а) Анализ составных элементов новозаветного языка показывает, что на него нужно смотреть, как на язык живой, радикально преобразующийся под «иностранным» воздействием иудеев при проповедании нового христианского учения в мире. По смерти первых проповедников такое преобразование продолжалось еще некоторое время уже под одним христианским влиянием, в результате чего должен был явиться собственно, так называемый, греческий христианский язык. При нормальном полном развитии всякий язык заключает фактически три элемента: литературный язык–ораторов, историков, философов и пр.; обычный язык, употребляемый людьми хорошего воспитания для повседневного обращения; народный язык у людей без всякой культуры. Все эти три языка могут проникнуть и удержаться в письмени без изменения. Так, и в некоторых частях Нового Завета заметен именно литературный язык. Послание к Евреям соприкасается с ним своим периодическим и тщательным стилем. Послание св. Иакова обнаруживает в стиле и колорите поэтические свойства, которые справедливо вызывают удивление. В книге Деяний–особенно после IХ-й главы – некоторые рассказы и речи не лишены ни чистоты, ни изящества; когда св. Павел говорит там грекам или царю Агриппе,–язык сейчас же принимает известный литературный отпечаток. Впрочем, и литературные греческие писцы могли поправлять некоторые новозаветные творения. Эти писцы упоминаются в Рим. XVI, 2. 1 Кор.ΧΛἸ, 21. Кол. ИV, 28.    2 Фессал. III, 18, а в Деян. XXIV, 1–2 иудейский первосвященник для ведения своего дела пользуется услугами греческого ритора Тертулла. Послание св. Иакова могло выйти из рук литературного писца. Но,–говоря точно,–новозаветные писатели вовсе не литераторы вроде Элия Аристида, Диона Хризостома, Иосифа Флавия и Филона, св. Климента римского, св. Иустина и др. Пиша для (миссионерского) обращения, для всех, они по необходимости пользовались языком всех, какой узнали из уст всех; они старались быть ясными, простыми и легкими, не заботясь о том, чтобы писать искусно. Общий тон новозаветного языка–это тон языка простого и ходячего. Но в этом простом языке подмечается заботливость, которая человека среднего класса заставляет писать лучше, чем он говорит, инстинктивно избегая слов и речений слишком простонародных, небрежных или неправильных. С другой стороны, – вышедши из народа и соприкасаясь особенно с народом,–новозаветные писатели не могли вполне избежать его влияния; отсюда слова, формы, конструкции и речения иногда простонародные, какие можно назвать вульгаризмами, а иногда еще и некоторая просто народная манера в стиле. Литературного грека смущали идеи, образы, строй и колорит в языке Нового Завета, недостаточность искусства новозаветных авторов в их писаниях. Даже св. Павел должен был считаться с этим несколько неблагоприятным впечатлением, какое производил на грека его новый язык христианского проповедничества (см. 1Кор. II, 1 и 2Кор. I, 6). Это неблагоприятное впечатление испытывали и образованные люди эпохи возрождения – при сравнении греческого классического и новозаветного языков. Мнение их