Итальянский конкордат. – Положение дел по Франции. – Желание Наполеона упрочить свою власть чрез коронацию. – Переговоры о вызове папы в Париж. – Прибытие папы. – Церемония коронования. – Самовластный поступок Бонапарта. – Служение папы. – Планы Наполеона. – Требования папы. – Разногласия. – Возвращение павы в Рим.

После многих затруднений, уладив наконец дело церкви во Франции, папа должен был и уладить его у себя дома в Италии. Дело опять было очень трудное, потому что идеи великой французской революции нашли себе живой отголосок, прежде всего именно в Италии, где горячие головы открыто кричали о необходимости покончить с папством, как вековым бременем, отягощающим страну и препятствующим ей в стремлении к свободе и просвещению. Но там же папство имело такие прочные корни во всем складе государственной и бытовой жизни, что движение это не могло быть особенно глубоким и потому там раньше, чем где-либо, началась и реакция в пользу восстановления нормальных отношений между церковью и государством.

Когда в Италии под влиянием Франции была провозглашена республика, то положение дел сначала было столь смутное и неопределенное, что, в сущности, водворилась полная анархия. Но так дело не могло долго оставаться, и потому в конце 1801 года в Лионе состоялось чрезвычайное совещательное собрание уполномоченных от северо-итальянского государства, чтобы выработать форму правления для юга. Собрание единогласно выбрало Наполеона Бонапарта президентом итальянской республики и так как папство было восстановлено, то собрание нашло необходимым считаться с этим фактом и согласилось на принятие некоторых законов касательно положения церкви, по которым служителям ее предоставлялось даже более благоприятное положение, чем какое они занимали раньше. Все это делалось под влиянием Бонапарта, который, конечно из политических видов, хотел упрочитьцерковьв Италии, и потому во главе новой итальянской конституции велел поставить слова: «Католическая, апостольская и римская религия есть религия государственная». Этим видимым знаком уважения к церкви он хотел привязать к себе народ, дороживший папством, и, чтобы упрочить свое положение там, хотел упорядочить отношения между государством и церковью в Италии также посредством конкордата, на подобие французского. Однако в самой Италии в кружках вольномыслящей интеллигенции продолжал господствовать сильный антипапский дух и потому многие высшие сановники республики были против конкордата. Вице-президент Мельци был отъявленный враг церкви, и этот враждебный церкви дух, особенно господствовавший в правительственных кружках в Милане, выразился в декрете от 23 июня 1802 года, который находился в явном противоречии со сделанным в Лионе постановлением и ставилцерковьв полнейшую зависимость от государства. Тогда Бонапарт сам взялся за дело о конкордате и, поддерживаемый приверженцами французского конкордата, довел дело до счастливого конца. Он написал северо-итальянским сановникам грозное письмо, и добился того, что 16 сентября 1803 года в Париже был подписан итальянский конкордат. По утверждении его государственным советом в Милане он 2 ноября того же года получил силу закона. Однако и итальянский конкордат не обошелся без того же придатка, как и французский. Мельци издал несколько добавочных постановлений, в роде «органических членов», принятых во Франции, и этим немало причинил огорчения папе.

Между тем во Франции все двигалось исполинскими шагами к восстановлению империи. Наполеон формально принял императорский титул, и в Париже уже начали говорить о том, что он хочет получить коронование от самого папы. Только не сходились еще в том, где будет происходить коронация, в Аахене ли, любимом городе Карла Великого, или в Париже, или в Лионе. Сам Наполеон с любовью останавливался на этой мысли. Кардинал Капрара немедленно сообщил о его намерениях в Рим, причем заявлял, что от такого коронования могла произойти только польза для религии, церкви и государства. 9 мая 1804 года он обедал вечером в Сен-Клуумадам Бонапарт. Там присутствовал новоизбранный император и вступил с кардиналом-легатом в интимный разговор. «Все, – рассуждал он в интимной беседе, – говорят мне, как было бы превосходно, если бы мое помазание и коронование совершено было самолично папой, и это было бы также и в интересе религии. Невероятно, чтобы какая-нибудь из держав сделала против этого возражение. В данный момент я не буду обращаться прямо к папе, потому что не хочу подвергать себя риску отказа. Но все-таки поведите дело, и если вы мне ручаетесь за успех, то я сделаю необходимые шаги и по отношению к папе». На следующий день Капрара написал сообщение об этом разговоре в Рим. При этом он упомянул, что Бонапарт приводил пример Пипина, который помазан был папой Захарией; что он вообще «говорил с редкою серьезностью». Взгляд легата сводился к тому, что папа, несмотря на престарелый возраст, здоровье и другие обстоятельства, должен пойти навстречу желанию императора. В последующем своем сообщении он опровергал возражение, что Наполеон мог бы, по примеру Карла Великого, сам отправиться в Рим, тем, что «император не может оставить центра своего государства». При этом в пользу своего предложения он приводит даже тот несколько материальный мотив, что прибытие папы привлечет массу народа в Париж, а бедный, весьма истощенный войной город сильно нуждается в ресурсах.

В Риме сильно задумались на счет предложения Капрары, потому что сомневались в искренности Наполеона. К тому же и церковные дела не были вполне улажены. Из Англии французские епископы продолжали нападать на конкордат, который принуждал духовенство принимать присягу в верности новому режиму во Франции и молиться за него. Из Варшавы «граф Лилль», впоследствии Людовик XVIII, также издал протест против всего, что произошло с 1789 года. Эти обстоятельства требовали от Рима крайней осмотрительности, и потому начались дипломатические переговоры, которые продолжались целых пять месяцев. Дядя Наполеона, кардинал Феш, в качестве французского уполномоченного вел в Риме дело своего племянника, но, однако не всегда с надлежащим тактом. Бывший интендант (именно во время первой итальянской войны) как-то странно выглядел в своем кардинальском одеянии и был далеко не скромен на язык. Когда однажды кардинал, после оживленного устного переговора с Консальви садился в карету, и слуга спросил, куда должен ехать кучер, то он со своею обычною раздраженностью сказал: « А casa di diavolo»11. Люди разных классов, а случайно также и один из иностранных посланников, слышали это, и рассказ об этом распространился по всему Риму.

Когда после долгих переговоров, наконец была подготовлена почва для приглашения папы, Наполеон отправил в Рим своего старого собрата по оружию, ревностного приверженца конкордата генерала Карфарелли с официальным приглашением папе. Это приглашение гласило: «Святейший отец! Отрадное влияние, которое возрождение христианской религии оказало на нравственность и характер моего народа, служит мне поводом обратиться к вашему святейшеству с просьбою, дать мне новое доказательство благоволения, которое вы чувствуете ко мне, как и к судьбе этого великого народа, и именно при одном из важнейших переворотов, какие только знает всемирная история. Я прошу вас, чтобы вы прибыли, и торжеству помазания и коронования первого императора французов придали полную печать религии. Это торжество откроет новый период в истории, если оно будет исполнено самим вашим святейшеством. Оно низведет на нас и на народ наш все благословения от Бога, велениями Которого управляются как семейства, так и государства». Папа принял Карфарелли весьма милостиво, и Наполеон уже предвидел осуществление своей цели. Счастливому исходу дела существенно посодействовал император Франц II австрийский. Папа сначала опасался, как бы не причинить коронованием Наполеона неприятности этому немецкому дому. Но когда это дело разъяснилось, то 6 октября 1804 года папа официально сообщил нунциям, что хочет отправиться в Париж, однако «не для того только, чтобы помазать и короновать императора, но и чтобы поддержать интересы религии, причем надеется на весьма значительный успех в этом отношении». Наполеон настаивал, чтобы коронование совершилось, по крайней мере, в воскресенье после 18 Брюмера; но это было невозможно: только2ноября папа выехал из Рима. Перед своим отъездом он присутствовал при мессе в соборе св. Петра и долго с коленопреклонением тихо молился.

