Печальное положение папства накануне XIX века. – Антирелигиозные движения в прошлом веке. – Идеи вольнодумцев. – Французская революция ицерковь. – Теофилантропы. – Реакция в пользу восстановления христианской религии. – Положение римской церкви в Германии. – Противопапские движения в ней. – Феброний и его идеи о преобразовании церкви. – Церковно-преобразовательная деятельность импер. Иосифа II в Австрии. – Противопапские движения в Италии. – Печальная судьба последнего папы прошлого века.

Конец восемнадцатого века, когда буря революционного движения пронеслась по всей западной Европе, ниспровергая старые установившиеся обычаи и порядки, был особенно печален для самого, по-видимому, крепкого западноевропейского учреждения, именно папства. Известно, что последний папа XVIII века Пий VI, после самых тяжелых оскорблений и потрясений, умер 29 августа 1799 года в отдаленном городке южной Франции – Валенсе в положении изгнанника и пленника. В его столице Риме, с помощью французского оружия, восторжествовала революция, и на Тибрском мосту была воздвигнута статуя, изображавшая богиню Свободы, которая попирала папскую тиару ногами. Это должно было служить предвестием судьбы, которая ожидала папство в наступавшем новом (XIX) столетии. Когда наступило новое столетие, то римскаяцерковьоказалась без главы, и в якобинских клубах в Париже революционеры кощунственно справляли тризну по кончине папства и дел его, а вместе с ним и христианства. Положение римской церкви было ужасное, и наступление XIX века для нее вообще было темно и грозно. Для выяснения причин такого печального положения необходимо бросить взгляд на те умственные и политические движения, которые и привели к этому положению.

Во главе всех движений прошлого века стояла Франция, и она-то именно и была главной виновницей печального положения дел. Духовенство в ней было крайне ослаблено и уменьшено в своем составе гильотиной и изгнанничеством, и верующие католики постоянно трепетали за свою жизнь. Имущества церкви были конфискованы, монастыри закрыты, а влиятельнейший класс населения отвернулся от христианства и церкви. Вместо назидательных книг и пастырских посланий, образованнейшая часть французского народа зачитывалась сочинениями философов, а эти последние преисполнены были издевательства и насмешек над христианством вообще и римской церковью в особенности. Монтескье в своих «Персидских письмах направлял стрелы своего острословия в «того старого идола, которому курили фимиам из простой привычки», в того «волшебника, который хотел заставить государей думать, что три составляют одно, что хлеб, который вкушают, не есть хлеб, и вино, которое пьют, совсем не вино». В то же время он направлял свои нападки также на целибат и монастыри, исповедальню и инквизицию, и издевался над учением о грехопадении и чудесном рождении Господа. В своем сочинении «Дух законов» он говорил о веротерпимости, но не о свободе веры. «Если в известном государстве правительство настолько сильно, что может допускать или отказать в принятии новой религии, то не следует ее допускать; но раз она уже проникла, то следует ее терпеть». Это язык, который напоминает нам о старом языческом Риме и о том положении, которое он занимал по отношению к богам чужих народов: но что от такой терпимости отнюдь был не большой шаг к насилию над верой, насколько на римскуюцерковьсмотрели глазами так называемых философов, это вполне понятно. Вольтер и его единомышленники в своих выражениях о папе шли еще дальше. Они не имели при этом «глупого и опасного тщеславия» ставить авторское имя на своих сочинениях, а под прикрытием анонимности позволялось говорить все. В пресловутой книге «L’imposture sacerdotale», анонимно появившейся в Лондоне в 1767 году, говорилось: «Так называемый наместник Христа есть не что иное, как опасный обманщик, язва для государств, противник царей и народного мира». Вольтер старался убедить государей, что священники – худшие враги государственности; напротив, философы суть лучшая опора ее против нападений духовенства. Теперь, думал он, для государства настало время вновь забрать ту власть, которую в средние века присвоила себецерковь; не следует дольше терпеть, чтобы церковь господствовала в гражданском обществе. Вольтер подхватил старую мысль Бонифация VIII, что церковная и государственная власть отнюдь не могут равноправно стоять одна подле другой, но только делал отсюда совершенно противоположное заключение. Не церкви принадлежит власть и господство, а государству. «Как можно терпеть, спрашивал он, в одном доме двух господ, домовладыку и домашнего учителя, который получает жалованье от первого?» Руссо в этом отношении был вполне согласен с Вольтером, и в восьмой главе 4-й книги своего пресловутого «Социального контракта», где говорится о «гражданской религии», римскую церковь он причисляет, вместе с ламанством и японской религией, к странным религиям, которые «дают людям два законодательства, два государя и двойственное отечество, возлагают на них обязанности, которые стоят в противоречии между собою и делают для людей невозможным быть в одно и то же время благочестивыми людьми и хорошими гражданами». Протестантизм, по его воззрению, гораздо лучше, но и он также противен, думалось ему, духу общественности. Общественность истинных христиан никогда не будет общественностью людей. Христианство всецело духовно, носит на себе небесный и сверх мирской характер и не имеет никакого благорасположения к этой земле. Если государство процветает, то христианин не может принимать участия во всеобщем благоденствии; если государство приходит в упадок, то христианин благословляет руку Божию, которая тяжело обрушивается на народ. Христианство легко де приводит к тирании. Стоит только среди истинных христиан найтись хоть одному честолюбцу, какому-нибудь Катилине, одному лицемеру, в роде Кромвеля, и он обратит их благочестие в свою пользу. Истые христиане рождены для того, чтобы быть рабами. После этого рассуждения, которое, как и вообще нападки французских философов, направлено было не против папства только и церкви Рима, но против христианской религии вообще, Руссо переходит к более подробному объяснению того, что он называет гражданской религией. В интересе государства заключается, чтобы каждый гражданин имел религию, которая бы внушала ему любовь к долгу; религиозные догматы безразличны для государства. Напротив, есть известные «чувства общественности», без которых не может быть ни хорошего гражданина, ни надежного подданного. Однако эти догматы гражданской религии имеют более нравственный, чем религиозный характер, и они должны быть, по возможности, не многочисленны и просты. Они могли бы вполне ограничиваться верой известного «савоярского викария» (Руссо), именно верой в Высшее существо, бессмертие души и совесть. Установить эти члены веры дело государя. Правда, он никого не может принуждать к вере в них; но тех граждан, которые бы не захотели веровать в них, он может удалить из своей страны, именно как людей необщительных», а не как безбожных. Но рядом с этими догматами государство должно держаться правила, что всякая нетерпимость отнюдь недопустима. «Всякий, кто говорит: «вне церкви нет спасения»! должен быть изгнан из государства". В то время как Вольтер и Руссо в своем миросозерцании, однако, допускали еще известное место для Бога, материалисты пошли еще дальше. Сотрудники Энциклопедии [которая с половины XVIII века издавалась под редакцией Дидро и д’Аламбера] проявляли в тех статьях, которые могли причинить соблазн для религиозных читателей, благоразумную сдержанность. Поэтому статья «Christianisme"имеет еще такой вид, будто автор ее признает боговдохновенность Св. Писания, в других же местах этого пресловутого издания догмат этот безусловно отвергается. Статья о папе в своих исторических отделах носит критический характер, в канонических – галликанский и вообще написана с точки зренья, которой французскаяцерковьдержалась по отношению к Риму. Напротив, напр., статья о новейшем Риме обнаруживала крайнее равнодушие по отношению к христианским памятникам и церквам вечного города. Автор главного сочинения французского материализма – «Система природы"восстает против идеи Бога и именно во всех ее формах резче, чем кто-либо из Неверов древности или в материалистической литературе новейшего времени, по крайней мере, в большинстве ее явлений. Религию автор этой книги считает главным источником человеческой испорченности и бедственности, почему он столь же беспощадно преследует деизм и пантеизм своего времени, как и положительные догматы церкви. Поэтому он восстает против всякой идеи Бога, так как находит в человеке мистическую черту, которая может хвататься даже за самое простейшее и неопределеннейшее понятие о Боге и с помощью фантазии и поэзии образовывать из нее какой угодно культ1. В кружке французских материалистов мы видим поэтому, в религиозном отношении то же, что теперь в так называемой крайней левой. С этой точки зрения естественно исчезают все различия между римской церковью и протестантским исповеданием савоярского священника. Здесь велась борьба против самой потребности в Боге и при этом считалось уже несущественным, как различные религиозные партии стараются удовлетворять эту потребность.

