3 (16) января 1903 года. Пятница

Был Rev. Pettee, из Окаяма, с другим протестантским миссионером из Кобе, — отбирать разные статистические сведения по нашей Миссии. Показал и рассказал им все, чего они хотели, повел взглянуть и на училища. И охотники же эти протестанты до статистики — то и дело, что собирают и составляют сведения.

12 (25) марта 1903 года. Среда

Из методистской американской миссии в Аояма прислали приглашение на выпускной акт в Аояма Гакуин. В виде привлекательности помещено было в приглашении, что Доктор Ямакава, Президент Императорского Университета в Токио, и Доктор Hall, Президент Семинарии в Нью-Йорке, произнесут речи. Акт был в удобное время — два с половиною часа Р. М. Поэтому я отправился. Но Ямакава сказал всего несколько слов, да и то — по развернутой бумаге, что, мол, «этот момент (окончания курса и получения диплома) — очень важный для вас, воспитанников, и потому запомните его навсегда — полезно будет для жизни». Доктор Hall, с залихватскими жестами, всплескиваниями в ладоши и привскакиваньями, отхватил, действительно, порядочную и длинную речь; но по временам она томила ненужными подробностями, например, что все люди — не похожи один на другого; об этом без нужды ораторствовал десять минут, да и заключил скачком: «Почему не похожи?» — «Потому что есть Бог, и Он этого хотел», — ответил он сам себе. Сердцевина речи — «Бог вручил каждому из вас (воспитанников) сокровище; это сокровище — вы сами; Бог дал вам вас самих». Немножко похоже на каламбур. Президент заведения, Абира, сказал короткое и хорошее напутствие кончившим курс — внушал им «запастись в жизнь мужеством и самоотвержением (юуки и кенсин)». Японка пела два раза — симпатичный и хорошо обработанный дискантик, но такой слабый, что на верхних нотах, где оные случались, совершенной крысой пищала; и неприятно для уха, и жаль становилось ее. Открыт был акт чтением 1-го псалма по-японски и молитвой, после чего пропет был, стоя, Японский Национальный Гимн, кончился тоже молитвой. Было множество миссионеров. Dr. Hall есть нынешняя новинка в Японии; он путешествовал по Индии, Китаю; ныне в Японии везде гремит своими речами; везде его нарасхват просят; и он, действительно, — блестящий и неутомимый оратор. Тоже порядочная помощь протестантской миссии эти путешествующие ораторы; а их каждый год несколько случается, и миссионеры умеют отлично пользоваться ими. Боже, что за богатый арсенал средств у протестантской Миссии!

15 (28) марта 1903 года. Суббота

После полдня был на выставке в пользу нашего сиротского приюта.

С выставки отправился, по полученному приглашению, вместе с нашим Начальником Семинарии, Иваном Акимовичем Сенума, а Меидзи Гакуин (Сирокане, Сиба), американское пресвитерианское заведение, на выпускной акт. Здесь, для заманчивости, были объявлены речи Вискаунта Ватанабе, недавно путешествовавшего по Америке и Европе, и того же Dr'a Hall'я, который говорил речь в Аояма Гакуин в среду. Президент этого заведения — Rev. Ибука. Порядок — тот же, что я видел в среду. Молитва, музыка и пение, на этот раз — американки, певшей хорошо; в течение акта пел еще один миссионер прекрасным тенором и играли, вместе с японкой, две маленькие американки (все — на скрипке, и очень мило); к сожалению, фортепьяно было до того расстроено, что ухо драло, и игра на нем в четыре руки (было и это) была не музыкой, а испытанием терпения слушателей. Dr. Hall на этот раз говорил еще лучше, чем в Аояма, с более умеренными жестами и более сжато. Объяснял выпускным текст из Послания к Тимофею (1 Тим. 4:12): «Никто да не пренебрегает юностью твоею», и так далее. Говорил между прочим: «Вы — юны, вам недостает знания перспективы; а что такое перспектива? Ближние предметы кажутся большими, дальние — малыми, тогда как ближние, быть может, — только деревья и камни, а дальние — горы; не будьте обмануты…» И рельефно выяснил шесть предметов, в которых они должны быть образцами другим: «В слове, в житии, в любви, в духе, в вере, в чистоте», причем мне не понравилось, что он «любовь» определил только как «мнение» (opinion) — не дурно думать и говорить о людях, «веру» — как «убеждение» (conviction), «дух» — как стойкость и влиятельность, «чистоту» — как «справедливость» или «правдивость» (righteousness); словом, объяснение было слишком поверхностное и такое, какое язычник мог бы делать, говоря к язычникам; о Христе вскользь упомянул только в самом конце, что Он был образцом правдивости. Но я подумал, что, вероятно, его предупредили, чтобы он не очень напирал на Христианство — заведение здесь не специально богословское, а общеобразовательное, и кончившие курс, должно быть, — еще язычники, хотя, конечно, близкие к Христианству, как воспитанные под влиянием миссионеров. Вообще же, впечатление от посещения подобных актов получается тяжелое — в миссионерских заведениях ожидается, что все веет Христианством, а тут Христианство видится придавленным, как будто не смеющим выглянуть на свет Божий и выглядывающим только где-нибудь из уголка. Вискаунт Ватанабе мямлил, точно корова сухое сено; едва переволокется от одной мысли к другой; гвоздь его речи — «Знания — кирпичи, для связи их нужно хорошее поведение, иначе доброе здание жизни не построится». Спасибо и за это. Президент Ибука роздал первым по остающимся классам похвальные листы и книги, кончившим — дипломы и напутствовал их небольшою речью. Dr. Hall спросил меня, когда у нас завтра служба, и выразил желание приехать к ней.

8 (21) апреля 1903 года. Вторник Светлой Седмицы

Отправился в Йокохаму поздравить семейство Консула Сиверса, дети которого, несмотря на то что [дети] протестанта, были ночью на Пасхальном Богослужении вместе с иокохамскими христианами.

17 (30) апреля 1903 года.