В Париж папа отправился лишь с небольшой свитой, которая состояла из шести кардиналов, нескольких прелатов, придворных сановников и врачей. Консальви остался в Риме, а Феш сопровождал папу в качестве посланника Франции. С того момента, как Пий вступил на французскую почву, издержки по путешествию были приняты на себя французской государственной казной; и повсюду властям приказано было относиться к папе с наивозможною предупредительностью. Несмотря на пустоту папской государственной казны, Пий вез с собою различные подарки: для Наполеона два античных каме с изображением Ахилла и Сципиона, для Жозефины античные вазы, и для придворных дам дорогие церковные свечи. Путь шел через Флоренцию и Александрию в Турин, и оттуда через Альпы в Лион. По пути всюду стекались массы народа, чтобы получить благословение от папы; его приветствовали и чествовали в больших и малых кругах. Молодежь Лиона выслала депутацию, которая явилась к Пию с целью дать ему уверение, что они стоят в вере своих отцов и рады выразить ему свою сердечную преданность в столь богато благословенной воспоминаниями о мученичестве местности. Старый генерал, стоявший во главе войска в Лионе, привел своего сына и сказал папе: «Святейший отец! Иисус Христос благословлял младенцев. Благослови моего сына, ты, Его наместник на земле. Я воспитаю его для церкви и государства». Из Лиона путь направился на Фонтенебло, где Наполеон хотел встретить папу, и на всем этом пространстве, как и раньше, папа проезжал среди коленопреклоненного народа.

25 ноября Пий прибыл в Фонтенебло. Наполеон намеренно назначил на этот день охоту, чтобы избегнуть торжественного приема папы. Он хотел придать всему вид, как будто встреча произошла чисто случайно. Папа вдруг увидел пред собой нового Карла Великого в охотничьей одежде, окруженного мамелюками и большой сворой собак. Они обнялись между собой и вошли в коляску, чтобы отправиться в Фонтенебло в довольно странном кортеже, предводимом мамелюками. На лестнице замка Пий был встречен императрицей и придворными сановниками, и отдохнув несколько часов, отдал визит императорской чете. После трехдневного пребывания в Фонтенебло состоялся въезд папы в Париж, но вечером, потому что Наполеон не хотел, чтобы парижане видели, что папа сидит в карете по правую сторону. Пребывание ему отведено было в Тюльерийском дворце, и его комнаты были нарочито меблированы так, как меблированы его комнаты в Ватикане, чтобы он чувствовал себя «как дома». 30 ноября папа писал королеве Этрурийской письмо, из которого видно, что он был вполне очарован любезностью императора. В тот же самый день члены сената, законодательного собрания, трибуната и государственного совета имели у него аудиенцию. Некоторые опасались, как бы демократически и вольтериански настроенные члены трибуната не внесли в вообще дружелюбные переговоры какого-нибудь дурного тона, но ничего подобного не случилось. По окончании аудиенции Пий VII вышел на балкон замка, чтобы преподать благословение толпам народа, которые, забыв о своей «религии разума», коленопреклоненно ожидали благословения от папы.

2 декабря, в первый воскресный день Рождественского поста, назначено было самое коронование императора и императрицы. За день перед тем Жозефина в крайнем душевном волнении приехала к папе. Она открыла ему свое сердце и заявила, что она обвенчана с императором лишь по-граждански. В 1796 году, во время страшных смятений революции, они явились в суд, чтобы в присутствии нескольких свидетелей заключить между собою гражданский брак. Раньше император так строго настаивал на том, чтобы дети его генералов были крещены и браки его родственников получили церковное благословение, что можно было думать, что он и сам в свое время тайно обвенчается в церкви. Жозефина в течение некоторого времени сама была увлечена революционным потоком и легко отнеслась к этому делу; но в последующее время совесть ее встревожилась. Когда заключен был конкордат, то она просила своего супруга, чтобы закончить их брак благословением церковным: но Наполеон воспротивился этому, – потому ли, чтобы избегнуть всякой огласки, или же потому, что он уже носился с мыслью развестись с Жозефиной. Последнее вероятнее всего: мы знаем, что его братья уже настойчиво уговаривали его и тогда развестись с нею. Выслушав эту исповедь жены императора, папа отказался короновать императорскую чету, пока не совершится церковного венчания; но он согласился, что все это должно совершиться в тайне. Поэтому, 1 декабря в 11 часов вечера в комнате императора с величайшей секретностью поставлен был небольшой алтарь, а около него кардинал Феш обвенчал императорскую чету. Венчание это так и осталось тайной, о которой знали лишь немногие посвященные. Затем Феш отправился к папе. «Совершено ли бракосочетание»? – спросил у него папа; и когда кардинал ответил: «да», то Пий сказал дальше: «Хорошо, в таком случае и мы не будем долее противиться коронованию императрицы».

Собор Богоматери от пола до самых сводов был увешан шитым золотом бархатом. По правую сторону алтаря стоял престол для папы, а у подножия алтаря стояли два простых кресла для Наполеона и Жозефины. Главный вход вцерковьбыл закрыт, потому что внутри его, против алтаря, воздвигнут был колоссальный трон, к которому вели двадцать четыре ступени. В 9 часов утра папа отправился из замка сначала в архиепископский дворец, где надел на себя папское облачение. После непродолжительного пребывания там, он. в сопровождении епископов, священников и части императорской гвардии, отправился в недалеко находившуюся отсюдацерковь, и вошел в нее чрез одну из боковых дверей. Перед ним несли крест и знаки папского достоинства. При его появлении все присутствующие поднялись, и состоявший из 500 музыкантов оркестр заиграл мелодию на слова Господа «Ты Петр, и на сем камне» и т. д. (Мф. 16:18). Затем папа сделал коленопреклонение перед алтарем, взошел на свой высокий трон, и к нему стали подходить епископы Франции для выражения ему своего почтения.

Целый час император заставил собрание ждать себя, вероятно потому, что церемониймейстер довольно неточно распределил порядок различных церемоний. Наполеон сначала отправился в архиепископский дворец, где находились корона, скипетр, меч и императорская мантия, которые несены были перед ним генералами и возложены на алтарь. На голове у него не было ничего кроме золотого лаврового венца, в котором он напоминал императорскую фигуру на одной из античных монет. Затем он и Жозефина сначала сели на свои кресла, и после того, как пропето было «Veni Creator Spiritus», папа обратился к нему с торжественным вопросом: клянется ли он содержать закон, право и мир и оказывать должное почтение церкви? Возложив руку на Евангелие, император поклялся: «Клянусь в этом»! После новой молитвы император и императрица взошли на ступени алтаря; и в то время хор пел: «И да помажет его там Садок священник и Иоанн пророк в царя над Израилем, и затрубите трубою и возгласите: да живет царь Соломон» (3Цар. 1:34). Затем папа помазал сначала императора, потом императрицу, обоих на челе, руках и кистях, после чего императорская чета опять возвратилась на свои места, и «великий милостынник» отер помазанные места. После помазания папа благословил короны, меч, мантии и перстни; и, подав императору перстень, меч, мантию и скипетр, папа опять отошел к алтарю, чтобы взять корону и возложить ее на голову императора; по Наполеон предупредил его, взял корону из рук папы и сам возложил ее себе на голову. Затем он взял также и корону, назначенную для Жозефины, и равным образом собственноручно возложил ее на голову. Затем оба коронованные с блестящей свитой прошли через весь храм к великому трону, причем братья Наполеона несли шлейфы императорских мантий. Взойдя на верхнюю ступень трона, император и императрица сели там, а папа торжественно подошел к ним и благословил их. После благословения он поцеловал императора в правую щеку, обратился затем к собранию и произнес слова: «Vivat imperator in aeternum»! Все собрание громко ответствовало криком «Vive l’empereur»!12и затем пушечные выстрелы возвестили всему городу, что император Франции получил церковное посвящение. Когда весь церковный церемониал закончился, папа удалился, а к императору приступили президенты сената, государственного совета, законодательного собрания и трибуната, и император, с короной на голове, положив руку на Евангелие, произнес присягу, в которой он клялся, что «будет уважать и ценить равенство перед законами, политическую и гражданскую свободу, равно как и безвозвратную продажу национальных имений», – выражения, которые во всю эту средневековую церемонию ворвались, как внезапный порыв ветра из смутных движений новейшего времени. После присяги императорская чета оставила храм под несомым священниками царственным балдахином. Затем опять раздались пушечные громы и ружейные залпы, и народ бежал по улицам, по которым шел император. Только революционные генералы не разделяли этой всеобщей радости. С глубокой досадой видели они, как сын революции попирал ногами религиозные и гражданские идеалы революции, и не скрывали своей досады.