резюмируется словами Сомова (Sanmaise, Salmosius) в его книге De hellenistica (Лейден 1643, в 12ο): «каковы сами эти люди (новозаветные писатели), таков у них и язык Посему язык их,–что называется,–ἰδιωτικός, язык общеупотребительный и народный. Ибо терминомἰδιῶται называют людей из народа без литературного воспитания, употребляющих разговорный народный язык, как они усвояли его от своих нянек». В ХVII и ХVIII веках страстно препирались о качестве и природе греческого Нового Завета. Эти дебаты имели ту заслугу, что побуждали к изучению новозаветного языка, и в результате их явились системы пуристов, евраистов и эмпиристов. – 1) Пуристы защищали абсолютные чистоту и корректность греческого новозаветного языка, отрицая или замалчивая евраизмы, оправдывая необычайности этого языка действительно или мнимо аналогичными примерами, отыскиваемыми у светских писателей, даже у Гомера. Система эта поддерживалась до половины ХVIII в.–2) Евраисты. Система их, бывшая в почете в конце ХVII в., господствовала в течение ХVIII столетия. Новозаветные писатели, согласно ей, мыслили по-еврейски или по-арамейски и свои мысли переводили на греческий язык, почему язык их есть собственно еврейский облеченный в греческие звуки и формы. – 3) Эмпиристы ХVIII в. думали, что новозаветные писатели не знали греческого языка или знали его только слабо и писали на нем наудачу («как придется»). Эмпиристы всюду видели «эналлаги», при чем, благодаря этой грамматической фигуре, новозаветные писатели будто бы получали возможность употреблять одно время вместо другого, одно наклонение взамен другого, один падеж на место другого и, пр., не считая эллипсисов. Эмпиристы защищали свою систему под тем предлогом, яко бы еврейский язык не различал ни времен, ни наклонений и не имел синтаксических правил. Истинный грамматический метод, примененный к греческому языку Нового Завета в новейшее время, осудил эти фантазии. Заблуждение ученых и эллинистов XVI–ХVIII столетия заключалось в игнорировании той истины, что всякий язык имеет не только так называемую классическую эпоху; что это–живой организм, изменяющийся в течении веков; что он должен быть изучаем и оцениваем на каждой отдельной и отличительной фазе своего развития, когда подвергается известному характеристическому изменению; что всякий вполне развитый язык включает языки литературный, общепринятый и народный, из коих каждый должен быть изучаем сам по себе и оцениваем по его собственной значимости–без осуждении или устранения; что всякое учение–даже божественное–может быть проповедано и записано именно на обычном языке этих проповедников и их слушателей. Впрочем,–поскольку язык Нового Завета составлен из различных элементов и находится в состоянии преобразования, неполного, изменчивого и обуславливавшегося разными влияниями,– по всему этому все утверждения касательно его по необходимости бывают относительными и должны соизмеряться с каждым из этих влияний, почему утверждения исключительные или абсолютные обязательно являются ошибочными в том, что в них есть исключительного или абсолютного.