Четверг Фоминой Недели

Из перечитанных сегодня писем — ничего приятного. В Яманаси проповедь — плоха; катехизатор пишет, что у католиков и протестантов — тоже плохо; большое утешение!

26 апреля (9 мая) 1903. Суббота.

В Кёото, на освящении Храма

Так как в Кёотском храме престол гранитный, верхняя плита очень тяжела, при укладке ее без каменщиков обойтись нельзя (что при освящении составило бы большое затруднение), то положено было накануне храмоосвящения совершить положение святых мощей в приготовленное для того место в Престоле под плитой. Сегодня и сделано это. В девять часов священнослужители и много христиан собрались в храме. Я облачился в мантию, священники — в ризы. По прочтении первой молитвы храмоосвящения я окропил святой водой место положения святых мощей, помазал миром святые мощи, уложил частицу в позолоченный ящичек этот, фарфоровый, нарочно для того сделанный, ящик с крестом наверху, и опустил в четвероугольно выдолбленное место в средине престола под плитой. Певчие в это время пели 144-й псалом, кончивши его — 22-й псалом и повторили последний несколько раз, отдыхая в промежутках пения, так как трое каменщиков над укладкой плиты на цементе работали целый час, в продолжение которого мы, священнослужащие, стояли в облачениях и ждали. Конечно, все это было бы весьма неудобно в самый день освящения.

Из Химедзи прибыл катехизатор Гавриил Ицикава и принес мне в подарок две пары железных «хибаси»[83]от девяностодвухлетнего старца Меочина Мунеюки, в христианстве Симеона. Меочин — японская немалая знаменитость. Предок Симеона выковал шлем и латы (ёрой и кабуто) для Тайко Хидеёси, и потом эта фамилия до сего времени отличалась выковкою сабель. Сабля работы Меочина — дорогая вещь в Японии. Хибаси, присланные мне, Симеон только что выковал; на них и вычеканено, что [это] работа 92-летнего Меочина Мунеюки. (Среди окружавшего шума тогда не совсем понял рассказ Ицикава. «Хибаси»-то работы Меочина, но прислал их Симеон Ивата, старик, отец катехизатора Якова Ивата, приобретший их от Меочина, который еще не христианин.) Палочки при ударе одна о другую дают мелодичный звук. Я оставил одну пару для употребления в Кёотском храме при возжигании кадила; другая для того же употребления послужит в Тоокейском Соборе.

Так как пред иконами свечи сегодня еще не могут быть зажжены, то положено было начать Всенощную в пять с половиною часов, чтобы, по возможности, завидно отслужить. Служил отец Симеон Мии среди церкви. Певчие пели превосходно. После Всенощной, кончившейся в начале восьмого часа, я с облачального места рассказывал христианам историю построения этой церкви. Начал тем, что: «Сам Бог выстроил ее; Воля Его совершилась. Ежедневно мы молимся: "Да будет Воля Твоя", и эта Воля бывает, если мы сами не отменяем ее упорством в противлении. Ехал я сюда три года тому назад с приготовленным планом молельни, приехал с мыслью построить храм, ибо дорогою совесть меня стала упрекать: в банке лежат построечные деньги, достаточные для храма, и никто не знает про это; Бог дал их, а я скрываю Божий дар, хочу строить не храм во славу Божию, а бедную молельню, что-то вроде шалаша, не грешно ли это?.. Спросил здесь отца Симеона: "Не построить ли нам храм, какой только можем?" Отец Симеон, конечно, был в пользу этого, и о молельне не было больше ни слова, ни мысли, тогда как в Токио я о ней только и думал. Чья же Воля совершилась, если не Божия?… Выбран был план храма из книги планов, почти случайно взятой мною из Токио, призван архитектор Мацумура, и вот существует ныне храм, на который Бог дал деньги, который Бог внушил строить и который Бог помог построить. Что касается внутреннего устройства храма и такого красивого убранства его, то здесь еще яснее видна рука благодеющего нам Промысла Божия. В одном письме, полученном мною из Москвы (от постоянного сотрудника "Московских Ведомостей" Льва Александровича Тихомирова) в марте 1901 года, было упомянуто: "Не нуждаются ли ваши приходы в облачениях и утвари? Если да, то не напишете ли письма на имя Василия Геннадиевича Дудышкина?" А в это время как раз я очень озабочен был мыслью об иконостасе и колоколах для Кёотского храма: делать ли их здесь или заказать в Россию? Первое было бы удобней, но вышло бы некрасиво, неудачно, нежелательно, для второго я не знал, к кому обратиться в России. И вот самое ясное указание. Я написал к указанному благотворителю, но попросил не облачений и утвари, а иконостаса и колоколов, и оные ныне у нас пред глазами; облачения и утварь тоже пришли, — и все такое изящное, такое благолепное! Не дар ли это Божий руками угодных Ему людей? За колокола, правда, еще не заплачено, но, вероятно, найдутся благотворители, которые не допустят Миссию саму уплатить стоимость их 1700 рублей…

И благотворят добрые христиане так, что имена их большею частью остаются неизвестными. Об иконостасе известно, что он от Якова Ефимовича Епанечникова, о металлических хоругвях — что от хоругвеносцев Кремлевских в Москве соборов, о парче — что от Владимира Григорьевича Сапожникова. Но от кого это прекрасно золоченное с эмалью паникадило, эти золоченые подсвечники, другой полный прибор облачений и прочее, и прочее — Бог знает, а мы не извещены, потому что истинные благотворители поступают так, чтобы левая рука не знала того, что творит правая. Больше всех хлопотал о снабжении нашей церкви Василий Геннадиевич Дудышкин, и, должно быть, в пожертвованном есть много лично от него, но что именно, он скрыл. Добрый это пример для здешних христиан: так-то хорошие христиане не жалеют для Бога» — и прочее рассказано было в назидание слушающим о пожертвованиях на Тоокейский собор Ф. И. Самойлова и других.