Не весело чувствовал себя и папа. Его крайне смутило то, что Наполеон сам собственноручно возложил себе корону на голову, что совсем не согласовалось с установившимся издавна обычаем. Пий вообще настолько был расстроен этим поступком Наполеона, что предъявил требование, что в случае, если в «Монитере» будет упоминаться о короновании, то описание всего действия должно держаться условленного церемониала, по которому папа должен был возложить корону на императора. Но Наполеон на это не согласился, хотя с другой стороны и не хотел давать папе никакого повода к протесту. Поэтому он решил просто запретить «Монитеру» сообщать о коронации. В то время как все французские газеты были переполнены описаниями блистательного торжества, официальный орган хранил глубочайшее молчание, хотя раньше (в номере от 9 декабря) обещал дать самое подробное сообщение, «как ожидают читатели, и как это было в намерении редакции». Тем не менее, молва об этом инциденте стала распространяться все более и более и повсюду’ с горечью говорили об унижении, какое допустил папа.

Как только Наполеон был помазан и коронован, так его интерес к папе охладел. Тем не менее, совне он продолжал обнаруживать щедрость по отношению к церкви и ее служителям, и всячески оказывал внимательность самому папе. Так, когда напр. Пий посетил императорскую типографию, то ему преподнесен был экземпляр молитвы «Отче наш» почти на ста языках, и составлена была книга, в которой на всех известных языках поэтически прославлялось пребывание папы в Париже, – сборник, для которого Сильвестр де-Саси сочинил даже арабские стихи, и именно по образцу Гарири. Ежедневно «Монитер» обстоятельно извещал о каждом шаге и действии папы, и все шло превосходно. Только иногда папа случайно замечал следы безрелигиозности. Когда он однажды благословлял встретившуюся ему толпу народа, то увидел, как кто-то поспешно отбежал, чтобы устраниться от благословения. «Не убегайте! – воскликнул он с свойственною ему находчивостью, – благословение старца никому еще никогда не причинило вреда», и это замечание переходило в Париже из уст в уста. Но, несмотря на всю внимательность Наполеона и парижан, папа хотел поскорей возвратиться домой; между тем как император делал все, чтобы подольше задержать его у себя, и даже, если только окажется возможным, и совсем удержать папу во Франции. Однажды какой-то высокий военный сановник, имени которого папа никогда не хотел назвать, сделал ему предложение основать свою резиденцию в Авиньоне и в то же время воздвигнуть себе папский дворец в замке архиепископа в Париже: там была бы его привилегированная государственная городская квартира, где около него жили бы посланники различных государств. Отсюда видно, что Наполеон (несомненно, это было его дело) в своих церковно-государственных планах пришел к намерению сделать папу своим императорским придворным капелланом. На это папа ответил, что он никогда добровольно не согласится на такой план; но если употребят силу, то в Париже будут иметь не более, как «бедного монаха, которого зовут Барнаввой Киара-монти». Перед своим отъездом, предвидя возможность подобного случая, он сделал распоряжение, чтобы в этом случае немедленно был избран новый папа.

Между тем и в Риме уже сильно желали, чтобы поскорей возвратился папа. В ночь на первое февраля Рим постигло большое несчастье. Тибр вышел из своих берегов и так быстро наводнил целый квартал, что жители его должны были спасаться на крышах, откуда они кричали: «Barcarolo, а noi, pietà, раne»! (Гей, лодочник, сюда! Смилуйся! Хлеба!). Сам Консальви снарядил лодку, – и в кардинальской одежде переезжая от одной крыши к другой, доставлял жизненные припасы несчастным. Пример кардинала заразительно подействовал и на других римских вельмож. Слух об этом несчастье пробудил у папы настойчивое желание возвратиться в Рим. Но прежде чем отправиться в обратное путешествие, он предъявил (в феврале или марте 1805 года) императору свои требования. Он потребовал устранения различных злоупотреблений и некоторых, противоречащих церковному учению, законов, как содержавшиеся в Наполеоновом кодексе постановления о разводе, а также некоторые органические члены, именно о галликанских положениях. Для епископов он требовал их старого права наблюдать за нравственностью и жизнью священников, а также восстановления прежних законов о святости воскресных и праздничных дней, запрещения женатым священникам преподавать в школах, допущения монашеских орденов. Наконец, он требовал, чтобы римско-католическая религия была объявлена господствующей во Франции. Свое письменное заявление папа сопроводил второй запиской, в которой коснулся понесенной им потери нескольких областей церковного государства. Следуя велениям своей совести, как и уповая на благосклонность императора, папа доказывал, что в виду связанных с папством расходов он никак не может обойтись без провинций, отнятых у него французами. «И вообще было бы полезно для равновесия Италии возвратить земли государю, который не обладает никаким другим оружием, кроме политической слабости и духовного достоинства». Император должен подражать Карлу Великому, который возвратил папе то, что отнято было у него лонгобардами; и если когда-либо состоится мирный конгресс, то папский престол должен послать на него своего уполномоченного, не для того, чтобы мешаться в политические дела государей, но для того, чтобы заявить о нуждах папства. Папское представление заключалось пожеланием, чтобы Пий VII и Наполеон I приобрели себе такую же славу, как Стефан IV и – Людовик Благочестивый. Этот документ папа лично передал Наполеону. Наполеон принял его дружелюбно, но предоставил себе позже ответить на отдельные пункты; и как пишет кардинал Антонелли к Консальви, по всему было видно, что совсем нельзя было питать надежды на возвращение потерянных провинций. Еще печальнее было для «святого отца» то обстоятельство, что Мельци, во главе депутации северо-итальянских сановников, 15 марта 1805 года предложил Наполеону королевскую корону Италии. Было крайне невероятно, чтобы новый король Италии возвратил папе несколько своих лучших провинций, особенно в виду того настроения против папства; которое господствовало именно в северной Италии.