Таковы были идеи Монтескье, Вольтера, Руссо, наконец, материалистов и сенсуалистов, – идеи, под влиянием которых среди французского общества, произошел глубокий разрыв и которые, собственно и привели к великой революции. В первом ее периоде имелось в виду произвести в личных религиозных и церковных делах лишь такие перемены, которые могли бы подготовить переход к новому порядку. Церковные имущества были отобраны, но государство взяло на себя обязанность заботиться о содержании духовенства и покрывать расходы по культу. Монастыри и монашеские ордена были уничтожены; но в то же время объявлялось: «никто не может быть утесняем ради своих взглядов, и даже ради своих религиозных воззрений, пока он чрез распространение их не нарушает узаконенного общественного порядка». Всем предоставлялась свобода богослужения, и вводился гражданский брак: долго шла речь даже о полном отделении государства от церкви. Эта мысль,·однако, была опять оставлена в виду связанных с таким отделением трудностей. Тогда пришлось бы или без всяких дальнейших условий отобрать церковные имущества, что, однако походило бы на открытое грабительство, или опять предоставить некоторое имущество в свободное распоряжение церкви, а это опять казалось опасным. Было даже намерение внутренно связать духовенство с революцией, что и составляло собственно цель так наз. «гражданской конституции". Она была рассчитана на то, чтобы новое деление департаментов государства вполне привести в соответствие с новым же делением епископских диоцезов: затем, предоставить клиру известную национальную самостоятельность, отчуждить его от Рима, без нарушения, однако, общения веры с папой. Епископы и священники должны были получать определенное жалованье и избираться мирянами: епископы – избирателями в департаментских советах, священники – избирателями в правленском совете отдельных округов. Евреи и протестанты получали одинаковое с католиками право на избрание. Это радикальное новшество, в котором верующий католик должен был признавать еще нечто другое и гораздо большее, чем гражданскую конституцию для клира, встретило живое противодействие. Но противодействие было сломлено, когда возвысил свой голос Мирабо, сказав: «народ, священники которого стоят в оппозиции, имеет основание сомневаться, насколько еще они могут оставаться полезными гражданами; народ не может допустить предоставления попечения о душах людям, которые являются врагами его счастья». Это заявление прозвучало как своего рода пророчество о более тяжелых временах для духовенства, и такие времена действительно вскоре наступили. Чтобы теснее привязать священников к революции, было решено, чтобы они дали клятву, в которой они не только обещали верность гражданским правителям и законам, но и обязывались также всеми силами исполнять принятую национальным собранием и утвержденную королем форму правления. Людовик XVI долго противился дать свое согласие на такую меру по отношению к духовенству: в новой «гражданской конституции"он видел посягательство на таинство священства, и при натянутых отношениях к Риму боялся за спасение своей души. Только после долгого раздумья он уступил, и собственно лишь после того, как уже составил план своего бегства. Среди епископов и священников оказалось немного таких, которые последовали примеру Талейрана и Грегуара, когда последние в начале 1791 года приняли означенную присягу. Вопрос о присяге разделил римскуюцерковьФранции на две партии, из которых одна предана была папе, а другая революции. Когда Авиньон и Венессен, оба в течение столетия составлявшие папскую собственность, были отняты у папы, раздражение в Риме усилилось; а когда папа начал произносить проклятия и отлучения, то вожди революции еще более ожесточились против церкви и ее служителей. Они думали, что совсем могут обойтись без христианства. Главы революционной партии, как писал Роланд королю, «нашли в декларации человеческих прав свое евангелие, и новая конституция сделалась для них своего рода религией, за которую они готовы умереть». Даже женщины, в роде Шарлотты Корде, были против всякой положительной религии.