Потом рассказано о святом мученике Мардарии, частица святых мощей которого положена сегодня в престол. Молитву сего святого мученика христиане всегда слышат при Богослужениях на 3-м часе.

В заключение, обращаясь к христианам Кёото, я сказал, что «так как ныне их храму прилично иметь и диакона, то из двух здешних катехизаторов старшего — Акилу Хирота — я намерен завтра рукоположить в диакона; с священником об этом я уже совещался, и он очень желает этого, находя Хирота достойным диаконского сана. У вас я спрашиваю, не имеет ли кто-либо что-нибудь против сего рукоположения? Если кто знает что-нибудь, воспрещающее сие, то пусть скажет мне, здесь ли, открыто, или наедине». По некотором молчании, я спросил о том в другой и третий раз. Так как не последовало никакого возражения, то я объявил, что «завтра Акила Хирота будет рукоположен во диакона для Кёотской церкви». О другом же катехизаторе, Иоанне Исохиса, сказал, что он завтра будет посвящен в стихарь.

Отец Иоанн Оно поисповедал Акилу и сказал мне, что по исповеди тоже нет никаких препятствий к рукоположению его; и он вместе с нами, священнослужащими, выслушал Канон ко причащению и молитвы на сон грядущим.

27 апреля (10 мая) 1903. Воскресенье.

День освящения Храма в Кёото

Погода все эти дни стояла прекрасная, и сегодня день был отличный, солнечный и тихий. С раннего утра церковный двор пестрел группами собравшихся христиан. Собрались же христиане из 23 окрестных, ближайших на юг и север Церквей, всего 134 человека; кроме того, катехизаторы 18 Церквей прибыли, и 3 ближайших священника сочли возможным оставить на несколько дней свою паству. Вместе с 97 кёотскими христианами это составляло довольно большое для новой, среди язычества возникающей Церкви общество.

К сему нужно присоединить немалое число слушателей Учения, почти уже христиан, также собравшихся и из соседних Церквей, и из Кёото к торжеству освящения храма.

С восьми часов совершено было одним из иереев (отцом Сергием Судзуки) водоосвящение.

В девять часов раздался звон к Богослужению Храмоосвящения и Литургии. Первый звук православного колокола торжественно прокатился по чистому и светлому утреннему воздуху Кёото и достиг уха Японского Императора, который в эту минуту, окруженный 280 высшими лицами империи, трогался из своего дворца, неподалеку от которого находится миссийское место, на станцию железной дороги, чтобы отъехать в Токио. Он обратил внимание, прислушался и молчаливым вниманием узаконил православный звон в его древней столице, японской Москве.

По трезвону в семь колоколов изящного производства господина Финляндского в Москве, произведенному опытным звонарем из Токио, епископ вошел в церковь с обычною торжественною встречею, облачился, и начат был чин освящения храма. Все совершалось, конечно, на японском языке, в переводе, вразумительном для всех предстоящих, и совершалось вполне по чину. <…> Храм был буквально переполнен. Он построен на пятьсот человек, но в нем было далеко за шестьсот. Кроме христиан и оглашенных христианским учением, которых было до четырехсот, здесь было много инославных, особенно протестантов, и больше всего нехристиан. Из последних наиболее почетные занимали большое место за левым клиросом, место, назначенное для них и к которому они были проводимы. Приглашены были к освящению все власти города, числом до сорока пяти лиц, начиная с губернатора Кёото, но, тоже начиная с губернатора, наиболее важные лица все должны были находиться в это время при Императоре, почему и не могли быть у нас; все же прочие приглашенные, в обязанность которых не входило находиться при Императоре во время его отъезда из Кёото, были у нас в церкви. Не вместившиеся в церкви нехристиане теснились у церкви, прислушиваясь из открытых дверей и окон к тому, что поется и читается внутри. Всех собравшихся на освящение христиан и нехристиан было свыше тысячи человек. Во время чтения Часов двое кёотских катехизаторов были посвящены, как предположено было: один — Иоанн Исохиса — в чтеца, другой — Акила Хирота — в чтеца и иподиакона; а на Литургии Акила Хирота был рукоположен во диакона. Молитвенное настроение христиан и священнослужащих во время освящения храма и первой совершенной в нем, по освящении, Литургии, видимо было самое теплое и усердное. Инославные и нехристиане все время соблюдали тишину и внимательно следили за всем совершаемым. По окончании Литургии епископом произнесено было слово, соответствующее случаю. В нем не столько имелось в виду наставление христиан, которым известны истины Вероучения, сколько вразумление инославных и язычников, соблазняющихся внешностью и зло толкующих ее. Кончилось Богослужение почти в два часа пополудни. <…>

Праздничное настроение всех вновь перешло в молитву, когда в шесть часов началась Всенощная. Провинциальные христиане особенно старались не пропустить ни одного момента совершавшихся Богослужений. Им в первый раз приходилось молиться в таком благолепном храме, при таком торжественном Богослужении и прекрасном пении, и потому они все время были в самом высоком молитвенном настроении и в восхищении. «Истинно мы не знали, в теле ли мы, или вне тела, на земле ли, или уже перенесены в Царство Небесное», — признавались многие из них после Богослужений. Истинно благочестивое настроение всегда рвется перейти в благочестивое дело. Здесь было то же. Собравшиеся христиане, видя ликование кёотских, что у них есть такой прекрасный храм, давали себе обет всеми мерами отныне стараться поскорее и у себя построить такой же. И это не праздно. После Всенощной у меня был разговор, между прочим, с христианином из Тоёхаси, Петром Танака, приемным сыном благочестивых стариков Симеона и Нины. Он видимо горит желанием поскорее осуществить давно уже возникшее у христиан Тоёхаси намерение построить храм. Правда, Церковь эта состоит из людей зажиточных, между которыми Танака считается одним из первых богачей в городе, и им нетрудно осуществить это (место под храм у них уже и куплено за 3 тыс. ен); но и возбужденная ревность других, при помощи Божией, принесет со временем такие же плоды; а пока — этот возжженный и ярко пламенеющий в душе огонь сколько осветит и очистит темных уголков в душе и сколько вообще сотворит нравственного блага!

