3 (15) января 1897. Пятница

Вчера был молодой американец Mr. John R. Mott <…>.

— Какие препятствия к распространению Христианства в Японии?

— Со стороны японских старых религий больших препятствий нет. Буддизм — мертвец, которого еще не успели похоронить, но это в наступающем столетии сделают; бороться с ним так же не пристало, как бороться с трупом; держатся его кое-где и довольно крепко — невежеств. полоса народа, который по мере образования поймет, что буддизм в религ. отношении — сущая пустота, ибо без Бога какая же религия! Больше препятствий со стороны конфуционизма, но тоже не в религиозном отношении, а в нравственном: он слишком надмевает своих приверженцев; конфуционист почти всегда порядочен, не имеет кажущихся пороков… и вследствие всего этого совершенно самодоволен: на все другие учения смотрит свысока и недоступен для влияния их; проникнуть христианству в душу конфуциониста так же трудно, как воде в твердый камень. Синтоизм совсем не религия, а глава древней Японской истории; предписывает уважение к предкам, что совсем не противно христианству. <…> Самое большое препятствие — косность и индифферентизм достаточных классов, им слишком хорошо на земле, чтобы думать о небе. В это состояние косности они пришли постепенно, перерывая свои старые религии, состоящие из человеческих измышлений, а ныне еще больше усыпляет их проповедь иностранных безверов, которых они видят и у себя в лице разных наемных профессоров, и за границей, во время своих путешествий. Потому-то и христианство принимают здесь исключительно люди, душа которых глубже затронута и всколыхнута — трудами, скорбями и разными невзгодами мира сего. Кто у нас христиане? Наполовину люди интеллигентные, дворяне, но какие? Обедневшие от последних переворотов и трудом добывающие себе насущное пропитание, наполовину — еще более трудящийся народ — фермеры, ремесленники, небогатые купцы.

— Что, по-вашему, в настоящее время самое необходимое для Японии?

— Конечно, христианство, — даже и в политическом отношении, — для прочного существования Япон. Империи. Ныне Япония лихорадочно бросилась в утилитаризм: нет сомнений, скоро она обогатится чрез торговлю, скоро сделается могучею чрез развитие флота и армии, но при этом, если не будет сдерживающей, всерегулирующей и на добро направляющей внутренней силы, — и богатство, и военная сила к ее же гибели послужат. Когда падали государства, как Финикия, Карфаген, Греция, Рим и т. п.? Когда наружно взошли на верх богатства и могущества, а внутри растлели от роскоши и вечных пророков. Итак, нужна и японскому народу узда против увеличения пороков с увеличением богатства и силы, и этою уздой ничто не может быть, кроме христианской веры.

— Что японцам больше всего нравится в христ. проповеди?

— Догматы. Нравств. учение у них и свое хорошо; любовь к ближнему, например, под влиянием буддизма развита так, что вы не найдете бедного, которому бы в беде не помогли даже такие же бедняки, как он. Поэтому-то универсалисты, унитарии и под., являющиеся сюда по преимуществу только с своей этикой, никогда не будут иметь здесь успеха. Но о Боге Творце Вселенной, о Пресвятой Троице, об Искупителе и проч., что может сообщить людям как непрелагаемую истину только Божественное Откровение, японец с интересом слушает и исполняет.

— Что, по-вашему, вредно для воспитывающегося юношества Японии?

— То, что воспитание совершенно безрелигиозное. Япония покрыта густой сетью школ всех родов, и школы, действительно, хороши во всех отношениях, кроме этого. Нравственности учат, но какая же нравственность без религиозной основы!

— Как думаете о будущности католичества в стране?

— Не думаю, что католичество прочно водворилось здесь. Ему нужно некоторое отсутствие света, чтобы беспрепятственно развиваться, а здесь не то: японцы слишком понятливы, чтобы принимать без размышления, что им говорят, а такие положения, как Папа непогрешим, Богородица не имела первородного греха и под., слишком шатки, чтобы выдержать испытание. Кроме того, японцы слишком патриотичны, чтобы признать над собою кроме своего Императора еще другого, даже высшего, чем их собственный.