Собственно поворотный пункт в истории революции, насколько дело касалось церкви, составляет конец 1791 года. По ниспровержении государственной власти недалеко оставалось до отвержения всякого общественного христианского богослужения Быстро следовали удар за ударом: преследование отказавшихся от присяги священников, отмена жалованья для духовенства, самое жестокое принуждение в делах веры, даже прямо гонение на христиан. Но христианство коренилось среди французского народа гораздо глубже, чем думали в салонах Парижа. Большое восстание в Вандее с его «римско-католической армией» вызвано было, главным образом, враждебным отношением революции к церкви, и только уже на второй линии отношением ее к государственной власти; и в самом Парижецерковьимела гораздо больше силы, чем утверждали вольнодумцы. 9 мая 1793 года Дютар писал Гарату: «Религия еще сохраняет свою власть над населением в Париже. Сегодня утром перед моими дверями один священник в своем облачении нес причастие больному. Вы с удивлением увидели бы, как тот самый народ, который преследовал служителей церкви, сбежался со всех сторон, мужчины и женщины, старые и молодые, чтобы коленопреклоненно воздать почитание св. дарам». Несмотря на все декламации против христианства, даже якобинский клуб не осмелился устранить деревянного креста, который на глазах у всех висел над одной из трибун в зале. Празднование церковных праздников продолжалось и после запрещения. Даже после того, как 23 ноября был издан приказ «закрыт все здания, известные под названием церквей», во многих местах совершались воскресные и праздничные богослужения, особенно в южной и западной Франции. Почитание воскресного дня столь глубоко проникло в народную жизнь, что его не легко было искоренить, и разделение месяца на декады [десятидневные недели] кроме того и в материальном отношении нашли себе двух противников: бороду и чистую рубашку2. Повсюду были не принявшие присяги священники, которое тайно крестили детей и принимали исповедь, и Грегуар рассказывает, как многие высказывали пред ним свою скорбь и неудовольствие против всего этого безбожия. Часто прибегали к самым странным обходам, чтобы только удовлетворить свою религиозную потребность. Так одна дама сделала бал, и в маленькой комнате, в стороне от танцевального салона сидел священник, который принимал исповедь от некоторых из гостей. Сатурналии так называемого культа разума, равно как и театральный «праздник Высшему Существу» на Марсовом поле, возбуждали у всех серьезных людей лишь отвращение и досаду; и католики, которые с искренним чувством принимали участие в римско-католическом богослужении, естественно, не могли находить удовольствия в таких театральных эффектах. Как только в начале 1795 года опять объявлена была свобода культа, быстро образовывались приходы повсюду, где только народ сам мог воздвигать себе места богослужения и вознаграждать служителей церкви. А когда, наконец в мае 1795 года было дано позволение совершать богослужение «в тех зданиях, которые первоначально были назначены к тому», то молитвенные дома в Париже переполнялись, и большая часть магазинов и лавок оставались в течение воскресного дня закрытыми. Когда 21 июня впервые опять открыта былацерковьсв. Гервасия, то она немедленно переполнилась народом. Даже официальный отчет о произносившихся по этому поводу проповедях должен был признаться: «они основывались на наилучших принципах и дышали той мягкой и красноречивой философией, которая способна утешать в бедствиях прошлого и возвращать умы к тем идеям спокойствия и порядка, которые сутьединственные основы счастьягосударств".

При директории уже открыто выступило противодействие крайностям вольнодумства. Хотя директория и твердо держалась правила, что республика не должна оказывать с своей стороны содействия никакому культу, каков бы он ни был, но изданному раньше запрещению содействовать денежными взносами на содержание религиозных служб теперь была придана такая форма: «Никто не может быть принуждаем к несению расходов на какой-нибудь культ». В то же время было постановлено, что «никому не должно препятствовать совершать облюбованного им самим богослужения». Так долго насильственно подавлявшееся религиозное чувство вскоре заявило о себе весьма красноречиво, и поразилась сама директория, когда она увидела плоды своих вольнодумных мероприятий. Один путешественник из вольнодумцев с досадой писал к концу 1795 года: «В департаменте Вьенне повсюду раздается звон колоколов; все церкви открыты; мессы, вечерни и вся эта дурацкая вещь не заканчивается». Вследствие этого директория решила прибегнуть к новым мероприятиям. Она обратила особенное внимание на школы, чтобы отвлечь детей от всякого положительного религиозного влияния и воспитывать их в духе революции. Далее запрещено было совершать какие бы то ни было богослужебные торжества вне молитвенных домов, равно никто не смел открыто показываться в духовном одеянии или с богослужебными сосудами. Новое времясчисление проводилось с более строгою последовательностью; наконец вновь началось и гонение. Подобно тому, как национальный конвент, чрез боготворение разума в виде блудницы и празднования Высшему Существу, делал попытку создать новое богослужение, так и директория попыталась создать нечто подобное с помощью так называемыхтеофилантропов. Теофидантропизм представлял собою новый опыт осуществить идею Руссо, и так как он пользовался благоволением свыше, то скоро получил большое распространение. Апостолом этой новой религии был один из членов директории, Ла-Ревейльер-Лепо. Филантропы «почитали» Высшее Существо, которое награждает за добродетель и наказывает за неправду. В честь этого Существа в их собраниях распевались гимны и произносились речи, в которых внушалось добросовестное исполнение человеческих и гражданских обязанностей. Старая вера, вследствие возобновившихся полицейских предписаний, должна была опять укрываться: но при всем своем благоволении директория не была в состоянии влить духа жизни в этот мертворожденный теофилантропизм. В отчете о введении теофилантропического богослужения во все церкви Парижа говорилось: «Собрания между тем посещаются все меньше. Этот культ не обещает прочного существования. Сильное и продолжительное напряжение ума утомляет рабочего: он хочет развлекаться; однообразные речи усыпляют его». Когда Ла-Ревейльер-Лепо жаловался бывшему епископу аутунскому, даровитому Талейрану, на слабость влияния новой религии, то тот ответил ему: «Иисус Христос был распят за свою религию и воскрес. Вы должны сделать нечто подобное и для вашей религии». Кроме того, теофилантропизм в глазах некоторых вождей тогдашнего времени составлял переход к истинно республиканскому культу, который должен был состоять в том, чтобы в храмах прочитывались и объяснялись законы. Не было недостатка в ревностных попытках сделать десятичные праздники общенародными праздниками, однако директория отклонила проект, в силу которого предполагалось принуждать граждан «непременно присутствовать на национальных праздниках вместе с своими женами и детьми, соблюдать республиканские дни покоя (дни декад), как им самим, так и их детям, рабочим и служителям». Ограничились тем, что гражданскую религию поддерживали чрез гонение на христианскую, а в то же время раздавались жалобы, что приверженцы трона и алтаря все более умножаются, все более начинает раздаваться звон колоколов.