В промежутках между Богослужениями храм постоянно был наполнен как христианами, старавшимися поближе рассмотреть иконы и весь такой прекрасной работы иконостас, так и любопытствовавшими язычниками. Последним давал объяснение и знакомил их с вероучением, указывая на иконы, назначенный для того благочестивый пожилой христианин города Кёото, по-желавший служить Богу именно этим: всегда состоять при открытом храме и любопытствующих посетителей из язычников знакомить с христианским вероучением, иллюстрируя свои слова указанием на святые иконы, в полном составе которых на иконостасе выражены самые важные догматы Православной Христианской Веры. Нужно еще заметить, что иконы сами по себе привлекают всех своим высоким художественным исполнением, а христиан, кроме того, своим истинно церковным характером. Некоторые из них, как храмовая праздничная икона Благовещения Пресвятой Богородицы, главные иконостасные — Спасителя и Божьей Матери, иконы Святителей Николая и Иннокентия — так прекрасны, что взор не хочет оторваться от них; и тут-то сказывается, особенно для христиан, как важна хорошая иконопись для храма, в котором все предназначается к тому, чтобы очищать и освящать душу, умилять ее и возбуждать к молитве. При взгляде на этого Ангела в иконе Благовещения так и просится на уста благодарение Богу, что у каждого из нас есть Ангел-Хранитель; но, перенося взор на святой лик Пречистой Девы, чувствуешь стыд, что несохранением своей души в чистоте отгоняем от себя этого прекрасного стража, так любовно пекущегося о нашем спасении; от взгляда на кроткий лик Богоматери с Богомладенцем и на учащего Спасителя льются в душу умиление и радость, что Бог так преискренне близок к нам, но и печаль при мысли, что мы ограждаем себя от Него стеною грехов; строгий и вместе милующий вид Святителя Николая Мирликийского, важный и вместе ободряющий лик Святителя Иннокентия Иркутского — все-все и привлекают к себе красотою иконописи, и возбуждают соответствующие чувства и мысли, освежающие и очищающие душу у смотрящих на них.

28 апреля (11 мая) 1903. Понедельник.

В Кёото

Пред Литургией положен на Жертвенник Синодик, в который внесены имена всех известных нам благотворителей и жертвователей, содействовавших построению и украшению Святого Кёотского храма для всегдашнего поминовения их на проскомидиях.

С девяти часов началась Литургия, отслуженная соборне епископом с тремя иереями. Четвертый, лучший из наших проповедников, отец Иоанн Оно вместо Причастия сказал слово о важности настоящего торжества, о необходимости храма для христиан и о том, как пользоваться им для душевного спасения. Храм почти так же, как вчера, наполнен был христианами и нехристианами. По окончании Литургии отслужен был Благодарственный молебен, заключившийся молитвою о жертвователях и благотворителях святого храма сего и многолетием им.

<…> С семи часов началась в церкви проповедь для язычников и продолжалась почти до десяти. Слушателей было человек двести, кроме христиан. Сначала говорил, больше часа, осакский катехизатор Фома Танака, на тему «Отношение нравственности к религии». Говорил красноречиво и убедительно, только слишком многословно и в иных местах не в меру резко обличительно, что едва ли убеждающим образом может действовать на язычников. За ним я сказал самое необходимое в первый раз слушающим язычникам о Боге Триедином, о сотворении мира и человека, о грехопадении, о необходимости искупления и о том, что, кроме Бога, никто не может спасти человека, и что Бог спасает его, ставши Богочеловеком, и так далее. Речь продолжалась час и три четверти, слушатели были очень внимательны; видно, что именно за такою, то есть чисто религиозною, проповедью они приходят, а им часто не дают ее, то есть проповедник уклоняется в сторону, говорит Бог весть о чем, только не о Боге — Творце и Искупителе; приходят за хлебом, а им дают камень. Отчасти такова была проповедь Танака. Особенно молодые катехизаторы страдают этим недостатком: уклонением в сторону от единого на потребу — в область физики, истории, этики и тому подобного; ну и бесплодны оттого: слушатель, пришедши раз, в другой раз не завернет.

29 апреля (12 мая) 1903. Вторник.

В Кёото

<…> Вечером, с семи часов, в храме была проповедь. Слушателей собралось человек до ста. Говорил сначала молодой проповедник из Вакаяма, Тимофей Ирино, и говорил именно так, как не следует; целый час твердил о «Ямато тамасии»[84], что, мол, гордиться ею не должно, что и у других народов есть своя «Ямато тамасии», что она имеет недостатки, и прочее все в том же роде; через каждые два-три слова «Ямато тамасии» летела у него с языка. Я потерял всякое терпение слушать эту болтовню, могущую только раздражать слушателей, так как он в глаза ругал их, и два раза посылал отца Мии тихонько остановить его, но поток еще долго лился. Зато потом, когда вышли из церкви, я пред всеми катехизаторами сделал ему выговор. После него говорили Петр Исикава и Василий Таде — более содержательно и полезно, но у первого слишком длинны были подобия, второй уклонялся в стороны, например, в излишне многословный разбор возражений, вроде «зачем нам проповедь из России» и подобное. В заключение отец Петр Сибаяма, священник из Нагоя, протанцевал словом и руками (иначе не могу выразиться) — так он живо и манерно лил свою речь и так быстро жестикулировал руками. Слушатели едва ли уловили смысл говоренного им, — слишком уж быстро и безостановочно все лилось. Ему я тоже сделал после замечание, чтобы «говорил проповедь не как внушает ему очень подвижная и живая его натура, а как требует польза слушателей; иначе вотще пропадает его же труд». Проповедь его сегодня была очень содержательна, а из нее едва ли малая крупица запала в понимание слушателей… Мое имя, как проповедника, не стояло сегодня на выставленных на улице крупных объявлениях о проповеди; но жаль мне стало слушателей, — с таким вниманием они битых два часа сидели и слушали или малополезное, или малопонятное для них. Потому, когда кончил отец Сибаяма, я стал у стола и тоже произнес проповедь, стараясь как можно быть понятней и полезней слушающим. Еще час просидели они с неразвлекаемым вниманием. Я начал словами: «Отец Небесный невидимым прикосновением тронул ваши сердца и побудил прийти сюда». Кончил словами: «Итак, дорожите любовным зовом Отца Небесного; не перестаньте приходить сюда за полным познанием Его Воли и озарением ваших душ Его Благодатию». Между слушателями были богатые купцы, учителя школ и врачи. <…>