— Как вы объясните успехи вашей Миссии, столь заметно превосходящие успехи всех других? У вас два миссионера, у протестантов 600!..

— Дело не в людях, а в учении. Если японец, прежде чем принять христианство, основательно изучает его и сравнивает: в католической миссии узнает католичество, в протестантской — протестантство, у нас наше учение, то он, сколько я знаю, всегда принимает Православие. <…> Что же это? Да то, что в Православии Христово учение хранится чистым и целым; мы ничего не прибавили к нему, как католики, ничего не убавили, как протестанты. Это отчего? Я вам сейчас объясню. Протестанты принимают одно письменное Слово Божие. Но скажите, почему вы называете Библию Словом Божиим?

— Во-первых, на основании историч. свидетельств, во-вторых, внутренним признанием, в третьих, по ее действию на душу.

— Но история недостаточна; например, Послание к Евреям приписано Ап. Павлу, а история возражает против этого и т. д. Другие две причины сливаются в одну, и обе ослабевают тем, что тут всякий смотрит чрез свои очки (по-вашему, Слово Божие — подобие текста и проч.). Значит, все Свящ. Писание у вас висит на воздухе, и всякий может повергнуть его на землю, — нет для него прочного основания. Но пусть оно принято, как Слово Божие; как вы понимаете это? Как кому угодно! Этим пониманием опять не ниспровергаете ли его с пьедестала в массу человеческих непрочных и неясных измышлений? Оттого и дробление. Ко мне иногда приходят протестанты, просят объяснить какое-либо место Свящ. Писания. «Да у вас же есть свои учителя-миссионеры — их спросите», — говорю я им. Что они отвечают? — Мы у них спрашивали, — говорят: понимай, как знаешь; но мне нужно знать подлинную Мысль Божию, а не мое личное мнение. <…> У нас не так, все светло и надежно, ясно и прочно, — потому что мы кроме Свящ. Писания принимаем еще Свящ. Предание, а Свящ. Предание — это живой, непрерывающийся голос <…> нашей Церкви со времен Христа и Его Апостолов доныне, который будет до скончания мира. На нем-то утверждается все в целом Свящ. Писание, оно же помогает нам безошибочно уразумевать смысл Свящ. Писания, — ибо, если дитя не поймет чего в истине Отца, то самое надежное для него обратиться за пояснениями к Матери; Матерь же наша — Церковь, в которой невидимо обитает по своему обетованию Сам Христос, и т. д. <…>

9 (21) февраля 1897. Воскресенье

<…> Очень приятно было свидеться с Юсуповым, моим знакомым еще 1862 г., когда он был мичманом и собирал, между прочим, коллекцию монет, — чем и я в то время занимался; мы менялись с ним монетами, причем от него, как кругосветного плавателя, перепало мне несравненно больше, чем обратно. После пожара 1865 г. расстроилась моя коллекция, и остаток я подарил какому-то… японцу. <…>

13 (25) февраля 1897. Четверг

<…> А сколько писем и почтовых листков <…> из разных Церквей с сожалениями по поводу недавней опасности для Семинарских зданий от пожара! Обычай вежливости, которому научил японцев Конфуций, — но которому следует сохраниться и в Христианской Церкви.

23 февраля (7 марта) 1897. Воскресенье.

Заговенье пред Великим Постом

<…> Был потомв Посольстве, по приглашению Анны Эрастовны «проводить Масленицу». За столом блины общие, потом раздельные: мне постные, всем мясные. Что за нелепость? И это, впрочем, везде и всегда, так что и странностью никому не кажется. Ужели у нас общество совсем уничтожило посты? Впрочем, не совсем; сегодня же кто-то спрашивает за столом Анну Эрастовну: «Вы будете постную неделю есть постное?» — «Да, — отвечает она и, обращаясь ко мне: — Алексей Никол. (муж) любит постное». Утешила! Поэтому только и постное, а о настоящем посте, значит, и мысли нет! Ужели общество никогда не вернется к соблюдению Церк. уставов? Но тогда плохо — не Церкви, а обществу, которое все больше и больше будет уклоняться от Церкви… куда? В ад! <… >

В 5½ ч. была Вечерня, потом Малое Повечерие, за которым, по обычаю, следовало общее прощание, пред чем я сказал несколько слов, закончив их поклоном до земли пред всеми с просьбой простить мои грехи.