Между тем в августе 1797 года могло уже состояться в соборе Парижской Богоматери церковное собрание, на котором присутствовало пятьдесят епископов и множество священников. Епископ Лекоз, открывший это собрание проповедью, рассказал в ней о пережитых им испытаниях, о сценах, свидетелем которых он был: «Простые граждане трепетали от радости, когда только слышали имя Иисуса Христа. При одном взгляде на образ Распятого их лица начинали сиять радостью, после того как они так долго покрыты были печалью». Напротив, декадные богослужения часто заканчивались соблазнительными и отвратительными выходками. Особенно так называемое освящение браков, совершавшееся в «храмах мира», нередко заканчивалось скандалами. Когда один негр женился на белой, то оркестр при этом играл известную тогда оперную мелодию на слова: «черное дерево и слоновая кость, ах, как они выглядят хорошо – и публика кричала «браво». Даже республиканские газеты не молчали об этом безобразии и говорили: «суеверная Франция вела себя приличнее, чем эта живущая разумом». Бонапарт своим проницательным умом сразу увидел, какое влияние христианство имело на народ, и поэтому решил вступить с папой в дружелюбные отношения. У друзей его было намерение превратить праздники декад в бонапартовские праздники. Один чиновник писал: «Если бы мы только имели больше декадных дней! Тогда я имел бы чаще случай ободрять одних, укреплять других в слепом доверии, которое мы все обязаны оказывать Бонапарту". Но первый консул обладал более проницательным умом, чем его услужливые чиновники. Поэтому заключение конкордата с Францией было одною из первых и важнейших задач, предстоявших разрешить новому папе, избранием которого заняты были кардиналы накануне XIX века.

Германии, конечно, не пришлось выдержать столь жестоких бурь, как Франции; однако и там отнюдь не господствовала тишина. Добивавшийся церковной самостоятельности галликанизм уже давно проник за границу и заразил высшую немецкую иерархию. Когда курфюрсты в 1741 году собрались для избрания императора, то при этом имелось в виду заявить жалобы и на чрезмерные притязания Рима. За это дело стоял курфюрст Франц Георг, но большинство курфюрстов было против него, потому что такое явление могло послужить соблазном в глазах протестантов. Представитель Трирского курфюрста выражал желание, чтобы нашелся такой знакомый с историей ученый богослов, который бы сумел выставить в надлежащем свете различие между духовною властью папы и чрезмерными притязаниями римской курии и провести правильную границу между духовной и светской властью». Это желание чрез двадцать два года позже исполнилось, когда нареченный епископ, Иоанн-Николай Гонтгейм, под именем Иустина Феброния издал свое замечательное сочинение о положении церкви и законной власти римского епископа3. В молодости Гонтгейм был учеником знаменитого лувенского канониста ван-Эспена, который находился в связях с парижским кружком Порт-Рояля и поддерживал сношения даже с янсенистами. Собственно в основе его сочинения лежит галликанская система, только пересаженная на немецкую почву: именно он отстаивал права епископов и государства против папского самовластия. От пап он требовал, чтобы они провели надлежащие границы для своих полномочий: но и сам Феброний не верил в то, чтобы они когда-либо согласились исполнить такое требование. Поэтому за дело должны взяться государи и защитить права своих местных церквей. На тридентском соборе не был решен вопрос о том, получают ли епископы свое полномочие непосредственно от Бога, или от папы. Феброний разделяет первое воззрение и ожидает, что в случае, если бы с помощью государей оно получило всеобщее признание, и в то же время были бы отвергнуты все папские притязания, то римскаяцерковьопять получила бы свою прежнюю привлекательность для пародов. Епископы, говорит он, не должны забывать, что они преемники апостолов, и должны опять потребовать себе отнятые у них папой права. Доктора богословия и канонического права должны ниспровергнуть укоренившееся ложное учение о верховных судных правах и непогрешимости папы. Вместо папской системы должна выступить система епископальная, и абсолютизм ложных папских декреталий должен быть ниспровергнут. Вначалецерковьотнюдь не была монархией. Апостолы были равны между собой, и Петр был только среди равных себе. Епископы имеют свои права непосредственно от Христа; папы получили свое приматство исключительно вследствие перенесения на себя прав, отнятых у церкви. Совершенно ложно учение, будто папа представляет собою всю церковь; истинный представитель церкви есть вселенский собор. Епископам принадлежит право самоуправления как наследникам того полномочия, которое вначале предоставлено было апостолам, чтобы управлять церковью. Этот древний порядок должен быть восстановлен опять. Но как? Как народу, так и священникам должно быть разъяснено, откуда ведут свое происхождение притязания папы, и насколько они лишены всякого основания. Следует созвать церковные соборы, а лучше всего вселенский собор, или, по крайней мере, поместный собор; в свою очередь римско-католические государи также должны собраться, чтобы раз навсегда положить предел власти и господству папы.

Когда вышло в свет это сочинение Феброния, то на папском престоле восседал энергичный Климент XIII, который страстно хотел играть роль средневекового папы. Книга немедленно подверглась осуждению, и всячески старались воспрепятствовать ее распространению; в самом Риме тех, кто подписались на книгу, даже осуждали на галеры. Все это, однако, не помешало тому, что ее повсюду читали, и она переведена была на несколько языков. Тогда пришли в движение все монашеские ордена, и почти каждый из них выступал со своим особым опровержением на нее. Но Феброний также не оставался в долгу. Не смотря на свой преклонный возраст, он неутомимо отвечал на возражения своих противников, и два папы сошли в могилу, не получив возможности наказать анонимного автора. Когда, наконец, Пий VI узнал, кем написана эта книга, то он употребил все силы и старания, чтобы принудить престарелого Гонтгейма к отречению от своих мнений. Прежде всего, курфюрстский духовник в Трире, ловкий иезуит, сумел подкопаться под положение, которое Гонтгейм занимал в качестве доверенного советника курфюрста. Затем уговорил самого курфюрста, чтобы он посоветовал Гонтгейму отречься от своих мнений, и Гонтгейм под влиянием курфюрста отправил в 1787 году к папе письменное объяснение, в котором высказывал свое уважение к римскому престолу. Папа, однако, не удовлетворился этим, и, наконец, вынудил у Гонтгейма отречение, которое звучало определеннее и, по всей видимости, было составлено в Риме. Для папы и его сподвижников было, конечно, великим удовольствием добиться такого отречения со стороны восьмидесятилетнего старца; но во всяком случае было уже невозможно уничтожить того действия, какое произведено было сочинением Феброния. Его идеи сделались общим достоянием всех образованных католиков, и даже кантонисты, как Перейра в Португалии и Штаттлер в Ингольштадте4, приняли эти идеи. Мало того, несколько лет спустя этими идеями воспользовались и церковные князья Германии при своем общем противодействии папе.