3 (16) мая 1903. Суббота

Послал письмо отцу игумену Пантелеймону, настоятелю Мироносицкой Пустыни в городе Царевококшайске, Казанской губернии. Зову его сюда. Пусть подает прошение в Святейший Синод о назначении его членом здешней Миссии, если желание его не переменилось и если нет других препятствий.

Господь Бог да сотворит Свою Волю о нем!

Кирилл Мори, кончающий курс в Семинарии, сын покойного отца Никиты, приходил просить об отправлении его в Академию, да как хитро!

— Я буду там на своем содержании. — говорит.

— Где же вы возьмете его? — спрашиваю.

— Одно лицо будет давать мне.

— Это так же, как Даниила Кониси? Богач Козаки, его родной, обещал содержать его в Академии и обманул, предоставив мне лично тратиться на то; и мне воспитание Кониси в России стоит около двух тысяч рублей, а он еще, вернувшись, тоже обманул — бросил службу Церкви. Не хотите ли повторить эту историю? Только я не согласен.

— Меня будут содержать не японцы.

— Кто же?

— Не могу сказать. Мне он запретил это.

— Как же вы хотите, чтоб я ходатайствовал о допущении вас в Академию, не будучи уверен, что ваше содержание там обеспечено?

Затем я говорил ему, что ему думать об Академии вовсе не следует: способности у него посредственные, здоровье ненадежное; пусть воодушевится желанием послужить ближним тем, что уже приобрел; ему двадцать два года — служить уже пора и прочее, и прочее. Но едва ли не к стене горох.

5 (18) мая 1903. Понедельник

Георгий Абе, из Оцу, восхищенно пишет: 17 человек у него крестил отец Игнатий Мукояма, и он счастлив этим успехом своей проповеди. «В Оотавара я умирал от бесплодности моих стараний, здесь же ожил», — пишет. Просит много книг и брошюр, так как еще много новых слушателей у него; послано, хотя не в таком количестве, как просит; он из увлекающихся — не всякое слово надо понимать буквально.

Павел Кацумата из своего захолустья просит принять двух в Женскую школу. Впрочем, на их содержании; можно записать кандидатками.

9 (22) мая 1903. Пятница.

Праздник Святителя Николая Мирликийского

С семи часов Обедня, молебен, поздравления, угощения. Последние с нынешнего года без вин, ибо прошлогодним Собором определено «угощений вином не делать и не принимать». Очень разумное и нужное правило, которому, конечно, должен следовать и я. И для катехизаторов, особенно молодых, и для самих священников это очень полезное постановление. Пусть оно отныне всегда неизменно исполняется! Лимонад и прочие невинные воды пусть заменяют вина во время угощений, как бы оные важны и торжественны ни были.

10 (23) мая 1903. Суббота

До обеда перевод. С часу — на концерте нашего «Общества молодых людей (Сэйнэнквай)»[85], устроенном в протестантском доме «Сэйнэнквай», недалеко от Миссии, по причине тесноты наших помещений. Устроил Василий Ямада, начальник «Сэйнэнквая», для сбора на расходы по случаю имеющего состояться в июне прибытия сюда русских учеников и туристов из Владивостока, имеющих главною целью осмотреть выставку в Нагасаки, но ожидаемых и здесь. Пели наши семинаристы и старшие ученицы Женской школы вместе с молодыми учительницами и даже некоторыми кончившими курс и ныне рассеянными по городу — или у своих родителей, или и замужем. К семинаристам тоже присоединились из города умеющие петь катехизаторы, и даже совсем посторонние, как Евграф Кураока, когда-то ученик Семинарии, потом солдат, потом чиновник в Хакодате, ныне ученик Русской Правительственной школы. Пели под управлением двух дирижеров — Ивана Накасима и Петра Тоокайрин. Спелись предварительно отлично, каждый день последнее время одна или две спевки слышались здесь, в доме Миссии. Пели: Накасима с хором «Херувимскую», «На реках Вавилонских», один ирмос; Тоокайрин (по-русски): «Милость мира» и «Кресту Твоему». Пропели безукоризненно хорошо. Публика наполняла зал; большею частью была молодежь из разных школ; все пропетое сопровождаемо было аплодисментами. Начали концерт почти в два часа, кончили в половине пятого. Из иностранцев был я один. Вчера посетившая меня Посланница и другие русские из Посольства взяли билеты и деньги заплатили, но на концерте, к сожалению, никто не был. Несомненно были бы многие протестантские миссионеры, так восторгающиеся нашим церковным пением, но объявлений на английском языке не было сделано, да и японские объявления были очень скромны и ограниченны: боязнь была, что на концерте могут устроить неприязненную демонстрацию, если станет известно, что дается в пользу русских учеников, — теперь все газеты так неприязненно настроены относительно русских из-за Маньчжурии. В промежутках нашего пения были: игра на фортепьяно, вместе на фортепьяно и скрипке, соло пения Ив. Накасима, игра трех слепцов с пением на кото[86]. Все серьезное и серьезно исполненное.