28 февраля (12 марта) 1897.

Пятница 1-й недели Великого Поста

О. Игнатий Мукояма пишет: Лука Касида, молодой врач <…> болен; тамошние ревнители буддизма, вместе с бонзами, пристали к нему, требуя возвращения в буддизм, собрали сумму денег для помощи ему и лаской и угрозами успели смутить бедного Луку, тем более что он крещен был в детстве, потом учился в школах, чтобы сделаться врачом, и вероучение недостаточно знает. Дал согласие Лука бросить христианство; враги Христовой веры торжествовали: оповестили это всему селению, семейству же Луки строго заказали не иметь больше никакого отношения к катехизатору. Но мать и сестры Луки сильно скорбели от всего этого переполоха и не переставали сноситься в ночных свиданиях с катехизатором Василием Хираи, который ободрял их быть твердыми в вере. По их молитвам все наветы врагов обратились в ничто. Лука, дав обещание отречься от Христа, стал невыносимо этим мучиться, — просил молиться за него, спрашивал, отпустит ли Господь ему этот грех, и… в надежде на отпущение послал к о. Игнатию, просить его приехать, чтоб исповедать его. О. Игнатий, прибывши, отпустил ему грех его слабости и приобщил его Св. Тайн.

Потом и в другой раз был у него вторично, приобщил его Св. Тайн. Соблюди, Господи, овча Своего стада! Отец Луки, тоже врач, недавно умерший, был благочестивым человеком, — я его помню, был в его доме. Должно быть, и его молитвами Лука удержался от погибели. Пошлю Луке икону и письмо.

1 (13) марта 1897 г.

Суббота 1-й недели Великого Поста

<…> Я сказал причастникам поучение, во время Причастна, — потом ушел домой — писать отчеты (собственно говоря, чтобы не видеть причащающихся сиятельных кандидатов, воспитанников русских Академий; учителей Семинарии, которых на службах во время недели я не видел, но которые тем не менее явились сегодня причащаться). Что с ними делать? Не знаю. Учить их — я учил, усовещивать — усовещивал, — что дальше? Запретить — не могу — не знаю их душевного состояния; притом же я и сам — довольно плохой молитвенник; на словах же и даже на бумаге они — самый завзятый православный народ: такие проповеди пишут и произносят о Посте и истинном покаянии… что любо слушать!

6 (18) марта 1897. Четверг

<…> Пришла благая мысль. Дай, Господи, ей осуществиться! Монастырь здесь нужен. О. Сергий Страгородский писал о сем в своих письмах; я думал о том еще раньше, выписывая сюда с Афона неудачного о. Георгия. Если бы ныне вследствие моей просьбы, которая пойдет с отчетами, был прислан сюда добрый иеромонах, который бы сделался моим преемником, положим, через, 10-15 лет, то я удалился бы в горы… и стал бы собирать желающих жизни монашеской — а такие нашлись бы, — и образовался бы монастырь. Я в то же время имел бы возможность там продолжить перевод Богослужения. — Пошли, Господи, достойного делателя на ниву Твою! О нем ныне моя… дума и всегдашняя молитва! <…>

23 марта (4 апреля) 1897. Воскресенье

Пересматривая накопившиеся русские дух. журналы, прочитал, между прочим, в «Православном Собеседнике» статью о студенческих миссионерских движениях в Америке, Англии, Германии, Франции. Статья заканчивается воззванием к русским студентам светским и духовным — последовать благому примеру. Но куда нашим! <…> Эх, больно, обидно за наше — ладно бы неразвитие, уже не непотребство ли? Не Богом ли мы брошены за наше обезьянство, неверие, огрубение, материализм, лицемерие и все, за что Бог казнит рабов непотребных? 27 лет я жду миссионера сюда, одного-единственного хотя бы, и все еще жду! <…>

10 (22) апреля 1897.