Поводом к столкновению между немецкими церковными сановниками и папским престолом послужило следующее обстоятельство. Со времен реформации папа стал назначать во многие места Германии (напр. в Вену, Кельн) и Швейцарии (Люцерн) нунциев с целью иметь возможность лучше вести борьбу против протестантизма. Особенно нунций в Вене был «олицетворенный идеей противореформации». Эти нунции были представителями папы, хотя снабжены были неодинаковыми в различных местах полномочиями. В учреждении этих нунциатур местные епископы увидели посягательство на свою власть, и когда в 1785 году предполагалось учредить новую нунциатуру в Вене, то они заявили протест. Правда, в Баварии не было особого местного епископа, который бы мог чувствовать посягательство на свою власть; но в церковном отношении эта область была подчинена архиепископу зальцбургскому и курфюрсту майнцкому. Эти высокие церковные сановники, державшиеся фебронианских воззрений, пришли к убеждению, что при учреждении новой нунциатуры главною целью собственно было не что иное, как желание подорвать их влияние в Баварии, тогдашний курфюрст которой находился вполне в руках у местных иезуитов. Поэтому они отправили в Рим запрос касательно пределов полномочия нового нунция, и когда ответ не удовлетворил их, то они составили так называемуюЭмскую пунктацию(25 августа 1786 г.). На конгрессе в Эмсе курфюрсты майнцский, трирский и кельнский вместе с архиепископом зальцбургским подписали грамоту, в которой говорилось, что хотя и видят в папе примата церкви, однако отнюдь не хотят признавать за ним того значения, какое присвоили себе папы, особенно в силу лже-исидоровских декреталий. Далее они требовали от императора созвать собор, или вообще каким бы то ни было образом дать епископам возможность мало-помалу устранить вторгшееся заблуждение и опять должным образом восстановить порядок церковного управления. Эти требования, последовательно проведенные, должны бы были привести к полной отмене папского приматства в его средневековой форме; и поэтому легко было предвидеть, что в Риме они будут встречены решительным отпором. Новый нунций в Кельне, через 25 лет позже столь прославившийся кардинал Пакка, получил приказ открыть поход против эмских мятежников. Вскоре по его прибытии, в Бонне был открыт новый университет, и на него смотрели как на торжественное объявление войны римскому престолу. Через несколько лет после этого в Майнце собран был окружный синод, на котором между прочим, предполагалось отчасти отменить целибат, так, чтобы в будущем к нему обязывались только духовники; возбуждались вопросы далее о воспитательных заведениях в монастырях, об употреблении народного языка в богослужении, об ограничении культа святых, наконец о чтении Св. Писания и отмене существующего запрещения в этом отношении. Однако Пакка, несмотря на свою молодость, был на высоте своего положения и не испугался ничего такого. Тотчас после своего вступления в должность он писал ко всему духовенству Майнца, Трира и Кельна: «До слуха папы дошло, что некоторые архиепископы позволили себе превысить свою власть, причем они самовластно раздавали известные, принадлежащие папе диспенсации, особенно касательно брака среди родственников. Дети от таких браков, заключенных без папского соизволения, должны считаться рожденными в кровосмешении». Архиепископы сделали возражение и принесли жалобу императору, который стоял на их стороне; но все-таки папа одержал победу и над этой формой фебронианства. Именно все более и более обнаруживалось, что церковные сановники в Эмсе руководились в своих действиях не столько желанием устранить религиозный соблазн, причиняемый папскими притязаниями, сколько архиепископским властолюбием, почему и не находили себе надлежащего сочувствия и поддержки. Первым против «пунктации» восстал епископ шпейерский, а затем к нему пристали и остальные епископы: все епископы предпочитали непосредственно стоять под властью папы, чем под властью своих митрополитов. Некоторые из государей, особенно курфюрст Баварский, также стали на сторону, папы, так что архиепископы остались в одиночестве. В ноябре 1789 года, по повелению курии, вышло в свет составленное одним бывшим иезуитом сочинение, в котором не только приписывался папе высший авторитет в церкви и отвергались положенные в основу Эмсской пунктации принципы, но и апостольское изречение: «Богу следует повиноваться более, чем людям», прилагалось ко всем тем случаям, в которых воля папы сталкивалась с законами страны. Но это сочинение по времени совпало с взрывом французской революции, и под влиянием этого мирового события Эмсская пунктация подверглась забвению.

Революция, между тем, посодействовала широкому распространению особого ордена, который серьезно угрожал римско-католической церкви и особенно иезуитам, именно получившего широкую известность орденаиллюминатов. Основателем этого ордена был канонист и моральный философ Адам Вейсгаупт в Ингольштадте. Он был воспитан иезуитами, но скоро поддался влиянию нахлынувшего из Франции умственного направления, которое похвалялось благозвучным названием просвещения». В иезуитах он видел злейших врагов этого просвещения, и поэтому решил основать союз, который бы мог служить контрминой против иезуитизма. Этот основанный им 1 мая 1796 года союз взял себе за образец орден иезуитов, а также и масонские ложи. Члены его давали себе название «иллюминатов» потому, что они хотели-де защищать дело света против тьмы суеверия, и в качестве орденских знаков употребляли буквы Р. М. С. V. (per me caeci vident, т. e., через меня видят слепые). «Предоставить господство разуму» – вот что, по собственному выражению Вейсгаупта, было целью этого союза, и этой цели старались достигнуть чрез борьбу с абсолютизмом и чрез искоренение повсюду суеверия и религиозных предрассудков. Члены различных степеней ордена так же посвящались в тайны «просвещения» и воспитывались, как и питомцы иезуитов в догматах римской церкви, и при этом от них требовалось такое же безусловное послушание властям, как и в иезуитском ордене, причем в том же роде развита была и система шпионства. Поэтому Вейсгаупта удачно называют Лойолой «немецкого просвещения». В низших степенях предлагалось читать книги, которые могли служить к образованию сердца. В области поэзии чтение должно было состоять из басен и поучительных поэм; но рядом с ними рекомендовалось читать также сочинения Сенеки, Эпиктета, Марка Аврелия, Плутарха, Адама Смита, Базедова. Гельвеция и других. В высших степенях члены должны были, главным образом, заботиться о гражданском и религиозном образовании. Рядом с собственными сочинениями Вейсгаупта, обнаруживавшими сильную зависимость его от Руссо, они должны были изучать «религиозные книги», как «Система природы» и сочинения Гельвеция. Иллюминаты распространились также и за пределами римской церкви, так что они напр., имели своих приверженцев в Дании и даже в Швеции. Барон Книгге, автор известного сочинения об «Обхождении с людьми», был деятельный вожак как масонов, так и иллюминатов. Герцог Карл Август Веймарский принадлежал к ордену под именем «Эсхила», Фердинанд Брауншвейгский – под именем «Арона». Такие лица, как Шлоссер и Песталлоцци, без сомнения, также принадлежали к ордену, и есть от того времени данные, которые в высокой степени делают вероятным, что к этому ордену принадлежали также Гердер и Гете. Но сильное распространение ордена естественно привело к противодействию ему со стороны его противников Вейсгаупт был низложен, как «высокомерный, пресловутый начальник лож», и даже назначена была премия за его голову. Но впрочем, он нашел себе убежище у герцога Готского, у которого и жил до своей смерти, последовавшей лишь в 1830 году. Чрез несколько лет после того, как он убежал из Ингольштадта, орден ослабел, однако не раньше, как исполнив свою ближайшую задачу, именно соединив всех врагов иезуитов к дружной деятельности против них. Эта деятельность, впрочем, была непродолжительной; но продолжалась все-таки достаточно долго, чтобы сделать очевидным тот факт, что тогда большинство этих врагов приходилось искать в рядах рационалистов, равно как и тот другой факт, что рационализм собирал богатую жатву также и внутри римской церкви.

