитв», Пальмер дал совершенно новое представление о последней, и своим трудом подготовил почву к дальнейшему трактариальному движению. В труде Пальмера нагляднее всего можно видеть, что англиканскаяцерковьначала свою жизнь не в век реформации, как думали многие в начале XIX века, а имеет тесную связь с древне-кафолической церковью, и ни в коем случае не может быть отождествлена с континентальным протестантизмом.

Так как большинство низкоцерковников и многие из евангеликалов держались кальвинистических. воззрений, то высокоцерковная партия вступила в полемику с целью опровергнуть подобные взгляды. Главнейшим пунктом в этих спорах было учение о возрождении Вопрос этот особенно выдвинут был Мантом (впоследствии епископ) в 1811 году в его Бамптоновских лекциях, где он защищал возрождение в крещении, и доказывал, что некоторые из духовенства отвергают это учение исключительно вследствие невежества. Эти лекции возбудили волнение в среде низкоцерковников видевших здесь прямое нападение на свою партию, но при поддержке архиепископа кентербюрийского и епископа лондонского мнение Манта восторжествовало и осталось господствующим.

Историческая литература описываемого времени почти не заслуживает внимания. Духовная периодическая литература впервые увидела свет в начале XIX века, ранее же этого времени не существовало ни одной церковной газеты. «Вооруженный ученый;» был первым периодическим изданием, но просуществовал недолго, и его место занял «Британский Критик» бывший, органом всех выдающихся деятелей первой половины нашего столетия. Первый номер «Христианского Наблюдателя » вышел в 1801 году и своим существованием обязан был главным образом Захарии Маколею, отцу знаменитого историка. Органом для сельского духовенства служил «Христианский Напомипатель». Если прибавить сюда «Летопись» – журнал, существующий и доселе, то круг периодических изданий описываемой эпохи будет полным.

Раз богословская литература не была на должной высоте, раз люди, стоявшие во главе церковных деятелей, не могли ответить на вопрос: что такоецерковь? какова ее природа, каковы ее права и преимущества, – неудивительно, что среди самих мыслителей стала нарождаться особая партия либералов, обещавшая сделаться господствующей в Англии. Люди этой партии не принадлежали ни к высокоцерковникам, ни к евангеликалам. Они стремились к более широкой деятельности и не хотели стеснять себя рамками партийных взглядов на христианство и религию. Они не соглашались с учением старых высокоцерковников о существовании видимой, правильно организованной церкви, обладающей иерархией, таинствами и дисциплиной, а равно отказывались понимать Евангелие в том особенном смысле, в каком толковали его евангеликалы. Единственно, что объединяло между собою всех либералов – это эрастианизм, или принцип необходимости подчинения церкви государству.

Типичным представителем этой партии был д-р Арнольд, ректор публичной школы в Рэгби, один из родоначальников современной широко-церковнической партии. Фома Арнольд родился 13-го июня 1795 года на острове Уайт, и в 1815 году сделался членом ориэльского колледжа в Оксфорде. Своими либеральными взглядами он обязан был прежде всего знакомству с немецкой литературой. Чтение истории Рима Нибура, по его собственным словам «открыло ему глаза на его невежество»197. Идя в этом направлении, он выработал себе совершенно особенное представление о христианстве: «Я был бы рад, – пишет он в 1822 году, – видеть деятельность искренне христианскую, которая была бы ни высокоцерковнической, ни тем, что называют евангеликализмом»198. Этому желанию суждено было осуществиться, когда на него пал выбор на должность ректора в Рэгби. Один из его ближайших друзей предсказывал, что если Арнольд получить назначение в Рэгби, то он «изменит физиогномию обучения во всех публичных школах Англии»199. Пророчество, хотя и не вполне, сбылось. Обладая от природы сильным характером, глубоко понимая детскую природу, всегда честный в исполнении своего долга, искусный в примирении строгости с нежностью в отношениях к детям, доступный и общительный со своими подчиненными, способный вдохнуть в них интерес к делу и жизни, он сделался предметом общого обожания, и его взгляды распространялись его учениками далеко за пределами школы. Эти взгляды поражали своей оригинальностью и независимостью. Арнольд всегда стоял в стороне от всех церковных партий. «Учение как чисто религиозная теория, так, как она формулируется в научных (богословских) системах и символах, никогда не было его целью»200. Он смотрел нацерковь, как на живое общество всех христиан и считал ненормальным кастовое положение духовенства, высказывался против всякого стеснения мнений и богослужебных форм, производившее, по его мнению, сектантство, и не хотел признать деления церкви на духовенство и мирян. Он настаивал на необходимости более близкого и тесного общения между членами церкви, и с этой целью рекомендовал восстановление диаконата в качестве посреднического института между иерархией и народом, защищал союз народа с духовными соборами, духовенства с гражданским законодательством, верил, наконец, что совершение не только крещения, но и евхаристии должно быть дозволено мирянам, в случае отсутствия священника. Он не обращал особенного внимания на учение о церкви, как богоустановленном обществе, смотрел на апостольское преемство и на таинства, как на крайности, проповедуемые невежественным или корыстным духовенством, ставил ни во что формальное определение учения об оправдании и добрых делах, и хотел заимствовать из учения церкви только те пункты, в которых согласны были бы все христиане, предоставляя им полную свободу во внешних выражениях этого учения. Отсюда государство сделалось у него решающим вопросы церкви, рукоположения отождествились с чиновническими назначениями, палата общин превратилась в собрание диссидентов, и англиканские храмы местом богослужебных собраний всех сект, при наблюдении лишь известной очереди.