По окончании концерта все наши певцы и певицы собрались здесь на чай, выпрошенный для них вчера Василием Ямада. Пред чаем Ив. Накасима просил меня поблагодарить их за труд, а также сказать, чтобы вперед, хоть раз в неделю, собирались делать любительскую спевку, на случай подобных концертов, не как ныне, когда ежедневными усиленными спевками утомили голоса. Чай был приготовлен Никанором с бисквитами в клубе «Сэйнэнквай» — для кавалеров, в противолежащей столовой миссионерской — для барышень. Я вошел, когда еще чай не налит был всем, вызвал всех в соседнюю классную залу и произнес им речь, сущность которой следующая: «Пятнадцать лет тому назад капитан Макаров, ныне знаменитый русский адмирал, услышавши наше пение на Литургии, на которой он был в мое отсутствие, когда я отлучался в Сендай, настаивал, чтоб я заявлял наших певчих вне Миссии — и на пользу Православной Веры, и на пользу эстетического развития Японии. Я отвечал ему, что еще рано. Ныне, по-видимому, настало для этого время. Вы, поя так прекрасно, как ныне пели, действительно и являете, что Православная Церковь обладает самым лучшим способом восхваления Бога и выражения всех других подобающих чувств при Богослужении, чем все другие христианские общины, и служите своему Отечеству ознакомлением всех с самым высшим родом искусства в области музыки… Вокальная религиозная музыка в России из всех стран света наиболее развита, пересаживайте же ее сюда и для пользы вашего Отечества, и во славу вашей собственной уже Православной Церкви. Не нравится мне одно — что вы с духовными песнями в концерте соединили светские; в России это не водится; благочестивые русские осудили бы это. Но здесь пока еще и тени мысли нет ни у кого о неприличии сего. Итак, пусть это на сей раз пройдет незамеченным. Даже и впредь может случиться это. Но желательно, чтобы на нашем духовном концерте вперед пелось одно духовное. Все светское — и кото, и скрипку, и фортепьяно, и светские песни — все имеют возможность слышать во множестве других мест. Пусть у нас слышится только духовное, чего не могут нигде в другом месте услышать, и я уверен, что и на наши такие концерты будут собираться не менее, чем ныне собрались…»

11 (24) мая 1903. Воскресенье

Отец Матфей Кангета пишет между прочим о христианах в Оккава, которых там пятнадцать душ в четырех домах, но которые имели усердие уже устроить молитвенный дом, приспособив для того кладовую, и очень ревнуют об умножении членов Церкви, но катехизатор Яков Ивата не отвечает их желаниям, почему они недовольны им и собираются просить себе другого катехизатора. Отец Матфей находит, что Яков Ивата лишен способности управлять Церковью.

13 (26) мая 1903. Вторник

Отец Борис Ямамура пишет, что «Александр Хосокава, катехизатор в Хацинохе, живет с младшею сестрою умершей своей жены к соблазну христиан». Убеждал отец Борис его прекратить скандал, отослать сестру домой, но он не слушается. Просит отец Борис исключить его из числа катехизаторов. Конечно, сейчас же написано Александру Хосокава, что он отставляется от должности катехизатора за бездеятельность и за зазорное поведение.

19 мая (1 июня) 1903. Понедельник

Так как появилась чума (pest) — в Йокохаме тридцать домов, зараженных ею, сожгли, в Токио тоже кое-где видна, то полиция требует от всех обывателей, и от нас в том числе, радикальной очистки домов. Спросили мы: «Нельзя ли до каникул подождать, когда у нас обыкновенно производится очистка и ремонт везде?» — «Нельзя», — говорят. Что же, и дело! Почистимся и мы: ребята пусть повытаскают «татами» из своих комнат и повыбьют пыль из них; в то же время под полами и на потолках все будет очищено прислугой с помощью плотника. В Женской школе девчонки сделают то же. Береженого Бог бережет.

20 мая (2 июня) 1903. Вторник

Так как Антоний Кубота умер заразительным тифом, то тело его из госпиталя, согласно санитарным правилам, препровождено было за город в крематорию для сожжения, и сегодня доставили сюда в небольшой урне пепел, над которым в Крещальне товарищи его усердно читали Псалтирь. Прибыл и отец его, по званию земледелец, — жаль бедного!

21 мая (3 июня) 1903. Среда

В час пополудни отпели Антония Кубота соборне. Вместо гроба стояла на столике урна с его пеплом, покрытая гробным небольшим покровом. Отец его возьмет ее домой, чтобы похоронить на семейном кладбище.

Все эти дни я справлял корреспонденцию в Россию по поводу освящения храма в Кёото — благодарил жертвователей, описывал это освящение для напечатания и тому подобное. Сегодня кончил. И слава Богу! Много времени отнял у меня от дела этот Кёотский храм.

30 мая (12 июня) 1903. Пятница

В четыре часа посетил Миссию сегодня прибывший в Токио русский военный министр А. Н. Куропаткин со свитою, состоявшею из десяти человек, военных и штатских; в числе последних был знаменитый доктор Пясецкий. Министр и все прежде всего зашли в Собор, потом ко мне. Я предложил осмотреть Семинарию и Женскую школу, что и сделали. Министр был очень ласков и любезен. <…>

31 мая (13 июня) 1903. Суббота

Положил с этого времени перевод Богослужения делать полный с показанием всего Устава: где на восемь, там так и писать на восемь, где дважды или трижды стихиру повторить, так и упоминать это, словом, все как есть в славянском подлиннике. До сих пор не было этого, так как имелось в виду лишь настоящее время, настоящая немощь исполнять все по Уставу. Но с Праздничной Минеи пора оставить это, а располагать на будущее; в будущем же виднеются и монастыри, где захотят исполнять весь Устав; а где же они возьмут сведения о нем, если не найдут их в переводной книге?.. На ранней Обедне сегодня, во время молитвы, о переводе же пришло это решение.

Сегодняшние газетные телеграммы извещают, что в Сербии Король Александр и Королева, его жена, убиты ночью в постели; Первый Министр и еще разные там перебиты. Войско учинило революцию. На престол вступил Карагеоргиевич. <…>

1 (14) июня 1903. Воскресенье

Приходили из редакции одной газеты спрашивать про религиозность нашего министра Куропаткина: «Слышали-де, что он религиозен, так дайте материал для описания сего». А какой же я материал дам, коли сам ничего не знаю о нем в сем отношении? Да и хороша религиозность: побыл ли он сегодня в церкви? В Посольстве службы нет — там обычай с праздника Троицы затворять церковь до сентября: мол, дачное время. Думал я, что Куропаткин или кто из свиты придут помолиться с нами — ни единого! Хоть бы из любопытства — как это, мол, читают и поют по-японски. И того нет!