б) Психологический характер новозаветного языка.

Будучи негреками, писатели Нового Завета не могли мыслить и выражаться по-гречески чисто, как это делает природный грек, а равно они не заботились о сообразовании своих мыслей с грамматическими и традиционными конструкциями обычного греческого языка. Они следовали своим собственным идеям в их непосредственности, как последние зарождались, всяким движениям души, какие их увлекали; то совсем, то почти без всякого сопротивления подчинялись они воздействию различных влияний, перечисленных нами при анализе их языка. Отсюда непосредственный характер выражения в Новом Завете, где идея создает выражение, фразу, движение стиля. Отсюда же и многие последствия, среди коих отметим следующие: а) Материал языка–в лексиконе и грамматике–безличен, а стиль весьма персонален. Новозаветные писатели мыслят и пишут с уверенностью и отчетливостью, без колебания, без заботы о подготовлении и синтезе идей, о полировке фраз. Ни утомительности, ни вымученности изложения не замечается у них,–по крайней мере, в общем. Они следуют свободному полету их духа, живости своих впечатлений, быстроте своего воспоминания, подвижности своего воображения (в том именно смысле, что идею–даже абстрактную–они любят представлять конкретно или рассказывать событие с наглядными подробностями).–б) В свою очередь, фраза и стиль отражают манеру мыслить, свойственную каждому из них. Сообразно случаю, фраза является простою или сложною; легкою или запутанною, между тем расположение в ней не трудное; корректною и единой или прерывистою, оборванной, а вследствие всего этого ясною или темною (для нас). Стиль обнаруживает монотонную торжественность у св. Матфея, живость и картинность у св. Марка, захватывающую величавость у св. Иоанна, мягкую и проникающую очаровательность в книге Деяний, нежность или страстность у св. Павла и пр.;–все это при однообразии и даже посредственности языка.–в) Инстинктивно, новозаветный писатель-иудей усвоял ту греческую конструкцию или то греческое слово, которые более близки были к его природному языку; он лишь прикрывал греческою одеждой арамаистические речения; он решительно приспособлял греческие язык и конструкцию к своей мысли и на служение ей,–тем более, что эта мысль была для него божественною истиной и часто,–напр., в Евангелиях,–дается уже раньше его, как мысль самого Божественного Учителя-Христа.–г) Довольно часты в Новом Завете вставочные (парентетические) идеи: согласованы или нет,– они все же вносятся на свое логическое место, связываются с предшествующим чрез καὶили местоимение, либо текут независимо. Если такая изъяснительная вставка длинна,– напр., в посланиях,–то писатель забывает начало фразы и потом снова продолжает фразу уже в другой форме. Эти замечания применимы, впрочем, и к другим синтаксическим случаям у Мф XV, 32. XXV, 15. Мрк. XII, II. Лк. IX, 28. ХХIII, 51. Ин. Т, 6. 39. III, 1. Рим. V, 12. 18. IX, 11. XV, 23. 25. 1 Кор. ΧVI, 5. Евр. XII, 18 – 22, часто в Апокалипсисе, а равно в цитатах и припоминаниях из LXX-ти–особенно в Апокалипсисе.–д) Писатель несознательно переходит от косвенного стиля к прямому, который, так сказать, снова звучит в его ушах, как только начинается припоминание.–е) Почти все новозаветные писания назначены христианским общинам и потому написаны для отчетливого прочтения в собрании верующих, которым они адресованы. И теперь еще–для полнейшего усвоения–читают их громко, с интонациями, ораторскими ударениями, паузами и изменениями тонов в речах, беседах, посланиях, с жестами и позами. Тогда идея писателя одушевляется и приобретает отчетливость без всякого другого разъяснения, при чем лучше определяются истинный смысл фраз и их важность, оттенки и противоположения в идеях, перерывы и возобновления рассказа, беседы, рассуждения, устранение некоторых вспомогательных переходных идей, тенденция к нарушению согласия после паузы и перерыва и пр. Точно также именно живой голос отличает вопрос, да еще лучше и более живо, чем всякая частица.в) Достоинство новозаветного языка.

Несмотря на все свои особенности, греческий новозаветный язык был самым наилучшим для христианской проповеди: он богат и гибок. Греческий словарь был достаточно обширен, и новозаветные писатели в полную волю могли черпать из него слова, сообщая им христианский смысл. Даже больше того:–в своих производных и сложных словах этот греческий язык был столь неограничен, что давал простор выразить все идеи и все их оттенки с желательною для писателей ясностью и точностью.

Синтаксис обычного языка был простой, единообразный, легкий,– и евраистическое влияние только увеличило эти качества, Не стесняя и не затрудняя новозаветных писателей, как это было бы с языком классическим,– язык евраистический прилаживался и подчинялся их мысли, немедленно воспринимая ее форму и отпечаток. Он с одинаковою легкостью применяется и к обычным явлениям повседневной жизни и к самым возвышенным спекуляциям,–к идеям абстрактным и конкретным. Присутствие в нем евраистического элемента делало его легким и для иудея, привыкшего к языку совсем отличному, при чем он оставался связанным с миром иудейским и вообще ориенталистическим, с его идеями, верованиями, с его манерою мыслить и выражаться, сохраняя ь множество еврейских идей, перешедших в христианство. Еще большее количество греческого элемента делало его доступным для масс греко-римского мира. Греческий новозаветный язык был по существу своему языком общения, циркуляции, пропаганды, т. е. именно тем языком, который был нужен христианству в его стремлении к победе над греко-римским миром. Таков был греческий новозаветный язык, где сливались греческий обычный и греческий евраистический–в том виде, как три-четыре века политических и социальных переворотов сформировали и возрастили его для христианского проповедания. Для него не были столь пригодны ни еврейский, ни арамейский, ни латинский, и ни в одном из них не имелось богатства, гибкости и универсально- международных свойств языка греческого.

Предметом настоящего трактата служит тот греческий язык, на котором написаны наши канонические новозаветные книги.