Папе, однако, был дан обстоятельный и осторожно составленный ответ на все его жалобы. В двух письменных ответах, составленных Наполеоном вместе с Порталисом, сначала было обещано папе желаемое им возвращение отнятых у него провинций. По заявлению императора, «он всегда держался того воззрения, что для религии полезно, если папа в Риме будет считаться не только как глава церкви, но и как независимый государь». Между тем революция разрушила светскую власть папы и причинила ущерб его духовной власти, пока, наконец, императору, после ряда побед, не удалось вновь восстановить алтари и возвратить к повиновению папе 30.000.000 христиан. Но хотя и власть и влияние церкви опять восстановлены, однако этим отнюдь еще не устранена вся оппозиция против нее; и против выступавших против церкви врагов было бы недостаточно только власти и богатства. Этим она немедленно возбудила бы только еще больше ненависти и неудовольствия. Любвеобильная личность теперешнего папы обеспечивает-де святому престолу повиновение народов гораздо лучше, чем все богатства и все властные средства прошлого. Однако император вполне готов также и в земном, и в политическом отношении оказать всякое содействие папе, если Бог предоставит ему благоприятную возможность к тому. Конституция государства и данная им священная клятва запрещают ему сделать в настоящий раз то, что он охотно бы сделал; если Бог продлит ему жизнь, то он надеется быть в состоянии «улучшить и расширить земли святого отца». Но во всякое время он будет считать своею честью и своим счастьем служить одной из самых твердых опор папского престола. Помимо этих сладких излияний Порталису поручено было составить и более ясный ответ на отдельные пункты, выдвинутые папой в первом из своих письменных заявлений. Касательно допускаемых французскими законами разводов Порталис писал, «что закон не может запрещать развода в стране, где есть религиозные партии, которые допускают его. Было бы не совсем благоразумно сразу изменять законодательство, которое упрочилось во Франции в течение пятнадцати лет революции. Кроме того,·гражданские законы могут быть всегда только относительно хорошими: идеальные требования должны сообразоваться с историческими обстоятельствами народа. Чтобы не тревожить и не смущать совести, одним циркуляром от времени консульства дозволено священникам отказывать в совершении нового брака для разведенных, пока еще жива другая разведенная сторона. Если папа желает восстановления старого права епископов над священниками, то государство должно взамен этого удержать за собою право на приговор и наказания по преступлениям священников, насколько они граждане государства. Совсем иное дело канонические заблуждения и преступления. Относящиеся сюда дела государство всегда будет препровождать епископам». Что касается далее желания папы о праздновании воскресных и торжественных дней, то в ответе говорилось: «Добрые примеры всегда здесь больше значат, чем буква закона. В деревнях больше религиозности, и поэтому там легче охранять покой воскресного дня; в городах же нельзя делать его принудительным уже потому, что некоторые чрез это потерпели бы ущерб в своем промысле, и потому, как учит опыт, многие, вследствие вынужденного покоя, получают повод лишь к тайным порокам или преступлениям» Напротив, другое желание папы, чтобы женатым священникам не предоставлялись учительские должности, может быть удовлетворено; на предложение же, чтобы католическая религия была провозглашена господствующей. правительство не может согласиться. «Она такова в действительности и особенно в виду того, что она есть религия императора и императрицы, императорской фамилии и преобладающего большинства; закон же, который содержал бы такое определение, не приносил бы действительной пользы и, напротив, подверг бы саму религию большим опасностям. В виду направления времени и общего настроения, такой закон только вновь возбудил бы старую вражду и создал бы новых противников католицизму.

Так эти переговоры кончились ничем и обе стороны были недовольны. Поэтому дружба между императором и папой при прощании довольно-таки охладела. Наполеон был недоволен, потому что Пий не хотел остаться во Франции. Однако добрые отношения пока еще не были нарушены явным разрывом. В воскресенье 24 марта Пий лично крестил племянника императора, Наполеона Луи (не бывшего впоследствии императора Наполеона III, а брата его). Император при этом был крестным отцом, его мать – крестною матерью, и в торжестве принимали участие кроме того девять кардиналов и пятнадцать архиепископов и епископов. Для непосвященных все имело вид чрезвычайно сердечных отношений между главою государства и главою церкви; но Пий чувствовал себя в Париже уже не хорошо и поспешил уехать.

Император и папа – оба отправились в Италию, хотя и разными дорогами и еще раз встретились в Турине. Наполеона повсюду встречал народ в веселии и ликованиях, Пия, напротив, – коленопреклоненно. Из Турина папа продолжал свой путь чрез Парму, Модену и Флоренцию. Там он встретился с епископом пистойхским, Сципионом Ритчи, который, наконец преклонился пред папским авторитетом и отказался от всякого противодействия ему. 16 мая 1805 года папа опять вступил в свою столицу. Кардинал иоркский вышел к нему навстречу во главе всех других кардиналов, и повсюду господствовала сильная радость. Прямо отправившись в храм св. Петра, папа пал на колена, чтобы возблагодарить Бога, и в соборе совершено было торжественное молебствие. 26 июня состоялось собрание коллегии кардиналов, на котором папа сделал сообщение о своем путешествии и с наивозможною краткостью рассказал: «2 декабря торжественнейше совершено было помазание и коронование императора и его именитой супруги, нашей возлюбленной дочери во Христе Иисусе, Жозефины». При этом папа старался отметить наиболее светлые стороны путешествия. «Многое уже достигнуто, – говорил он, – и достигнутое служит залогом дальнейших приобретений для церкви в будущем».

Между тем уже раньше, чем сделано было это сообщение коллегии кардиналов. Наполеон был коронован в Милане (26 мая); и несколько недель спустя он издал знаменательный декрет касательно духовного сословия, которым в итальянской церкви уничтожались последние следы революции и галликанизма. Несмотря на это, декрет не произвел благоприятного впечатления в Риме, так как итальянскому конкордату наносился ущерб чрез это. В силу его император помимо папы мог сделать какие угодно нововведения. Когда папа выразил жалобу на это, то Наполеон рассердился и велел сказать папе: «Он уже не раз давал понять его святейшеству, что римский двор слишком медлителен и следует политике, которая могла быть довольно хорошей в прошлые века, но не годится более для настоящего» Однако эта горькая пилюля сопровождалась такими любезными уверениями, что папа все-таки, в общем удовлетворился этим ответом, потому что в нем обнаруживалась «любовь императора к религии и его противодействие ложной философии века». Как велика была эта любовь, ему довольно скоро пришлось убедиться в этом.

h3 5. Разрыв между императором и папой

Столкновение по вопросу о разводе. – Несогласие папы и недовольство императора. – Требование к папе. – Трудное положение папы. – Разрыв – Намерения Наполеона отрешить Францию от власти папы. – Праздник св. Наполеона. – Наполеоновский катихизис. – Угрозы папе. – Арест его. – Издевательства официального органа Наполеона над папой.

В 1803 году младший брат Наполеона, Жером, находился в Северной Америке в качестве офицера на эскадре адмирала Вилломеца. Во время своего пребывания в Балтиморе он познакомился с дочерью богатого протестантского купца Патерсона, и епископ балтиморский обвенчал эту чету, несмотря на различие вероисповеданий брачующихся, причем девятнадцатилетний жених не представил даже свидетельства о согласии своей матери. Наполеон, в это время будучи лишь первым консулом, взглянул сначала на этот брак, как на необдуманный юношеский поступок; но когда Жером заявил желание привезти с собой свою молодую супругу в Европу, то полиции дан был приказ, в случае если это произойдет, отправить американку в Амстердам и оттуда опять обратно в Америку. Жером между тем был настолько предусмотрителен, что высадил жену в Лиссабоне; но когда он затем получил известие о распоряжении своего брата, то не посмел ослушаться его. Поэтому он отослал свою жену в Голландию, а сам отправился в Милан, чтобы там повидаться со своим братом. Наполеон сумел скоро так повлиять на своего брата, что тот сам стал желать развода, а в тоже время его мать выступила с формальной судебной жалобой на заключение этого брака без получения от нее согласия на него. Не так легко было склонить папу к расторжению этого брака. Кардинал Капрара предложил своего богословского советника Казелли, к услугам императора, чтобы изыскать основания в пользу развода, между тем как с другой стороны ученый юрист – агент Соединенных Штатов в Риме ходатайствовал за семью Паттерсона. Пий, сам долго изучавший каноническое право, всячески старался найти основания, которые дали бы ему возможность сделать уступку императору, и, наконец, думал, что таковое действительно нашел в одном из постановлений Тридентского собора. Но затем он и сам усомнился. Были ли декреты Тридентского собора когда-нибудь объявлены в Балтиморе? Произведено было самое тщательное исследование в архивах инквизиции и пропаганды. Оказалось, что декреты Тридентского собора не были объявлены в Балтиморе. Вследствие этого папа, конечно, в самых любезных выражениях, воспротивился согласиться на расторжение этого брака. Император, нисколько не принимая во внимание всей щепетильной добросовестности папы, увидел в этом ответе лишь признак упорства и злой воли, и не мог понять, как это папа не соглашается на расторжение брака католика с протестанткой. Но что и здесь религия для Наполеона была лишь орудием временного употребления, это явствует из того, что позже он позволил своему брату Жерому жениться на лютеранке, именно наследнице вюртембергской области. И вот тогда папе, как и всем почти государям Европы, пришлось убедиться, что Наполеон – тиран, который не хотел терпеть никаких противоречий и препятствий на своем пути.