2 (15) июня 1903. Понедельник

Собирались сюда из Владивостока в июне человек сто школьников и с ними человек тридцать больших, членов туринг-клуба, посмотреть в Осака выставку, посетить и Токио; подняли тревогу, здесь за них везде хлопотали, чтобы доставить им возможные удобства и облегчения. И вдруг сегодня уведомление, что не будут — не состоялось почему-то путешествие. Хвалилась синица зажечь море, да так и не зажгла.

3 (16) июня 1903. Вторник

У отца Якова Мацуда, в описании им своего путешествия по приходу, говорится, между прочим, как в Касуяма, у Никанора Акита восьмилетняя дочь Мария, совсем на смертном одре лежавшая, приобщившись Святых Тайн, неожиданно для врачей и всех быстро выздоровела, что родители приняли как явное чудо

Милости Божией и просили отца Якова отслужить благодарственный молебен.

Отец Николай Сакурай пишет, что в Иванай Петр Сибуя пожертвовал под Церковь участок земли в 455 цубо[87], за который ему бонзы, которых кумирня прилежит к этому участку, давали тысячу ен. Дарственную на имя отца Николая прислал он для хранения здесь, в Миссии. Да благословит его Бог за усердие к Церкви!

4 (17) июня 1903. Среда

Язычник Капано, в прошлом году почти в такое же время принесший 300 ен пожертвования на Церковь, сегодня принес в девяти конвертиках по 10 ен (только в одном оказалось 5 ен, всего 85 ен) на Церковь и вручил это в Соборе Иову Накацука, который доставил мне.

Отец Феодор Мидзуно вернулся с обзора Церкви в Коофу; говорит, что Церковь несколько оживляется после моего укорительного письма катехизатору Стефану Тадзима за его бездеятельность; есть несколько новых слушателей Учения в Коофу и окрестности, которых Тадзима старается приготовить к крещению. Ныне же отец Феодор крестил только двух младенцев и исповедал и приобщил взрослых христиан.

6 (19) июня 1903. Пятница

Является неожиданно Эраст Миясина, в усах, настоящим джентльменом, а бесплоднейший из катехизаторов.

— По какому случаю?

— Мать больна.

— У священника-то спросились?

— Нет, после спрошусь.

— По проповеди у вас такой же застой, как всегда?

Молчит, потом молвит:

— Переведите меня в Токио (теперь он в Каминохиса, у отца П. Сасагава).

— Это чтоб дома жить, ничего не делая, и за это получать содержание?

— Я буду трудиться.

— Да ведь вы же до сих пор нигде не показали признаков труда.

— Здесь покажу.

— Пусть ваш священник на Соборе выскажет вашу просьбу.

Это первый младенец, крещенный мною в Токио. И жаль его, и горе с ним.

7 (20) июня 1903. Суббота

Иоанн Игуци, когда-то катехизатор, потом полицейский, убивший жену другого полицейского, чтобы ограбить его, ныне каторжник в тюрьме на острове Эзо в Цукиката-мура, Кабато-гоори, хочет исповедаться и приобщиться. Ведет он себя ныне хорошо, постоянно просит отсюда то христианских книг, то английских учебников. Но исповедь ему едва ли возможна: по тюремным правилам ему можно говорить со священником только в присутствии надзирателя и вслух его. Надо поговорить с отцом Николаем Сакураи, когда он прибудет на Собор — не может ли он выпросить позволение исповедать Игуци без свидетеля и потом приобщить его Святых Тайн.

8 (21) июня 1903. Воскресенье

Приходил Иван Накасима, регент церковного хора в Коодзимаци и вместе студент японской Консерватории в Уено; держал речь, продолжавшуюся больше часа; я молча слушал. Сущность: «Пение у нас в соборе плохое: переложения Бортнянского все никуда не годятся; учителя пения — Львовский, Обара, Кису — не заботятся о порядочном обучении. Нужно вызвать из России хорошего регента; сделайте это». Мой ответ ему вкратце: «Переложения Бортнянского, быть может, не точны, но не дурны, и исполняются у нас в Соборе порядочно. Вообще пение у нас в соборе можно больше хвалить, чем хулить. Учителя могли бы учить и лучше, но и так, как учат, сносно. Для трех часов в неделю, употребляемых на класс пения, успех, какой есть ныне, достаточный. Больше же употреблять на пение мы не можем, здесь не специальное училище пения. Вы, если можете лучше переложить Бортнянского или других русских композиторов на японское пение, сделайте это. Если выйдет лучше, то все будут рады, и в Церковь можно ввести это. Или же постарайтесь сами произвести что-либо оригинальное. Должно начаться здесь чисто японское церковное пение, как оное началось в России, принявшей сначала греческое. Если сочините что-нибудь удачное, истинно все рады будут. Что до улучшения хорового пения, то образуйте произвольный хор из любителей пения в Семинарии и Женской школе и упражняйте его. Если он станет петь лучше нынешнего соборного, то можно будет ставить его в Соборе на Богослужения. Чтобы вам не мешали образовать произвольный хор и учить его в часы отдыха, не будьте костровы (То есть: не будьте такими жесткими, как костра — отходы после трепания льна.), а соблюдайте добрые отношения с начальствующими в школах и с нынешними регентами», и так далее.