Человек, привыкший к аттическому греческому языку, взяв в первый раз греческий Новый Завет, был бы сразу поражен характерными, лишь ему свойственными особенностями. Помимо черт, которые отличают одну часть канонического сборника от другой (см. ниже),–и вообще язык новозаветный показался бы ему необычным:–по причине подмеси если не плебейских, то популярных терминов в его вокабуляре; своими случайно попадающимися иноземными и трудно понимаемыми фразами и конструкциями; скудостью употребления соединительных и других частиц, какими раннейшие писатели уравновешивали, оттеняли и подчеркивали свои периоды; почти устранением или неправильным употреблением родительного самостоятельного, аттракции и других синтаксических приемов, применяемых ради обеспечения сжатости и постепенности в раскрытии мыслей; а повсюду– своим стилем, который хотя часто монотонен, за-то превосходен по прямоте и простоте,–стилем, который иногда имеет случайные уклонения и перерывы или анаколуфические сентенции, характерные для разговорной и необразованной (нелитературной) речи, но редко уснащается парентезами (вставками) или растянутыми и запутанными периодами,–стилем, который, очевидно, является выражением людей совсем простых, забывавших о себе и слишком ревностных, чтобы еще уделять много внимания литературным элегантностям или принятым риторическим правилам.

Прежде, чем рассматривать характеристические свойства этой разновидности греческого языка, столь явно отличающейся по вокабуляру, конструкции и стилю, мы должны кратко отметить ее наименование, происхождение и историю.

а) Наименование. – Некоторые из названий, предложенных для этого особенного идиома, являются, бесспорно, слишком узкими по отношению ко времени или месту, или же к обоим (каковы: «церковный диалект», «александрийский диалект», «палестинский греческий язык»). Другие наименования,–напр., «иудейско-греческий», «иудейско-христианский греческий» язык,–не приобрели распространения, хотя по существу удачны. Но название «эллинистический греческий язык», впервые данные, по-видимому, Скалигером младшим, теперь принято почти повсюду. И оказались бессильными устранить его все протесты–с возражениями, что это имя не выражает, в каком направлении этот язык уклоняется от обыкновенного греческого (и, следовательно, менее описывает его природу по сравнению, напр., хотя бы с названиями «еврейский» или «арамейский» греческий язык), а сверх того оно еще тавтологично или бессмысленно, поскольку равняется фразе «эллинистический эллинский язык». Усвоению этою названия способствовало без сомнения, употребление слова Ἑλληνστής в Деян. (VI, 1. IX, 29. XI, 20 с разночтением Ἔλλην, признаваемым более вероятным в XI, 20) для обозначения погречившихся или говоривших по-гречески иудеев. Применение термина «диалект» к греческому библейскому языку, как языку отдельной местности и периода,–неудачно и вредно, ибо этот термин уже принят для идиома различных ветвей греческой расы.

б) Происхождение.–Литературное преобладание Афин, (ок. 500–300 гг. до р. Хр.) повело к тому, что ее диалект– аттический–постепенно вытеснил формы языка, употреблявшиеся другими племенами греческого народа, а распространение греческого языка было много подвинуто покорением и колонизацией Востока при Александре В. и его преемниках. Однако при этом процессе распространения и сам аттический диалект потерпел изменения по влиянию речи и обычаев тех народов, среди которых он распространялся, пока наконец возник космополитический тип греческого языка, известный в качестве «общего диалекта» (η κοινή, т. е. διάλεκτος); местом его преимущественного господства столетия за два или более до христианской эры служила империя Птоломеев и их столица Александрия. Здесь жило множество выселившихся из отечества евреев, для которых природный или прадедовский язык еврейский со временем стал столь непривычен, что для удовлетворения их нужд был изготовлен (приблизительно между 285 и 150 гг. до р. Хр.) греческий перевод священных книг (так наз. LXX-ти толковников). Почтение к еврейскому подлиннику Ветхого Завета скоро было перенесено на этот перевод, а всеобщее употребление его среди внепалестинских иудеев много способствовало утверждению и сохранению представленного в нем типа греческого языка. Потерпевши изменения, неизбежные при употреблении в различных местностях и промежуточными (переходными) генерациями, этот греческий язык стал органом для откровения Божия, которое даровано миру чрез Иисуса Христа.