Арнольд не был одиноким. Его взгляды нашли себе убежище даже в Оксфорде – этом столпе англиканского католичества, и распространились в народе.

Подобный же либерализм быстро проник в общество и дал себя почувствовать в парламенте. В 1828 году отменен был Corporation и Test Acts, и диссиденты заняли места в парламенте наравне с черчменами В 1829 году прошел Roman Catholic Emancipation Act, и римские католики получили также право доступа в парламент, а равно в армию и флот. В 1830 году партия вигов сделалась господствующей и не обещала быть защитницей интересов церкви. В обществе и народе укоренился взгляд, что англиканскаяцерковьсоздана государством в век реформации, и что государство, наделивцерковьбогатствами, вправе распоряжаться последними по своему собственному усмотрению и своих собственных целей. В 1832 году парламент конфисковал имущество десяти ирландских епископий, и сделана была сильная атака на Книгу общественных молитв. Парламент перестал быть представителем мирян в церкви. Заседавшие здесь романисты рационалисты, деисты, квакеры, унитариане, баптисты и методисты готовы были содействовать всему, что могло нанести ущерб и вред церкви. Они не любили например символ св. Афанасия и подняли вопрос об его уничтожении и изъятии из Книги общ. молитв. Правда, защитником церкви оставался еще король, но его министры, в действительности, назначавшие епископов, могли быть злейшими врагами церкви. Чтобы дать отпор распространившемуся в обществе либерализму, церковь должна была стоять на высоте своего призвания, и ее епископы и духовенство обладать энергией, любовью к делу и быть одушевленными верой в свою деятельность. Таково ли было действительное положение вещей? Мы видели печальное состояние англиканской церкви в конце XVIII века. Сделала ли она прогресс в первые тридцать лет XIX столетия? Сохранившиеся документы отвечают на этот вопрос скорее отрицательно, чем положительно.

Так донесение духовенства одного из округов Линкольнского диоцеза в 1800 году дает картину полного равнодушие к религии. В предисловии к лекциям, прочитанным епископом лондонским Портэусом в течение трех лет с 1798 – по 1801 год, объясняется, что эти лекции предприняты были по тому, что «состояние королевства политическое, моральное и религиозное было так неутешительно, что возбуждало серьезнейшую тревогу в уме каждого мыслящего человека. Епископ Горслэй, в своем послании к Рочестерскому духовенству в 1800 году жалуется на «общее равнодушие к христианскому учению и пренебрежение христианскими обязанностями11. Знаменитый Вильям Вильберфорс в 1796 году, не нашел службы в воскресение во всем г. Бригге; о Стамфорде он вспоминал, как о самом беспечном в религиозном отношении месте: «в церкви – жалость: в воскресной школе – только восемь детей». Даниил Вильсон, посетивший в 1804 году Уортон, нашел здесь все в полном пренебрежении: «викарий прихода был страстный спортсмен и держал охотников. Соседнее духовенство разделяло подобные же вкусы, и разговоры при пастырских собраниях вращались главным образом относительно деревенского спорта. Очень немногие посещалицерковь». Когда епископ Бержесс был назначен на Сант-Давидскую кафедру в 1803 году, то «церкви и церк. здания были в самом плачевном состоянии. Многие из духовенства были плохо образованы и унижали свое положение пьянством и другими развращающими пороками»201.

