Пиша, еврей гораздо больше следил за мыслью, чем за правилами грамматики, которых он знал мало. Отсюда происходит, напр., то, что фраза, начавшись периодически, потом нарушает этот строй или не выдерживает грамматического согласия в конструкции, которая лишается взаимной зависимости частей, делается более легкою, разлагаясь на короткие предложения (Лев. ХIII, 31. Второз. VII, 1–2. XXIV, 1–4. XXX, 1–3. Иса. ХХIII, 20).–Еврей любит присоединять пояснения, которые логически легко связываются с предшествующим, но грамматически то согласуются, то нет, или согласуются, как угодно.–Библейский греческий язык содержит множество синтаксических случайностей: взаимно независимые приложения и сочетания, изменения в числе, лице, роде, времени и виде; повторения и устранения некоторых слов или части предложения; странные согласования: случаи отсутствия согласования и пр.–Перерывы в правильном развитии фразы и в грамматическом согласовании могут соответствовать паузам: разобщенные этим способом части получают ораторский характер, или сближаются чрез восклицания и вставки, стремясь стать независимыми (Быт. VII, 4. 4 Цр. X, 29. Пс. XXVI, 4).–Еврей любит усиливать утверждение. Мы часто находим: вопросительный тон для более живого утверждения или отрицания (4 Цр. VIII, 24); выражения «весь город, весь Израиль, вся земля, ни один человек, никто» в смысле усиленного и преувеличенного утверждения.–Еврей, как и все восточные народы, употребляет самые необычайные метафоры (Быт. IX, 5. Лев. X, 11. Руф. I, 7).–Еврей любит прямо приводить слова других,–Падежей в собственном смысле мет по-еврейски. По подражанию еврейской конструкции, при двух следующих именах, из коих второе дополняет первое, мы находим у LXX-ти, напр., такое сочетание, κατακλυσμὸν ὅδωρ. Даже больше того:–еврейский язык часто отмечает отношение между глаголом и дополнением посредством предлога или предложного речения; и LXX  часто подражают такому употреблению (Быт. VI, 7. Иса. ХХIII, 20 Ион. I; IV, 2. 5. 6. 8. 10. 11).–Еврей любит представлять действие совершившимся или совершающимся, изображать его реальным и рисовать утвердительно. Поэтому действие будущее легко понимается у него в смысле совершившегося или совершающегося (Дев. V, 1. 10. ХIII, 31); отсюда же смешение времен прошедшего, настоящего и будущего в пророчествах, а равно употребление причастия настоящего времени для обозначения акта, как совершающегося.–Греческие наклонения не соответствуют еврейским, и еврей мыслит не так, как грек; еврею трудно было совладать со многими греческими наклонениями. Некоторые из последних становятся редкими, напр. желат. наклонение сἄν или без него, кроме как для приветствования, равно повел. и сослагат. накд. прош. соверш., даже причастие будущ. врем., и пр.–Для еврея слово и мысль составляли одно: выражение «думать» предполагает у него, что говорят с собою или другими, а «говорить» может обозначать не более того, что говорят только с собою или даже только думают (в слух). Не в пример образованному греку–еврей не выработал и не закрепил тонкого различия между глаголами с значением «веровать (полагать), думать, понимать, говорить».– LXX часто переносят насильственно в свой греческий язык чисто еврейские слова, выражения, конструкции, когда не знали в греческом равнозначащих. А затем свой оригинал (еврейский) они считали словом Божиим, и это почтение к подлинной его форме–помимо их воли–тоже способствовало образованию литературных евраизмов.– Богословские доктрины евреев, их моральные идеи, их чувства благочестия впервые нашли себе выражение по-гречески именно у LXX-ти. Чрез это греческий язык получил новую физиономию, совершенно необычную.–В греческом Р. З. нет и страницы, где бы не было евраизмов, но все-же некоторые книги менее евраистичны, чем другие; таковы, напр., книга пр. Даниила в переводе Феодотиона, 2-я Маккавейская, Премудрости Соломоновой, хотя две последние написаны прямо по-гречески, и пр.–Греческий язык LXX-ти допускает в греческом синтаксисе значительную свободу, но везде у них–на всем протяжении–господствует в мыслях, стиле и способе выражения единообразие, граничащее с монотонностью. И когда близко ознакомишься с этим особенным греческим языком, он производит глубокое впечатление совершенно необычное, происходящее из самой- его природы.– Однако на первый раз этот греческий языкLXX-ти по своей основе и форме должен быль представляться несколько непонятным– даже для литературного, образованного грека.