Самое происхождение сего языка делало его правоспособным для такой провиденциальной миссии. Он воплощал возвышенные понятия еврейской и христианской верив языке, который обеспечивал для них доступность среди людей деловых и занятых житейскими интересами. Он был пригоден для подобного употребления, поскольку не потерял уважения образованной публики (см., напр.. Деян. XVII, 22 слл., 26 слл.), а между тем был языком повседневной жизни и–потому–являлся удобным для распространения семян Евангелия проповедью его повсюду, где говорили по-гречески. Он заметно разнится от языка писателей в роде Филона и Иосифа Флавия, которые, хотя и были еврейского рода, но обращались в своих писаниях к образованным классам и стремились к специально-греческой элегантности выражения. Он явно занимает среднее место между вульгаризмами простонародья и выработанным стилем литераторов своего времени. В нем мы имеем поразительную иллюстрацию того [ср 1Кор. 1,27 слл], как промысл божественный возвышает к особой почести то, что называют «общепринятым» (κοινος).

в) История.–Однако было время, когда истинная природа этого библейского языка, как своеобразного идиома, в некоторых кругах не признавалась. Такое отношение является удивительным в виду уклонений от классической нормы, какие бросались в глаза на всякой странице Нового Завета. При том же самый образованный среди Апостолов открыто заявляет об отсутствии у него прелестей классической речи (1Кор. II, 1.4. 2Кор. XI, 6), а компетентные судьи насчет греческого языка среди древних христиан, напр., Ориген (Против Цельса VII, 59 сл.: Philocalia IV по изд. Robinson’a стр. 42 сл.) и св. Иоанн Златоуст (Беседа 3 на 1Кор. I, 17), не только с готовностью признавали сравнительную литературную низменность библейского языка, но и находили в этом факте доказательство божественного снисхождения к низшим слоям наряду с превосходящим достоинством содержания, поскольку–лишенный чар литературной полированности – он все-же смог возобладать над образованными классами. Руководящие ученые периода реформации (Еразм, Лютер. Меланхтон, Беза), в главнейшем, держались именно этого правильного мнения, но в начале ХVН века последнее встретило решительное несогласие; отсюда родились споры, известные под именем «пуристических», которые тянулись больше столетия и велись временами с немалою горячностью. Во многом эта страстность вызывалась тем, что отрицание классической чистоты новозаветного греческого языка казалось их оппонентам, унижающим для священного автора той или другой новозаветной книги. Но если бы эти чересчур ревностные поборники священного достоинства писаний пошли данным путем с полною решительностью, то они, конечно, совсем упразднили бы право новозаветного канона считаться произведением говоривших по-гречески иудеев I-го в., а этим уничтожалась бы содержавшаяся тут филологическая очевидность, что в эту именно эпоху вошла в область человеческой мысли новая и преобразующая энергия, где мы видим, как «буее Божие премудрее человек есть» (1Кор. I, 25).

Особенности новозаветного языка наиболее удобно изложить по связи с разными элементами, входящими в его состав; именно: I) позднейший или «общий» разговорный греческий язык; II) еврейский или разговорный арамейский язык; III) латинский и другие иностранные языки; IV) религиозные или отличительные христианские элементы. Наряду с этими заслуживают некоторого внимания еще следующие пункты: V) сжатый обзор особенностей отдельных писателей и VI) некоторые из лингвистических проблем в Новом Завете с указаниями к их разрешению. Особенности первых четырех категорий могут быть распределены наА)лексические и В) грамматические, при чем к первым относятся: а) новые слова и б) новые значения, а вторые обнимают: а) особенности формы и б) особенности конструкции иди синтаксические. Но прежде всего должно быть отмечено, что есть немало неясности еще для многих детальных пунктов: пределы же настоящего трактата заставляют ограничиться лишь немногими характерными представителями для большей части примеров и частностей.