В октябре 1805 года французским войскам дано было позволение на своем пути из Неаполя в северную Италию пройти чрез папскую область; но этим позволением злоупотребил французский генерал, без всяких околичностей заняв папский город Анкону. Пий выразил императору свое изумление по поводу такого поступка, и в то же время, хотя и в самых мягких выражениях, высказал угрозу, что в случае если Анкона не будет очищена французами, он прервет дипломатические сношения. Чрез все письмо папы проходит тон уныния и скорби: «он-де оказывал Франции всякое внимание, за что даже терпит укоры от других: какую же награду получил он за это»? Наполеон находился тогда (в ноябре) под Веной, и был занят самыми важными делами, так что собрался отвечать лишь чрез несколько месяцев из Мюнхена (в январе 1806 года), и отвечал папе, как отуманенный счастием и славой. Все его письмо от начала до конца звучит укорами папе. Он призывает Бога в свидетели, что для религии он более сделал, чем все царствующие государи вместе: но папа постоянно не хотел понять этого и был неблагодарен. В одном из писем к кардиналу Фешу от того же дня он называет письмо папы «сметным и безумным», советников папы называет «глупцами», и угрожает, что отзовет Феша и отправит посланником в Рим какого-нибудь светского протестанта. Он даже прямо высказывает, что папа и его люди, опираясь на русских и англичан, «осквернили религию», и даже высказывает мысль, что у него есть не дурное желание низвесть папу в положение простого епископа в Риме. И это «низведение» казалось ему всегда самым желательным. Папская область досадно разделяла между собою два королевства: Неаполь и Северную Италию, и столица ее постоянно служила местопребыванием ловких иностранных дипломатов, почти исключительно враждебных Франции держав. Когда французский министр полиции Фуше, имевший в Риме своих многочисленных шпионов, доложил императору, что победа Нельсона при Трафальгаре вызвала столь же большое ликование в Риме, как и битва при Аустерлице, то это еще больше раздражило Наполеона, и он решил низвесть папу, хотя и приступил к этому не сразу, а постепенно, дипломатическим путем. 13 февраля 1806 года он написал замечательное письмо к папе, в котором писал ему, что для того, чтобы избавиться от всех затруднений, папа должен держаться в стороне от держав, «которые с религиозной точки зрения еретики и не принадлежат к церкви, и в деле политики так чужды папе, что не будучи в состоянии защитить его, могли только приносить ему вред». Далее он предлагает нечто в роде союза между Францией и Римом. «Наши условия, – говорит он, – должны состоять в том, что ваше святейшество в политических вопросах будете относиться с таким же вниманием ко мне, с каким я отношусь к вам в духовных вопросах. – Ваше святейшество есть государь в Риме, а я – римский император. Все мои враги должны быть также и вашими врагами». Затем он порицает медленность и косность Рима, но в то же время дает понять, что это порицание собственно направляется лишь на известных лиц в свите папы, «которые не хотят добра и вместо того, чтобы думать в эти критические времена об исцелении зол, стараются лишь ухудшить их». Эти слова брошены были на счет Консальви: Феш, который никогда не мог сойтись с папским государственным секретарем, постоянно унижал его пред Наполеоном. К тому же император при переговорах о конкордате узнал, что Консальви был одним из тех немногих римских государственных сановников, которые в достаточной степени обладали политическим чутьем и знакомством с европейскими делами, чтобы быть опасными. Поэтому чем далее, тем более усиливалось не благоволение к нему императора. В упомянутом выше письме к Фешу говорится также: «Скажите Консальви, что если он любит свое отечество, то он должен или оставить свой министерский пост, или делать, как я желаю; что я человек истинно религиозный, а не какой-нибудь ханжа». Император желал, чтобы папа порвал дипломатические сношения со всеми врагами Франции, изгнал их подданных из церковного государства и закрыл для них свои гавани, одним словом, действовал сообща с императором. Что такой государственный человек, как Консальви, никогда не мог согласиться с подобною мыслью, это очевидно; потому что чрез это папа, несомненно, снизошел бы на степень французского придворного епископа. Не удалось также Наполеону достигнуть большой уступчивости в Риме тем, что он особенно ударял на римский характер своей императорской власти: ведь для Ватикана было вполне очевидно, какое большое различие было между Европой времен Карла Великого и Европой новейшей. Если бы папа подчинился политике Наполеона, то он чрез это самое потерял бы свое церковное главенство более чем над половиной Европы: а получил ли бы он чрез это больше влияния на французскуюцерковь, это при деспотическом характере Наполеона было более чем сомнительно. Между тем Консальви посоветовал папе предложить это дело на обсуждение кардиналам, что он и сделал. Созваны были два заседания консистории, на которых присутствовали тридцать кардиналов; но все, за исключением одного лишь французского кардинала, были против предложения Наполеона, потому что. «независимость святого престола слишком тесно связана с интересами религии». В обстоятельном письме папа изложил те основания, которые побуждали его отклонить предложение императора: Бог есть Бог мира; как же Его наместник мог высказываться и поддерживать то, что противно миру? Бог любит мир как с теми, которые близки, так и с теми, которые далеки, поэтому и папа должен хранить мир не только с католиками, но и с еретиками. Он не может поступить иначе, как отклонив предложение императора, которое бы немедленно втянуло его. в войну с врагами императора. Если император порицает медлительность Рима, особенно, имея при этом в виду положение немецких дел, то папа с полным правом напоминает о крайне запутанном характере тогдашних отношений, которые изо дня в день, особенно после конгресса регенсбургского, запутывались все более. Попытку Наполеона выдвинуть свое значение в качестве римского императора папа устранил простым замечанием, что он – император французов и не имеет никакого права на Рим. Над Римом нет императора; иначе это значило бы, что не существует главенства папы. Есть, правда, титул «римский император», но он принадлежит немецкому императору и не может принадлежать двум государям вместе. Посему папа видит себя принужденным отклонить притязание Наполеона, чтобы папа признал власть его в отношении гражданских дел в том же смысле, как и император признает власть и авторитет папы в делах духовных: ведь авторитет последнего в духовном и церковном отношении имеет божественное происхождение и не может быть сопоставляем ни с каким светским авторитетом. Поэтому, не может и речи быть о том, чтобы враги какого-нибудь государя были в то же время и врагами папы; Такое желание противоречило бы божественной миссии папства в мире.