Как фебронианский принцип, так и принцип «просвещения», находили себе сторонников и предводителей даже и на римско-католических тронах. Император Иосиф II, будучи соправителем своей матери, надумал посетить своего царственного шурина в Версале, чтобы лично познакомиться с главнейшими представителями умственных движений Европы того времени. Путешествовал он, впрочем, в строгом инкогнито, жил в гостинице и не принимал никакого участия в придворных торжествах. Но когда он возвратился, то скоро обнаружилось, какие плоды принесло ему его путешествие. После посещения Франции он стал действовать по отношению своей матери как человек нового времени, и между матерью и сыном часто дело доходило до разногласия во мнениях. Когда он сделался единоличным и безграничным властелином, то предоставил своим подданным полную свободу печати, издав закон, по которому запрещалось издавать лишь такие сочинения, которые «слитком возмутительным образом относились к религии и добрым нравам или к государству и местным властям» Он дал позволение открыто критиковать всех и каждого, от государя до самого последнего человека в государстве; и понятно, что не замедлили во множестве появиться брошюры, в которых подвергались критике как император, так и религия. Религию Иосиф взял под свое покровительство; но свою собственную личность он предоставил критиковать этим «борзописцам, как им было угодно. Те из духовенства, которые были не довольны его церковными законами, и сторонники «просвещения», с которыми он не особенно дружил, делали на него самые яростные нападки. Более важное значение однако, чем закон о печати, имел эдикт о веротерпимости от 15 октября 1781г. В силу этого эдикта протестанты (и при этом по местам обнаружились целые сотни протестантских семейств) получили позволение строить молитвенные дома, однако без башен и колоколов, и без входных дверей с улицы. В то же время было объявлено, что протестанты повсюду во владениях Иосифа, в силу особого императорского позволения, могут пользоваться доступом на общественные должности, академическими степенями, полными правами гражданства и собственности. Доселе связывавшееся со смешанными браками обязательство – всех детей воспитывать в римско-католической вере, было ограничено, но вообще предлагалась взаимная терпимость. Папская булла с ее проклятием на всех тех, кого римскаяцерковьназывает еретиками, была исключена из сборника церковных законов, 700 монастырей были закрыты и их имения обращены на дело народного просвещения и благотворительности. Только те монахи и монахини, которые заняты были обучением или уходом за больными, могли оставаться в своем звании; прием новичок был запрещен, и последние поставлены под строгий надзор. Введены были немецкие Библии и немецкое церковное пение, и с живою ревностью Иосиф II ухватился за мысль противопоставить Риму свободную немецкую национальнуюцерковь. Далее было запрещено издавать в монархии императора папские буллы и окружные послания без особого всякий раз на то разрешения. Даже для погребения был установлен новый порядок: трупы повелевалось погребать не в гробах, а в метках, и именно потому, что прежний обычай погребения в гробах влек за собою бесполезное истребление леса.

В остальной Европе с удивлением слышали о бесчисленных церковных реформах императора, и Фридрих II насмешливо называл Иосифа «моим братом – сакристаном». В Риме, напротив, венские известия возбуждали гнев и ужас. Папа Пий VI даже надумал лично вмешаться в дело и в личном свидании с императором попытаться свести его с ложного пути. Он велел доложить в Вене, что у него есть намерение лично посетить императора Иосифа в его резиденции. Иосиф был крайне удивлен этим предполагаемым путешествием папы, и вежливо старался отклонить его осуществление. Он чувствовал, что папа в императорском Гофбурге был бы теперь странным гостем. Кардиналы также не советовали папе предпринимать этого путешествия, напоминая ему, что со времен Констанцкого собора никто из преемников св. Петра не вступал на почву Германии. Но папа настоял на своем и отправился в путь. Католики на всем пути с большим ликованием приветствовали его, и император Иосиф, который тоже радушно встретил его, сам ввел его в Вену. Во флигеле императорского замка папе предоставлено было великолепно убранное помещение, но в это помещение вела только одна дверь, которая находилась под строгой охраной. Немецкие епископы получили императорское повеление не приезжать в Вену; но народ стекался со всех сторон, чтобы получить благословие от папы. Многие, не находя себе помещения в городе, оставались на судах и лодках на Дунае, и некоторое время даже опасались, как бы не оказался недостаток в провизии. Так велико было желание австрийского населения повидать «наместника Христова». По несколько раз ежедневно папа должен был с балкона замка давать благословение многочисленным толпам народа и сановные посетители ежедневно получали аудиенцию, чтобы иметь возможность поцеловать рыбачий перстень на руке папы. В день пасхи Пий VI совершил в соборе св. Стефана торжественную литургию, а после обеда в тот же день появился на паперти иезуитской церкви перед толпой почти в 50,000 человек с тройственной короной на голове. Даже враги церкви были тронуты при виде такого благоговения народа к папе; но император не тронулся на столько, чтобы отменить изданные им церковные законы. Его ближайший советник, министр князь Кауниц, льстец маркизы Помпадур и поклонник Вольтера, был человек без всякой религии: единственно, что тревожило его в его философском покое, была мысль о смерти, так что было даже прямо запрещено в его присутствии произносить самое слово «смерть». Когда умер его старый друг, барон Биндер, то известие об этом было передано ему словами: «On ne trouve plus le baron Binder» (барона Биндера уже не обретается), и окружающие его должны были постоянно прибегать к всевозможным изворотам и обинякам, чтобы избегнуть этого зловещего для него слова. Кауниц с досадой видел, что он все-таки не самый популярный человек в глазах венцев, и он мстил за это тем, что не исполнил самых обычных знаков почтения по отношению к папе. Пий VI был крайне изумлен, когда римско-католический министр крепко пожал ему руку вместо того, чтобы почтительно поцеловать ее. Вероятно, Кауницу нужно приписать и то, что этим своим путешествием папа не достиг ничего. Как только речь заходила о переговорах, Иосиф просил папу письменно изложить свои предложения, потому что он-де слишком мало знаком со богословием и церковным правом, чтобы устно рассуждать о подобных вещах, и потому он должен переговорить о них с своими советниками.