Великий Четверток

<…> Я приготовил поучение и пошел по трезвону в церковь; возмутила при входе ученая корпорация — профессора Семинарии и другие учителя с ними: сидят себе на лавке, занимая всю ее, тогда как все в церкви стоят и слушают чтение Часов; я сказал им встать и подойти ближе, чтобы яснее слышать чтение; встать встали, а подошли ли — не видал; отвращение берет следить за сими господами, у которых совершенно формальное, внешнее отношение к Таинствам Церкви.

13 (25) мая 1897. Вторник

<…> Сегодня Вас. Ром. Лебедев привез в подарок 3 разных перевода Нов. Зав. на китайском языке, один перевод Ветх. Завета, много христианских брошюр, изданных протестантами в Ханькоу, все в двух экземплярах; привез еще 3 ящика чая. Я особенно обрадовался переводам Нов. Завета, — все новые, у нас еще не бывшие; думал, то-то будет помощь нам с Накаем в переводе! Но какое разочарование! И как я озлился! <…> Ни стыда у людей, ни страха Божия! Слово Божие у них — точно мелочь для игры: перебрасывают фразы и слова, удлиняют, укорачивают, украшают, безобразят, — просто не знаешь, что и думать о таких людях и таких переводах. <…> Розгами бы, или лучше бамбуками всех этих бездарных и безответственных тупиц!

15 (27) мая 1897. Четверг

<…> Много подарков из Иерусалима, от приснопамятного Патриарха Герасима и других:

1. Любвеобильное и благочестивое письмо на греческом языке с русским переводом. <…>

2. Старая икона греческого письма 3-х Святителей из собственной божницы Его Блаженства, — в благословение нашей Семинарии. <…>

5. Самая большая драгоценность и святыня: кусочек камня от Гроба Господня, вделанный в доску из купола Храма Воскресения; сам Патриарх и вделал святыню в доску. Но доска прислана благочестивой монахиней Митрофанией Богдановой, по просьбе которой Его Блаженство пожертвовал и камень. На доске написана в России старанием о. Сергия… икона Воскресения Христова. Будет храниться и чтиться здесь сия святыня в вечное благословение от Гроба Господня Японской Церкви.

6. Наконец, главное, чем Святейший Патриарх благословил Японскую Церковь: Антиминс, освященный Его Блаженством на Гробе Господнем, с Его подписанием. <…> Назначена Патриархом сия святыня для нашего Храма Воскресения Христова, в котором и да сохранит ее Господь на многие столетия в память о любви к юной церкви Матери Церквей!

От монахини Митрофании Богдановой:

1. Металлический ящик с 14-ю частицами Св. Мощей. Присланы Св. Мощи с благословения Патриарха.

2. Кусок Мамврийского дуба, две иконы с печатью и подписью Его Блаженства Патриарха Герасима. На куске написана в России по заказу о. Сергия икона Св. Троицы.

3. Доска для иконы от древнего купола, бывшего на Гробе Господнем, с врезанным камнем от Гроба Господня. <…>

13 (25) июня 1897. Пятница

<…> О. Метоки пишет из Таката, что Григория Катака, тамошнего катехизатора, застал имеющим школу аглицкого языка из 18 учеников, надеется, что кое-кто чрез это привлечется и к христианству; избитая дорога всех протестантских миссионеров, противная проповедничеству православному; впрочем, хоть катехизатор занят, не развратится от безделья, — и то польза.

27 июня (9 июля) 1897. Пятница

В 9 часов утра начался выпускной акт в Женской школе. Всех ныне учениц 87, выпускных было 7. <…> Сущность моей речи: «Вас мало, — не смущайтесь, — скоро будет много. Народ — живой организм, — и дышит как и отдельный человек, и чем [нрзб.], тем чаще; я здесь менее 40 лет, но 4 раза явственно видел вдыхание и выдыхание: сначала открытие Японии, потом стремление прогнать иностранцев, затем явное подражание всему иностранному, ныне: "Христианство не нужно, — у нас своя религия, и мы особый народ, христианство-де вредно для Японии…" Но правда ли? В этих стенах в 25 лет слышали мы хоть слово непочтительное <…>, неполезное для Японии? Нет! Напротив, не будет ли вредно учение, что Император — Бог; учение это трудно обосновать — шатко оно. Иное дело, если сказать: "Бог велит: царя чтите, за царя молитесь — несть власть, аще не от Бога"; этого никто не может поколебать, ибо это слова Всемогущего… Или: учение, что японцы не братья других народов, а что-то особенное <…> не опасно ли для японцев? Все подобное ложно и потому скоро рухнет, и хлынет после отлива прилив…»

12 (24) июля 1897. Суббота

<…> Эх, Господи! Людей хороших для службы Церкви совсем нет! Ужели Антихрист проглотит эту страну? И Христос не найдет достаточно добрых людей, чтобы из-за них не позволить этого?