Что такое папское послание не могло понравиться Наполеону, это само собою понятно. В стиле и тоне его Наполеон подозревал Консальви, против которого все более разгоралась его ненависть: и эта ненависть вскоре получила новую пищу. Когда его брат Жозеф был назначен королем Неаполя, то папе об этом событии было сообщено в самых высокопарных выражениях: но уже чрез несколько дней Консальви напоминал о «тесной связи, которая в течение многих веков существовала между папой и Неаполем», другими словами, – папа заявлял притязание на господство в обеих Сицилиях. Эта смелость окончательно вывела из себя Наполеона. « Чего хочет папский государственный секретарь? Какое сумасбродство обуяло его»? – писал Наполеон к Капраре. «Если он будет продолжать в этом тоне дальше, то я прикажу удалить Консальви из Рима и сделать его ответственным за прежние дела; ведь, очевидно, он подкуплен англичанами». Чтобы показать, что угроза была серьезна, он уже недели за две перед тем издал Жозефу приказ, немедленно и по возможности незаметно занять Чивитта-Веккию. гавань Рима. Консальви немедленно заявил протест против этого занятия и поручил папским нунциям сообщить иностранным державам, что такое действие есть насилие и отнюдь не плод дружелюбного соглашения. Но Наполеон не остановился перед этим. Вслед за тем папа узнал из «Монитера», что император подарил Талейрану и Бернадотту Беневенд и Понтекорво, два папских замка в Неаполитанской области: и в то же время, на место кардинала Феша, в качестве французского посланника в Рим отправлен был мирянин и заведомый враг церкви, Алкье. Теперь для папы стало ясно, что дело идет о его светской власти, почему он и решил занять твердое положение против Наполеона. Когда Консальви убедился в решимости папы, то думал, что для него настал момент оставить свой пост, хотя был убежден, что от этой отставки дело не улучшится. Он предложил папе избрать себе другого государственного секретаря. Папа долго не хотел согласиться на это, чтобы все дело не показалось уступкой Наполеону. Наконец он, однако, уступил доводам Консальви, и преемником ему избрал кардинала Казони (17 июня 1806 года). Казони долго пробыл в Авиньоне и впоследствии был нунцием в Испании, и Франция не имела никаких оснований не доверять ему. Этого рода соображения содействовали его выбору гораздо больше, чем его личные качества. Для папы было крайне прискорбно лишиться Консальви, и так же относились к этому делу и граждане Рима, и иностранные дипломаты. Но все чувствовали, что ходят на вулкане, не только подданные, но и сам папа. Получив прощальную аудиенцию у папы, кардинал Феш коротко отрицал у него право выставлять свое духовное верховенство в тогдашних церковных делах Франции, и беззастенчиво высказал, что, по его мнению, церковные соборы стоят выше папы. Беззастенчивость властелина заразила и его слугу.

Наполеон между тем уже значительно приблизился к тому идеалу калифата, который сделался его постоянной любимой мыслью особенно со времени коронации. С того времени он стал видимо предпочитать старых епископов, между тем как раньше особенно благоволил к присягавшим; равно и офицерские места стал предоставлять старому дворянству, высшие судейские должности – прежним парламентским фамилиям, наконец придворные должности – вообще лицам старого режима. В объяснение этого он прямо говорил: «только люди старого поколения умеют служить». Его правительство должно «было представлять собою как бы продолжение правительства Людвика XIV, с тем лишь различием, что он стоит бесконечно выше того великого монарха, а поэтому он ицерковьдолжен вполне иметь в своей власти. Замечательно, что с того именно момента, когда дело дошло до разрыва с папой, он старательно начал говорить тем, что он называл «языком религии». Он просит епископов вознести благодарение «Господу воинств за блистательную помощь, какую Он оказал французскому оружию; и духовенство получало приказ молиться о том, «чтобы наши преследуемые братья в Ирландии получили свободу религии». Сначала его победные бюллетени читались в церквах, но позже это было отменено, потому что в случае поражения такое чтение могло бы производить неприятное впечатление; кроме того, чрез это церковная кафедра получила бы слишком большое значение и силу. Наполеон был высокого мнения о значении проповеди, и поэтому обратил на проповедников особенное внимание. «Дайте знать господину Роберту, священнику в Бурже, – писал он министру исповеданий Порталису, – что я недоволен им: 15 августа он произнес очень плохую проповедь». Тех духовных лиц, которыми был недоволен, сначала он заключал в монастырь; позже он велел заключать их в тюрьму. В С.-Маргерите, Фенестрелле, Ивре и в других местах тюрьмы были переполнены священниками. Беззаконный и бесправный произвол в отношении этих лиц вполне напоминал о временах революции, подтверждая тот общеизвестный факт, что христианство может быть предметом гонения при всякой форме правления.

Впрочем немалая часть французского духовенства сама заслужила того пренебрежения, которое сказывается во многих выражениях императора. Немало было таких епископов и священников, которые постыдно пресмыкались перед ним, льстили ему, и никто не имел мужества выступить с предостережением ему на его пути к самообоготворению. По предложению Порталиса были введены два новых праздника, взамен тех старых, которые были отменены, чтобы не отвлекать населения от работы. Один из этих праздников, именно праздник св. Наполеона, постановлено было совершать 15 августа, в день рождения императора, как праздник благодарения за благоденствие его царствования. Празднование же собственно Успения Богородицы было совершенно отменено. В другой назначенный в зимнее время день постановлено было праздновать в честь великой армии и коронования императора. В ответ на циркуляр, которым предписывалось ввести эти праздники, последовали с разных сторон верноподданнические просьбы о дозволении посвящать часовни и церкви в честь святого, который имел счастье дать свое имя великому императору. Старый возвратившийся эмигрант Осмонд, епископ нансийский, открыто требовал учреждения союзов, которые бы носили имя нового модного святого, и биограф Осмонда, аббат Гильом, подобострастно писал в 1862 году, намекая на вторую империю: «При волшебном звуке имени Наполеона мысли получали жизнь, и сердца согревались, народные массы приходили в движение и работали в пользу славы и благоденствия отечества». Однако с новым святым случилось одно неприятное обстоятельство: кроме имени, о нем ничего неизвестно было больше. Боллаидисты XVII века и римский мартирологий даже совсем не упоминали о нем, и Осмонд не мог в библиотеках Нанси найти ни малейших сведений о св. Наполеоне. От избытка ревности епископ писал об этом в Париж; но несмотря на богатые книгохранилища, имеющиеся в Париже, все изыскания привели лишь к печальному результату: никто ничего не знал о св. Наполеоне. Наконец прибегли к сравнительному языкознанию, в надежде, что оно прольет желанный свет. Сделано было открытие, что некий грек по имени Неополис или Неополас потерпел мученическую смерть в Александрии при Диоклитиане или Максимиане. Это имя Неополас и было переделано, как предполагали, в средние века, посредством различных звуковых переходов, в Наполео, и наконец по-итальянски из него выработалось Наполеон. На основании этой филологической гипотезы новый святой и занесен был во французский церковный календарь. Не удивительно, что император, живший и действовавший в началах французского народа, мало-помалу затенил собою неизвестного святого, и в глазах праздничной толпы празднество совершалось в честь именно живого Наполеона.