Не добившись ничего в течение своего четырехнедельного пребывания в Вене, папа отправился в обратный путь. Император проводил его до Мариабрунна, и перед прощанием они совершили в монастырской церкви общую молитву; но уже в тот же день туда прибыли императорские чиновники, чтобы закрыть монастырь. Этим Кауниц хотел отомстить за слабость и несамостоятельность своего императора. За неудавшимся посещением последовала весьма оживленная переписка между курией и австрийским правительством. Император Иосиф лично отправился в Рим, но не для того, чтобы преклоняться перед папой и исполнять его волю; напротив, он определенно высказался перед испанским посланником, что у него есть намерение добиться для церкви Австрии большей самостоятельности. Пусть называют его схизматиком – это для него ровно ничего не значит: он не боится перунов Ватикана. Испанский посланник, однако, охладил в нем эти идеи, доказав ему, что такой разрыв с папой неисполним на почве римского католицизма, что он возбудил бы только фанатизм в народах Австрии. Иосиф согласился с таким дипломатическим соображением, и вместо предполагавшегося разрыва между императором и папой состоялось наилучшее соглашение. Позже, когда счастье оказалось неблагоприятным для его оружия, когда нидерландцы отложились от него, когда проявилось брожение и недовольство во всей Австрии, он отменил большую часть своих законов. Остались только в силе отмена крепостного права и эдикт о веротерпимости. В своем завещании Иосиф просил прощения у всех тех, кому он не оказал полной справедливости, и просил всех не забывать, что «монарх на своем престоле такой же человек, как и всякий бедняк в своей хижине, и что оба они подлежат одним и тем же заблуждениям».

Младший брат и преемник Иосифа на императорском престоле, Леопольд II, перед тем, как получить в наследство Австрию, в течение четверти века управлял Тосканой. Когда Иосиф начал свои церковные реформы, брат шел по его стопам. В Тоскане дана была лучшая постановка образованию духовенства, и священникам вменено было в обязанность более заботиться о религиозном просвещении народа. Однако Леопольд не хотел ограничиваться этими реформами, и намеревался в особенности подорвать преобладающее влияние Рима. В 1786 году он сделал епископам своей области предложение, в силу которого требовалось собирать через каждые два года соборы, причем главною задачею их ставилось: улучшения в богослужебном порядке и в школьном деле, затем отпор притязаниям папы. Только трос из епископов согласились с этим планом великого герцога: виднейшим из них был Сципион Риччи, епископ пистойский. Он был в сущности янсенист, и если правительство внушало духовенству держаться учения бл. Августина и исследовать Св. Писание под руководством янсениста Кеснеля, то без сомнения это было по его настоянию. Сципион Риччи с радостью ухватился за мысль о соборах и вскоре созвал собор в Пистойе. Осенью 1786 года вцерковьсв Леопольда собралось до 300 духовных лиц, и, вопреки всяким обычаям, им дано было право открыто и свободно высказываться обо всем. Собор носил решительно янсонистическую окраску, и сразу принял четыре так называемых галликанских положения. Он одобрил положение, чтоцерковьне имеют права вводить новых догматов, и в отношении непогрешимости церкви заявил, что она обусловлена верностью Св. Писанию и древнейшему преданию; наконец решил устранить также различные вторгшиеся в богослужение злоупотребления. Великий герцог Леопольд был в восторге от готовности, с которою этот собор принял все его планы, но ему пришлось испытать сильное разочарование, когда он от впечатления, произведенного этим собором, сделал заключение о господствующем настроении в церковных сферах своей страны. В следующем году он созвал всех тосканских епископов на общий собор во дворце Питти во Флоренции; но на этом соборе Риччи оказался почти одиноким, потому что новый собор воспротивился всяким переменам. Великий герцог, однако не хотел отказаться от своих преобразовательных планов. Но вскоре затем он был призван на императорский престол, и сообразно с порядком престолонаследия должен был сложить тосканскую корону. В Тоскане он оставил регентство, которому внушал: «в церковных делах или вообще в важных делах никогда не обнаруживать уступчивости римскому двору». Но новое правительство пошло другим путем, и после вскоре последовавшей смерти Леопольда многочисленные враги Сципиона Риччи взяли верх. Епископа пистойского принудили к отречению от своей должности; затем он был арестован, и папа в торжественной булле осудил те 85 положений, которые приняты были пистойским собором, и. конечно, прежде всего, выраженное им сочувствие галликанству. Хотя вскоре затем последовавшая битва при Маренго открыла двери темницы для Спициона Риччи, но его оставили в покое только после того, как он открыто признал папский приговор над собором пистойским. Это он сделал, без сомнения, с молчаливой оговоркой, и только под давлением, которое оказывало на него правительство: «потому что тогда были совсем другие времена, чем во дни Леопольда». И тут также папа одержал верх над некоторыми из своих противников. Но насильственное подавление фебронианства отнюдь не было равнозначащим с его полным искоренением.

Фебронианское движение, впрочем, было ничто в сравнении с революцией, и к немалому опасению папы идеи революции приобрели в Италии большое распространение. В стране происходило сильное брожение. Вольнодумцы ицерковьстояли друг против друга, против приверженцев монархии выступали как дворянство, так и граждане, и народный дух начал возбуждаться против чужеземного властелина. Так называемые министерские реформы, которые затеяны были в духе французских философов, приведены были в действие на Итальянском полуострове в широкой степени. В Ломбардии, находившейся под австрийским владычеством, действовал в духе Иосифа II и Леопольда II министр Фирмиан; Парма имела в лице дона Филиппа и министра Тилли, Тоскана в лице Ринуччини, Паллавичини и Джиани лиц, которые более или менее находились под влиянием французских философов. Многие и другие влиятельные лица также воспитались под влиянием новой философии, и итальянские свободные государства, не обращая внимание на христианство ицерковь, просто стремились к материальному благосостоянию. Нравственная испорченность, которая во Франции из высших сословий проникла в низшие, была заметна также и в Италии. При преобразовании университетов, состоявшемся по изгнанию иезуитов, они почти всецело перешли в руки вольнодумцев, и от них исходило сильное противодействие всякому влиянию церкви. Когда опять увидели дневной свет Помпея, Геркуланум и Пестум, то подобно тому, как и три века тому назад во времена гуманизма, опять язычество восстало из своей гробницы, и открытие многих папирусных свитков, содержавших сочинения греческих мыслителей, опять произвело такое же действие, как и те восточно-римские книжные сокровища, которые после падения Константинополя проникли на Запад. В конце прошлого столетия повсюду чувствовались античные влияния, как в тогдашнем характере архитектуры, так и в стиле мебели и в покрое одежд. Вопреки всем перунам папы, по Италии широко распространились масоны, и немало приверженцев по ту сторону Альпов считал также иллюминатский орден. В огромном количестве появлялись сочинения с самыми резкими выходками против папы и церкви; папство изображалось в них, как величайшее бедствие для человечества и как тормоз для всякого образования и просвещения. Философ и политико-эконом Дженовези, ученик Локка и Лейбница, ратовал за то, чтобы совершенно исключить богословие из университета в Неаполе и место его занять историей и физикой. Италия в восемнадцатом столетии не оставалась позади других с своими вкладами во всемирную литературу, и особенно в тех областях, где тогда пролагались новые пути. К сожалению, итальянцы следовали господствующему вкусу и в области искусства. У них не было больше никакого интереса, никакого стремления внутренно возвышаться чрез созерцание прекрасного; все хотели только развлекаться. Влияние Парижа испортило вкус итальянцев. Италия не творила больше: все было простым подражанием.