Кентербюрийскую кафедру занимал д-р Мур (1783–1805), не отличавшийся жаждой деятельности. О нем говорили, что «он не сделал ничего такого, чтобы могло разжечь умы диссидентов, с одной стороны и испугать друзей ортодоксии с другой202. Неудивительно, что и подчиненное ему духовенство во главе с епископами подражали примеру архиепископа. Пренебрежение к своим обязанностям доходило до смешного: так напр. один из епископов экзаменовал кандидатов на священство, играя в крикет, другой во время бритья и т. п.203. Другое непростительное зло было плюрализм, или занимание одним лицом нескольких приходов сразу. В 1832 году из 26 епископов двадцать были плюралистами! При таком положении дела, они были плохими руководителями низшей братии. Так епископ Гоадлэй, в течение семи лет числившийся епископом бангорской епархии, ни разу не удостоил последнюю своим посещением. Епископ ландафский Уатсон жил в своей живописной вилле на берегу Уиндермерского озера, нисколько не заботясь о своей пастве. Лучшие из епископов не отличались подобной крайностью, но дух ревности по Богу не тревожил и их душ. Они предпочитали вести спокойную и безмятежную жизнь, занимаясь в кабинетах научными исследованиями, являлись аккуратно в парламент, для составления верноподданического адреса короне, и только изредка тряслись по проселочным дорогам в важнейшие города своих епархий для совершения конфирмации. Епископы по большей части принадлежали к аристократическим фамилиям, и из 26 целых 18 обязаны были своим саном друзьям и связям. Понятно, что они не могли быть особенно сильными преследователями системы патронатства, и строгими экзаменаторами кандидатов на рукоположение. Быть может, в это время создалась пословица, что «если некуда – то в попы», и более бездарные сыновья в семействах стали заполнять пастырские ряды.

Непопулярность епископов в глазах народа дотла до того, что, когда в 1832 году некоторые из них возразили в парламенте против «Билля о преобразовании», толпа сожгла дворец епископа бристольского, осадила архиепископа кентербюрийского в его кафедральном городе, и держала в страхе за жизнь епископа лондонского.

Если таковы были люди, поставленные на свещнице, то тем более не могли уже сиять народу меньшие светильники и предпочитали мерцать и играть рол луны, отображая свет солнца – епископата. Высокоцерковническая партия почти вымерла, и хотя в среде ее были почтенные лица, но их воззрения не были общими и не приносили практического значения для народа. Они защищалицерковь, но в этой защите пользовались отрицательными методами, указывая на то, какой не должна бытьцерковьи оставляя невыясненным ее положительное определение. Материальное положение низшего духовенства было почти бедственным. Более половины приходов не приносили духовенству и пятиста рублей. При этом, не желая трудиться сами, настоятели нанимали за себя молодых священников, уплачивая им безделицу, и оставляя львиную долю себе. Народ прозвал этих невольных бессребренников «кюрэйтами», потому что действительно, только они одни заботились о душах прихожан.

Сельское духовенство любило заниматься спортом, держало охотников и собак, в туманные и темные вечера играло с соседними помещиками в карты, а в некоторых округах Англии и Валлиса предавались пьянству.

Когда наступало воскресенье, священники кое-как бормотали службу, иногда дуэтом с кем-нибудь из клерков, и, занимая часто по нескольку приходов, бегали из одного в другой, придумывая по дороге проповедь. Богословский горизонт большинства был узок: они довольствовались кальвинизмом, боялись Рима, исповедовали папу антихристом, и терпеть не могли какого бы то ни было религиозного энтузиазма, считая последний за фанатизм, греховно нарушающий покой ближнего.

В то время, когда безбожие и равнодушие по религии, успевшие проникнуть из Франции, все сильнее и сильнее распространялись в стране, когда методизм и диссиденты увлекали за собой тысячи народа, когда люди нового поколения предъявляли новые запросы и требования, когда чувствовалась нужда в всестороннем выяснении учения церкви, пастыри последней оказались, подобно Ларину в деревне, – «запоздавшими на целый век». Они все еще думали идти по стопам своих отцев, когдацерковьбыла счастливой, мирной и спящей, и неожиданно для себя оказались предметом издевательств и насмешек для своих пасомых. В 1820 году появилась «Черная Книга», называвшая катехизис «вредоносным учением», а его преподователя-приста «политическим демоном, жадным, ленивым и расточительным человеческим существом, не знающим страха Божия»204. В парламенте один из ораторов палаты общин сравнивалцерковьс восточно-индийской компанией и затруднялся сказать, которая из них была более полезной для народа205.

Так к концу тридцатых годов, безжизненная внутри, бездеятельная со вне, осаждаемая врагами и ненавистью, англиканскаяцерковьказалась влачившей последние дни своего существования и близкой к порогу духовной смерти. Когда окружавшая жизнь била ключом, принося с собою все новые и новые запросы и интересы,церковьоказалась одряхлевшей и потерявшей дух жизни. Она начала молкнуть и ее скудная нива обращаться в поле сухих костей. Если бы кто-нибудь, проходя по меже этого поля, вдруг остановился в недоумении и спросил: «Оживут ли кости сии?» Ответ был один: «Господи, Ты веси сия»!