Раз вступив на путь произвола в церковных делах, Наполеон уже не останавливался ни пред чем, и решил всю религию преобразовать в своем духе. С этою целью он прежде всего основал официальный церковный орган («Journal des curés»), поставленный под его строгий контроль, а затем, опираясь на органические члены, где говорилось: «Во всех католических церквах Франции должны признаваться лишь одна литургия и один катихизис», решил и эту область взять в свои руки. Уже в 1803 году он высказывал мысль о составлении нового катихизиса; но позже оп нашел более целесообразным положить при этом в основу Боссюетов катихизис, что тогда совпадало с его пробудившейся симпатией к старому правительству. Вопреки явному предостережению со стороны папы, кардинал Капрара принял участие в редакции, за что впоследствии и получил сильную неприятность со стороны Рима. Новый императорский катихизис от 1806 года в существенном также представлял собою воспроизведение катихизиса знаменитого Боссюета; но при этом, однако, все направлялось к тому, чтобы «привязать народ к достопочтенной личности императора», и далее, «направить покорность его к правильной цели». Чтобы понять эти фразы, стоит только бросить взгляд на объяснение пятой заповеди. В катихизисе Боссюета говорится: «Что повелевает нам далее пятая заповедь»? Ответ: «Почитать всех начальников, каковы священники, короли, правительственные лица и другия». Этих немногих слов считалось в 1686 году достаточно; но в 1806 году этот отдел катихизиса был сильно распространен. Наполеон не хотел ставить себя на одну линию с священниками и другими правительственными лицами; и потому в императорском катихизисе соответствующий отдел, видимо обработанный самим Наполеоном, состоял в следующем: Вопрос: «Какие обязанности имеют христиане относительно поставленных над ними государей, и каковы особенно наши обязанности по отношению к Наполеону I, нашему императору»? Ответ: «Христиане обязаны оказывать своим государям, и особенно мы Наполеону I, нашему императору, любовь, послушание, уважение, вер-ноет, отбывать военную службу и платить возложенные на них подати, чтобы содержать и защищать императора и его престол. Далее мы обязаны возносить молитвы о его спасении, как и духовном и телесном благосостоянии государства14. – Вопрос. «Почему мы должны исполнять все эти обязанности по отношению к нашему императору»? Ответ: «Во-первых, потому, что Бог, создавший государства и разделяющий их по Своему благоволению, ущедрил Своими дарами нашего императора в войне и мире, поставил его властелином над нами и слугой Его силы, и сделал его Своим отобразом на земле. Оказывать честь и службу нашему императору есть то же самое, как оказывать честь и служение Самому Господу Богу. Во-вторых, потому, что Сам наш Господь Иисус Христос, как учением, так и примером, научал нас, что мы всем обязаны нашему государю: Он сам родился во время исполнения долга повиновения приказу императора Августа; Он платил возложенную подать, и повелевая воздавать Богу, что Божие, Он в то же время повелел: воздавайте императору, что принадлежит императору». Вопрос: «Нет ли особенных обстоятельств, которые еще сильнее привязывают нас к Наполеону I, нашему императору»? Ответ: «Есть, потому что его именно Бог воздвиг среди трудных обстоятельств, чтобы опять восстановить общественное богопочтение, и святую религию наших отцев, и чтобы постоянно быть ее защитником. Своим глубоким и действенным разумом он не только восстановил общественный порядок, но и упрочил его; он защищает своей могучей рукой государство; чрез посвящение, полученное им от папы, главы всей церкви, он сделался помазанником Господним». – Вопрос: «Что должно думать о тех, которые не исполняют своего долга по отношению к императору»? Ответ: «По слову св. ап. Павла, они восстают против порядка, установленного Самим Богом, и делают себя достойными вечного осуждения». – Вопрос: «Должны ли мы иметь в силу законов империи и по отношении к законным преемникам императора те же самые обязанности, которые имеем к самому императору»? Ответ: «Да, несомненно; потому что, читаем в Св. Писании, что Бог, Господь неба и земли, по Своему произволению и промышленно поручает государство не только отдельному лицу, но и его семейству». – Вопрос: «Какие обязанности имеем мы по отношению к нашим властям»? Ответ: «Мы должны почитать и уважать их, повиноваться им, потому что наш император сделал их участниками своей власти». – Вопрос: «Что запрещается пятою заповедью»? Ответ: «Она запрещает нам противиться нашим начальникам, причинять им вред и говорить о них что-либо худое».

В таком виде французскому юношеству в будущем предписано было внушать долг послушания императору. Как только папа получил известие о новом катехизисе, он не замедлил заявить протест: «император хочет присвоить себе полномочие, которое Бог предоставил только церкви; апостолам, а не королям, сказано: «Идите и научите все народы». Но протест явился слишком поздно. Императорский катехизис оставался одобренным во Франции в качестве учебника до падения империи.

Рядом с этим своеволием, с которым император присваивал себе право, принадлежащее в римско-католических землях лишь папе, именно право отмены и введения учебников, явились и новые огорчения для папы. Не ограничиваясь захватом укрепленных мест церковного государства, Наполеон хотел иметь и нравственную поддержку папы против своих врагов. Когда Пий не согласился на это, то Наполеон решил сделать последний шаг. 10 января 1808 года генерал Миоллис получил приказ внезапно двинуться на Рим, и именно под предлогом, что он хочет соединиться со своими войсками в королевстве Италии. Он должен был занять город и «малейшую попытку восстания наказать и подавить найстрожайшим образом». К концу января 1808 года Миоллис во главе своего войска двинулся из Флоренции. Дойдя до пределов церковного государства, он просил позволения пройти чрез Рим. «Он хотел бы иметь крылья, чтобы достигнуть Неаполя по воздуху; но так как на земле нет другого пути к Неаполю, кроме как чрез город Рим, то он и просил позволить ему пройти этой дорогой». Позволение было дано: и поэтому никто не удивился, когда рано утром 2 февраля 1808 года чрез «Народные ворота» вступил в город многочисленный французский корпус. Войско двигалось в военном порядке чрез Испанскую площадь к воротам св. Джиованни: впереди несколько пушек, а затем кавалерия и пехота. Прибыв на большую площадь перед Квириналом, где жил папа, войско остановилось, и пушки направлены были жерлами против Квиринала. Папа в это время, по случаю праздника, вместе с кардиналами совершал богослужение в церкви Квиринала. Французы не мешали им и с удивлением видели, как по окончании мессы кардиналы садились в свои кареты, как будто ничего не случилось. Но римское население не могло отнестись к этому событию с таким же спокойствием, и в первый раз с незапамятных времен неделя карнавала прошла скучно и уныло, потому что все видели и чувствовали, что они, в сущности, в плену у французов.

Вскоре после занятия Рима французами внезапно заболел кардинал Казони, и его преемником сделался, в качестве папского государственного секретаря, Дориа Памфилий. Его управление продолжалось, однако, не долго. Наполеон, ненавидя вообще коллегию кардиналов, издал приказ, которым повелевалось, чтобы все те из кардиналов, которые с самого рождения не были подданными папы, немедленно и против их воли были высланы каждый на свою родину. Вследствие этого приказа, Дориа немедленно должен был выехать в Геную, а его пост занял Габриелли. Тогда Пий прибег к решительной мере – к разрыву дипломатических сношений с Францией. Кардинал Капрара был лишен своих полномочий и сам был отозван. В свите не советовали папе прибегать к столь крайней мере; но он остался при своем решении. Не без некоторой гордости он сознавал, что он единственный человек, который осмелился вступить на столь роковой путь. Иностранные дипломаты относились к судьбе папы более или менее равнодушно; потому что от грозного своеволия Наполеона тогда и другие троны колебались в своих устоях. 16 июня два офицера без всякого доклада незаметно вошли в помещение папского государственного секретаря Габриелли. Они объявили его арестованным и запечатали его письменный стол, содержащий в себе несколько важных документов; затем увезли его из Рима. Вечером в тот же день Пий призвал кардинала Бартоломео Пакку и назначил его государственным секретарем. Новый секретаре, принадлежавший к тайным противникам Консальви, стал действовать с такою мягкостью и осторожностью, что даже возбудил неудовольствие в папе. «Господин кардинал», не вытерпев, сказал папа однажды Накке, «в Риме говорят, что мы заснули. Следует показать, что мы бодрствуем, и поэтому пошлите энергическую ноту к французскому генералу по поводу его последнего акта насилия». Но Пакка умел приберегать свой выстрел для надлежащего момента. Он неоднократно вел переговоры с генералом Миоллисом, которого старался удержать от насильственных действий и сделать мягче, но напрасно. Они обменялись между собою жесткими словами. Генерал Миоллис сказал, что ему «дан приказ подавлять или вешать всех, кто в церковной области будет противиться велениям императора». Пакка не смутился, но видел, что дело идет к развязке, которая и не заставила себя долго ждать.

Чувствуя себя хозяевами в Риме, французы задумали образовать там гражданскую стражу, и многие уже стали записываться в нее. Но 24 августа 1808 года по углам улиц были расклеены афиши, в которых папа, как «законный властелин», угрожал церковным наказанием тем, которые записывались в эту стражу. Миоллис, узнав в этом объявлении стиль Пакки, решил немедленно устранить государственного секретаря. Чрез несколько дней он отправил к Панке одного майора, с приказом без замедления удалиться в Беневент, как свою родину. Майор имел при себе подчиненного офицера, которому поручил понаблюдать за тем, чтобы Пакка не выходил из своего помещения, и особенно, чтобы не имел возможности переговорить с папой. С позволения майора, Пакка однако написал папе записку с кратким извещением, почему он сегодня против обычая не явился к нему. Чрез несколько минут вдруг вошел сам папай сказал офицеру, что он удручен всеми теми огорчениями, которые причинялись ему. Обращаясь к Пакке, он велел ему следовать за собой. Иностранный офицер, не понимая по-итальянски, попросил Пакку перевести ему слова папы, что государственный секретарь и сделал. Когда Пакка закончил, папа сказал: «Господин кардинал, пойдемте»! После чего взял Пакку за руку и увел его с собою, причем растерявшийся офицер не посмел противиться. С этого времени Пакка занимал три комнаты, непосредственно примыкавшие к помещению папы. Оба они были как бы в осаде и всякий день ожидали нападения.