Хотя Италия почти во всех отношениях обнаруживала известную самобытность в своих нововведениях, однако толчок к этому новому движению совсем не был туземным. Оно началось не раньше, как Франция наложила на нее свою сильную руку. Уже давно французы искали предлога низвергнуть папу, и нашли таковой, когда Пии VI ввел у себя новую военную организацию. При этих военных преобразованиях папство не имело в виду каких-либо внешних врагов, и даже после их введения папское войско могло иметь значение лишь в качестве полицейского корпуса, который самое большее достаточен был для подавления внутренних беспорядков. Это тотчас же обнаружилось при первом столкновении его с французами. Когда в 1797 году Бонапарт, уже одержавший несколько побед в северной Италии, двинулся и в среднюю Италию, папское войско не в состоянии было остановить движения его войск. Французы двигались чрез Романью; они взяли Анкону и дошли до Толентино, где папское войско (19 февраля 1797 года) вынуждено было заключить мир. По этому мирному договору папа уступил французам не только Авиньон и Венессен. но и три легации: Болонью, Феррару и Романью. Далее он должен был согласиться на занятие Анконы французским гарнизоном, заплатить 30.000.000 франков военных убытков и кроме того еще уступать множество художественных сокровищ. Это был жестокий мир, и однако, если принять во внимание господствовавшее во Франции настроение, довольно сносный. Бонапарт поступил против желания Директории, когда он в покое оставил папу в Риме и на собственную ответственность писал кардиналу Маттеи, уполномоченному папы, что «преемник св. Петра, как высший служитель религии, во всякое время найдет у него защиту для себя и церкви». Но в то же время он поручил посланнику Франции при папском дворе Жозефу Бонапарту, поддерживать революционное брожение в Риме5. Ему наказано было «не мешать планам тех, кто считали более сообразным с духом времени прекращение папского правительства, а скорее содействовать им»; одним словом, он должен был поощрять римский народ совершить скачек к свободе, к которому он, по-видимому, уже готов был приступить. И поручение было исполнено. 28 декабря 1797 года под окнами Жозефа Бонапарта, перед палаццо Корсини, собралось до 500 римских мятежников, которые неистово кричали: «Свобода! Да здравствует французская республика! Долой папу»! Молодой, смелый французский генерал Дюфо явился на улицу, стал во главе толпы и повел ее на штурм против квартиры папских солдат у Понте-Систо. Находившийся там небольшой отряд вел себя спокойно, пока чернь своими издевательствами не раздражила солдат настолько, что нельзя было больше выносить. К сожалению, раздался выстрел, который попал в генерала Дюфо, так что он замертво упал на площади. Это событие повело к страшному смятению. На улицах Рима загремела пальба, и советники папы находились в двояком опасении: с одной стороны они опасались, как бы мятежники не напали на папское правительство, а с другой стороны – как бы сторонники папы не бросились на французскую милицию. С ранним рассветом следующего дня Жозеф Бонапарт оставил Рим, хотя папа и послал ему охранную стражу против возможных оскорблений, и Директория в Париже вышла из себя, когда до нее дошло известие о смерти Дюфо. Официальная газета призывала французский народ пролить слезы, «потому что один из его блистательных генералов пал от коварно-убийственных рук римских священников». В Рим отправлен был генерал Бертье с 15.000 войском; и ему дано было поручение по возможности спешить, чтобы предупредить неаполитанцев. Когда французы находились в двух дневных переходах от Рима, папа принужден был бежать, так как угрожала явная опасность его личности. Спеша исполнить приказ, Бертье не принял уполномоченных, которых отправил к нему папа для переговоров: они допущены были только перед самыми воротами Рима. Но и прибыв туда, он опять не хотел вести с ними переговоров, и, не обнажая меча, французы 10 февраля вошли в Рим. Чрез пять дней после того там торжественно провозглашена была республика, причем Бертье не преминул «молиться духам Катона, Помпея, Брута, Цицерона и Гортензия, чтобы они благосклонно приняли приношение французов на Капитолии»; от имени «свободного зрелого » народа римская депутация, состоящая из евреев, растриженных монахов и политических авантюристов, сделала папе Пию VI заявление, что он потерял свою светскую власть и что в будущем он будет лишь простым гражданином.

Несколько дней спустя папа насильственно был увезен из Рима в Сиену, и отсюда далее в картезианский монастырь близ Флоренции, так как Сиена находилась в слишком опасном соседстве с Римом. Из Флоренции он, не смотря на свой преклонный возраст и болезнь, был отправлен в Безансон; но и там не давали ему покоя. Тогдашние победы русских навели страх на французов, и поэтому решено было перевезти папу в Дижон. Но туда уже он не достиг. Он умер в Валенсе в провинции Дофине. Находясь на смертном одре, измученный и истерзанный всеми привратностями судьбы, он только восклицал, – обращаясь к утешавшим его приближенным: «Страдания мои велики; но муки моего сердца еще тяжелее. Кардиналы и епископы рассеяны, – Рим, народ мой,церковь, – вот что и денно и нощно терзает меня! В каком положении я оставляю их»?.. И действительно положение было ужасное. После кончины Пия VI папства фактически не существовало больше. Не было даже кардиналов, которые могли бы составить конклав для избрания нового папы. Вольнодумцам казалось, что они имели достаточное основание справлять тризну по папстве, как покончившем свою многовековую историю. Но они ошиблись. Папство оказалось более живучим, чем они предполагали, и опять восстало из своего разрушения.