Безверие потоком заливает страну, и все лучшие люди Японии считают это эссенцией цивилизации и гордятся этим. Иностранцы же, кроме бедных миссионеров, которых иностранцы в глубине души, а иногда и явно считают париями, — способствуют сему антихристову просвещению Японии.

Темным и тяжелым свинцовым облаком висит над Японией <…> приговор иностранцев: «Не верь Христу, не верь Богу, — все это старо; Европа и Америка ликует и весело [нрзб.], ибо человек — обезьяна, белиберда, вздор, нуль», — все это буквально и воспринято всею знатью, министрами, профессорами, губернаторами и так далее.

Впрочем, случаются иностранцы, способные удивить своим феноменальным идиотством при цивилизованной внешности даже обезьян. Таков полковник Олкот, обратившийся в буддизм и даже сочинивший буддийский катехизис. <…>

15 (27) августа 1897. Пятница.

Праздник Успения Пресвятой Богородицы

Обычная праздничная служба с малым числом молящихся.

Потом заботы по приготовлению здания Семинарии. Вечером опять служба. <…>

Граф Муцу, бывший министром иностранных дел во время войны с Китаем… умер, и завтра будут хоронить его. В болезни любимое положение его было обращенное к дворцу Императора; когда пред самой смертью сказали ему, что Император прибыл (из Кёото) в Токио, Муцу усиливался сделать руками обращенное к Императору молитвенное движение; приводится это… в газетах как… похвала погибшему патриоту. Как это грустно! У лучших японских людей ни мысли о Боге, о душе, о загробной жизни. Что же теперь душа Муцу, излетевшая из тела? Какая ее участь? Душа она хорошая, — зла у ней нет (за исключением глупости — очевидно, невменяемой — по части иностранной политики). Слепорожденная она в том мире, — это несомненно; и ныне, вероятно… протирает глаза, но глаза эти уже не те, что были обращены к резиденции Императора, а глаза слепорожденной кошки. Но ужели навсегда? И кошка же прозревает. Ужели не прозреет Муцу и легионы ему подобных? Боже милосердый! Ты — Судия Праведный… правда и милость деется на Твоем Суде, и милость [нрзб.]!

Ибо все — Твои дети, — и познавшие Тебя, и непознавшие, но все же сотворшие этот их чин по Твоему Закону, — а Любовь к Отечеству не черта ли из оного?

16 (28) августа 1897. Суббота

После обедни освятил все иконы, уже поставленные в киоты и приготовленные к их помещению на приготовленных им местах во всех комнатах новой Семинарии, жилых, классных. <…> При сем еще печально убедился, что правое мое око отказывается больше служить; молитвы по славянскому служебнику не могу читать: темное облако застилает глаз; левый же дальнозоркий, тоже не могу видеть букв; кое-как отслужил освящение…

(Пишется сей вечер, — увы! В первый раз чрез очки и с благосклонной услугой левого глаза; правый же, кажется, подал в чистую. Что ж, спасибо ему и за то, что 61 год честно тянул лямку. Спал-то и дремал тоже много, и на дурное зазирал немало, но все ж и доброе нечто было в его службе, если уповать на милость Божию.)

19 (31) августа 1897. Вторник

Произведен экзамен поступающих в Семинарию. 16 человек собралось только; из них четверо по экзамену очень плохи, четверо других, по освидетельствованию доктором, слабы здоровьем. Сколько же из сих 16 переплывет море 7-летнего учебного плавания и достигнет того берега, откуда начинается путь служения Церкви? И из сих, если оные окажутся, сколько будет достаточных шествовать сим путем? О, Господи! Как в Японии все [нрзб.] в материализме! Где те времена, когда на служение Церкви шло много людей и шли хорошие люди? И не старые ли языческие руководители Японии — синтоизм, конфуционизм, буддизм — давали те времена? А теперь Японию под влиянием новой цивилизации христианской Европы… точно свинец тянет долу и долу!