Между тем прошел слух, что у Наполеона есть план отнять церковное государство и совсем удалить папу. Этот довольно вероятный слух вновь пробудил в Квиринале уже раньше высказывавшуюся мысль – отлучить Наполеона. Это имелось в виду уже в 1806 году, но тогда дело не дошло до этого. Консальви наверно долго бы подумал, прежде чем прибегать к столь крайней мере; но Пакка был другого взгляда: молния в руке наместника Христова, по его мнению, в девятнадцатом веке не сделалась ни холоднее, ни слабее, чем какою была в средние века. Поэтому были изготовлены две различных буллы одна на тот случай, если французы захватят правление в свои руки еще прежде удаления папы, а другая для противоположного случая. Ни для кого уже не было тайной, что папа чувствовал себя до крайности стесненным. Прелату, заведовавшему казначейством, он сказал, что он уже «заложил мину, и стоит только взять в руку фитиль, чтобы произвести взрыв»; а другому из своих знакомых заметил: «французы хотят нас принудить заговорить по-латыни. Хорошо, мы сделаем это».

10 июня 1809 года, около полудня, под гром пушек снят был папский герб с замка св. Ангела, и выкинуто трехцветное французское знамя. В то же время по всему городу объявлен был декрет, изданный Наполеоном 18 мая в Шенбрунне. В силу этого императорского декрета церковное государство упразднялось и соединялось с империей, так что владычество папы заканчивалось. Как только об этом узнали в Квиринале, Пакка поспешил к папе, и оба воскликнули: «Consummatum est» (Совершилось!). Папа, однако, сильно колебался, когда вопрос зашел об издании отлучительной буллы. Он заметил, что, вновь перечитав ее, нашел, что она содержит в себе слишком сильные выражения против французского правительства. Пакка на это возразил, что употребленные в ней обороты отнюдь не говорят слишком много, что, напротив, они слитком замедлили с своим протестом против грубых и насильственных действий французов. Эти слова произвели на папу решительное впечатление, он опять подошел к своему письменному столу, наскоро подписал составленный на итальянском языке протест и издал затем приказ – выставить отлучительную буллу на обычных местах, особенно в трех главных церквах Рима. Еще до захода солнца все это было исполнено благочестивыми и самоотверженными людьми, и когда римляне возвращались с вечернего богослужения, то могли читать колоссальный документ, напечатанный огромными буквами, пока не явились французы и не сорвали его.

В этой отлучительной булле папа сначала сообщает о всех тех страданиях, которые пришлось претерпеть доселе церкви и ее служителям; страдания эти сделались столь велики, что о долготерпении не могло быть более речи. «Пусть же поймут все, что, в силу повеления Христа, и они состоят подданными нашего престола и поставлены под наше господство. Ведь и мы также имеем царство, и даже еще лучшее (etiam praestantius); и неразумно было бы утверждать, что плоть должна повиноваться духу, небесное – земному». Поэтому папа находит себя вынужденным извлечь судный меч святой церкви; но он делает это в надежде, что те, которые восстают против него, еще могут образумиться. Затем следует обычная формула отлучения против всех тех, которые позволяют себе прибегать к насильственным действиям против церкви, как и против всех их пособников, и наконец, дается повеление сообщить о таком приговоре «по всем местам и всем народам». –

Но тогдашний ’арест папы в Риме был еще только полумерой, и вскоре последовало со стороны Наполеона повеление – совсем увезти его из Рима. В ночь на 6 июля генерал Миоллис собрал знатное общество Рима на блестящий праздник в палаццо Дориа, и в это самое время около 3 часов пополуночи Ватикан был вдруг оцеплен войсками. Солдаты, находившиеся под командой генерала Радета, не встретили никакого сопротивления, так как папская швейцарская гвардия имела приказание, во избежание кровопролития, держать себя спокойно. Французы своими булавами выбили ворота, и чрез темные коридоры замка добрались до того флигеля, в котором жил папа. Услышав шум в коридорах замка, Пакка послал своего племянника к папе разбудить его. Пий поспешно оделся и вышел в зал аудиенций, где собрались также Пакка, кардинал Деспюик и некоторые другие лица, принадлежавшие к обычной свите папы. Когда двери были сломаны, папа подошел к своему письменному столу, и рядом с ним стали кардиналы. Генерал Радет, явившийся во главе наступающих, смутился при этом зрелище и несколько секунд оставался без движения. Позже он рассказывал, что в этот момент в нем явилось воспоминание о его первом причащении, и оно остановило его. Наконец он собрался с духом, и дрожащим голосом сказал, что имеет неприятное поручение – принудить папу к отречению от светской власти, или, в случае отказа, отвести его к генералу Миоллису. Папа отвечал, что «он не может отказаться от того, что не его собственное; оп только управитель церковного государства». Затем он и Пакка были отведены к воротам Квиринала, где их ожидала карета. Но вместо того, чтобы отвезти их к генералу Миоллису, карета вывезла их за город, и Радет извинялся перед своими узниками в неправде, которую он сказал им. У Народных ворот стояли уже наготове почтовые лошади, и без остановок помчали их во Флоренцию. В этом своем печальном положении папа и его министр невольно улыбнулись, так как, взглянув в свои кошельки, они убедились в своей «апостольской бедности». Папа имел при себе лишь 20 баджеччи, кардинал 15. Шутя, показав генералу Радету, сидевшему в той же карете, свою дорожную кассу, папа сказал ему: «Вот тут вы видите все, что осталось мне от моего владычества». Накка между тем находился в крайней тревоге. Ему невольно думалось, что он был главным виновником такого бедственного положения папы. Но его тревога скоро исчезла, потому что папа, улыбаясь и делая довольный вид, сказал ему: «Кардинал, мы поступили хорошо, уже 20 июля издав отлучительную буллу: потому что сегодня мы не в состоянии были бы сделать это»!

Из Флоренции карета с узниками направилась далее чрез Геную и Турин в Гренобль, и оттуда папа препровожден был в Савону, небольшую крепость, расположенную у Генуезского залива; Пакку же отправили в государственную тюрьму Фенестреллы на савойской границе. Впрочем, папе и ого министру жители различных городов и деревень страны оказывали всевозможные знаки почтения, и французы допускали это, потому что в то время не получено было еще никаких дальнейших приказов от императора. Но в «Монитере» (официальном органе Наполеона) не было ни слова о папе, и из газет парижане не получали ни малейших известий о его судьбе. Там постоянно вала речь о северной и южной Италии, но все, что происходило в Риме, хранилось в глубочайшей тайне. Однако и до Парижа дошли темные слухи об аресте папы, и уверяли даже, что он находится в Гренобле. Наконец, 9 августа 1809 года «Монитер » напечатал письмо из Гренобля от 9 августа, в котором буквально говорилось: «Народ здесь в возбуждении по случаю зверя, который прошел чрез город. Судя по оставленным им следам, можно предполагать, что он принадлежит к виду двуногих гадюк, более крупных, чем какие известны во Франции». Затем следовал подробный рассказ о том пути, каким двигалось это «пресмыкающееся животное», и как оно наконец было низвергнуто в горный поток13.

Так официальный журнал Наполеона позволил себе писать о папе едва спустя пять лет после коронации!