21 августа (2 сентября) 1897. Четверг

<…> Сегодня день памяти Св. Архим. Авраамия, Смоленского Чудотворца, в монастыре которого в Смоленске помещалась семинария (в которой и я, грешный, учился). Да будет покровителем, заступником и молитвенником Св. Авраамий и токийской Семинарии и да изведет из нее многих делателей на ниву Христову в сей стране!

2 (14) сентября 1897. Вторник

День дождливый, деньги из России все не идут, письма из Церквей все однообразны и скучны, — расположение духа убийственное! Впрочем, занятия переводом идут своим чередом.

19 (31) декабря 1897. Пятница

Георгий Абе, катехизатор в Оотаваре, пишет, что он открыл средство построить со временем церковь в своем приходе. Какое же? Пусть христиане посадят у себя на этот конец кто сколько может отводков дерева «кири» (павловнии). Растет она скоро, когда вырастет — срубить и продать, — деньги! От пня бывают побеги, вырастут они в деревья — срубить и продать, — опять деньги! И т. д. Несколько христиан уже и согласились с ним, и посадили кто два, кто три отводка. Когда же церковь-то выстроится? Недаром Абе, будучи прежде богатым земледельцем, разорился на проектах и предприятиях. Впрочем, я послал его письмо в «Сейкё-Симпо».

24 декабря 1897 (5 января 1898). Среда Рождественский Сочельник

<…> Из церкви зашел ко мне Иоанн Ооцуки, христианин из Такасимадзу, бывший когда-то причетник и катехизатор, но по болезни головы оставивший службу. <…> Говорил он, что собираются христиане Такасимадзу просить для себя священника… и что наметили будто бы Андрея Сасагава для сего сана. Он ныне врач.

— Можно ли совместить в одном лице эти две должности — священника и лекаря? — спрашивает Ооцуки.

— Если считать эти должности равно обязательными, то никак нет. К кому пошел бы священник и лекарь, если бы к нему пришли разом просить — один окрестить младенца, другой помочь больному? Что стал бы делать священник и лекарь, если бы он пришел в храм совершать Литургию и тут же за ним пришли звать его к больному…? Хорошо священнику знать и медицину; и он, будучи врачом душевным, может тогда быть и телесным, но это в исключительных случаях, где нет врача, или где трудно добыть его, или при внезапных несчастных случаях… и все это — после исполнения обязанностей врача духовного и поколику не мешает сему исполнению. Касательно же Андрея Сасагава есть и другое препятствие. Он служил когда-то катехизатором; потом оставил эту службу без всяких уважительных причин, кроме: «не хочу». Пусть бы у человека были какие-либо… препятствия, напр., семейные обстоятельства, головная или иная боль и т. под. Ничего подобного! Сколько я ни уговаривал его… следовать брату — Петру, который тогда уже был священником, «не хочу!» — и больше никаких резонов. <…> Изучил лекарское искусство, ныне врач и порядочный христианин, и слава Богу!

Пусть и будет сим до конца. Избирать же его священником опасно. Что, как он, прослуживши и священником год-два, опять скажет «не хочу»? Тогда будет нехорошо уже не для него одного, а и для Церкви: скомпрометирует он ее немало. Итак… пожалуйста, в священники не намечайте, а ищите кого понадежнее.

25 декабря 1897 (6 января 1898).

Праздник Рождества Христова. Четверг

Пасмурный день по наружности и пасмурно начался на душе: встал с сильною головной болью от чада из печки ночью (уголь вывалился). В начале Обедни христиан почти никого; но тут уже праздничное настроение возобладало, — пред мысленными очами восстало будущее Яп. Церкви, обильной христианами, — и я начал славословить Господа под чтение Часов. Мало-помалу набралось и христиан, так что к концу Обедни была почти полная церковь. Благодарение Господу за это! Всё же христиане не вполне покинуты благодатью Божией и раз-два в году отверзают дверь сердца толкущему в нее Господу. <…>