9 (22) июня 1903. Понедельник

Начальница школы Елисавета Котама приходила с расписанием экзаменов и другими делами и рассказала, между прочим, следующий курьезный факт: четыре ученицы третьего приготовительного класса — Екатерина Хагивара (дочь Текусы, инспектрисы, внучка отца Иоанна Сакаи), одиннадцати лет; Фива Оно (дочь катехизатора Фомы, внучка отца Павла Сато), одиннадцати лет; Сусанна Огата, двенадцати лет; и Нина Конаса, двенадцати лет — хотели убежать из школы, чтобы поселиться в пустыне, между Аомори и Сендаем, в сделанном ими шалаше, жить там монашками и отмаливать свой грех. Пятая же, Екатерина Имамура (дочь умершего катехизатора Варнавы), одиннадцати лет, участвуя в заговоре, оставалась в школе только затем, чтобы доставлять им в пустыню для пропитания хлеб. Прочие товарки того же класса, хотя в грехе участвовали, но не решились сделаться монахинями, а только дали слово хранить молчание о поступке бежавших. Грех же, приведший к такому отчаянному решению, заключался в следующем: одна из их учительниц, Христина Хасуике, строго обращалась с ними, то есть бранила их иногда — которую за плохое знание урока, которую за шалость, так как они все в классе, как на подбор, народ очень живой и резвый. Это, наконец, вывело их из терпения, и они сговорились наказать учительницу. Но как? Придумали: олицетворить ее в «сакура» (вишневом дереве, которые у них в садике пред глазами и которые так прекрасно цветут весной) и проклясть. Сказано — сделано: собрались все сердитые и, обращаясь к сакура, молвили вслух: «Пусть на тебе не будет цветов будущей весной!» Хотели они учинить этот грех тайком от всей прочей школы, но, увы, не удалось! Подслушали товарки первого класса, то есть почти такая же мелюзга, как они сами, только годом старше, и напали на них с проповедью покаяния. Грешницы почувствовали всю тяжесть своего преступления и до того были поражены раскаянием, что решились всю жизнь посвятить на замаливание своего страшного греха; а так как, живя в школе, а потом в мире, это сделать неудобно, то и задумали оставить школу и мир. Так как все они с севера родом, то с пустыней ознакомились еще раньше, из окна вагона; ее и облюбовали ныне под свой монастырь. Все четверо тайно приготовились — понавязали себе в узелки все, что сочли нужным: кое-что из платья — немного (много зачем же монахиням!), а главное — молитвенники, религиозные брошюрки; не забыли и кусочков булки, какие успели пособрать. И вот на днях вечером, когда среди занятий дается полчаса на отдых, двое из них, Екатерина Хагивара и Фива Оно, незаметно, с узелками, выбрались за ворота. Так как в школьных воротах они боялись попасться, то пробрались по задворью школы к воротам у дома отца Павла Сато и скользнули в них; но и здесь были замечены — увидели от отца Павла, что двое маленьких учениц почему-то выбежали; недоумевая об этом, тотчас же дали знать в школу: пересмотреть, все ли дома? Это подняло некоторую тревогу, помешавшую двум другим последовать за товарками; их приготовленные узелки захвачены были у угла школьного здания. Между тем бежавшие товарки их ждали; видя, что их не догоняют, бежавшие, уже спустившиеся было вниз по улице, вернулись на уровень дома врача Сасаки. Здесь они и были захвачены пустившеюся за ними погонею. Погоню эту составляли, по немедленном уяснении, кого нет в школе, дочь и сын отца Павла Сато; последний, то есть сын отца Павла, Иосиф, сам тоже двенадцатилетний, схватив свою племянницу Фиву за руку и ведя ее обратно в школу, всю дорогу делал ей реприманды [внушение], как подобает дяде, рассерженному неприличием поступка племянницы и считающему своею обязанностью учить ее. Из этого реприманда, буквально переданного мне, я между прочим узнал, что мать Фивы, Фотина, в свое время тоже собиралась бежать из школы по благочестивому побуждению (эта вместе с тогдашней своей товаркой по классу Надеждой Такахаси, нынешней начальницей Женского училища в Кёото, задумывала бежать в Нагасаки, чтобы оттуда пробраться в Россию в какой-нибудь женский монастырь и сделаться монахиней). По водворении бежавших в школе разобрана была вся их история и сделаны соответствующие вразумления, которые успокоили все. Однако же не всем детям это прошло очень легко: Екатерина Хагивара, очень нервная по природе, до того расстроилась, что и до сих пор несколько больна. Последнее обстоятельство послужило и началом всего этого разговора. Я спросил Елисавету: «Отчего в воскресенье не было Кати Хагивара в церкви, не больна ли?» В ответ на что Елисавета и стала рассказывать эту историю. Я заключил наставлением, чтобы учительницы были осторожны в своих выговорах, не раздражали детей и не вызывали их на такие поступки.

10 (23) июня 1903. Вторник

Начались экзамены. Сегодня был в седьмом классе (выпускном ныне) Семинарии, где шесть учеников. Отвечали по толкованию Евангелия толково, но на задаваемые возражения оказались недостаточно рассуждающими. Во втором, тоже выпускном, классе Катехизаторской школы четыре ученика порядочны.

Отец Роман Фукуи пишет, что не мог отправиться на военном судне для посещения христиан-курильцев (с Сикотана) — судно замешкалось, он не мог бы поспеть сюда на Собор. Пишет еще, что начальником Сикотана назначен чиновник, у которого жена наша христианка и двое детей крещены; это для христиан Сикотана очень хорошо.

Отец Яков Мацуда просит «назначить одного христианина катехизаторским помощником прямо, без прохождения им Катехизаторской школы — и красноречив-де, и усерден, а в школу не может: семью не на кого оставить». Нельзя никак; подать пример — отбою не будет от претендентов на миссийские хлеба при спокойном лежании у себя на матах.

17 (30) июня 1903. Вторник

На экзамене в первом классе Семинарии по русскому языку: на память отлично читали разные правила о предлогах из «Грамматики» отца Сергия Глебова, а склонений и спряжений, начиная с третьего ученика, никто хорошенько не знает. Жаль, что я не присмотрел прежде. Ив. Ал. Сенума — теоретик, практически рассуждать не мастер; теперь только и сам убедился, что ненужное заставлял учить. Вперед опять будет употреблен учебник «Краткая грамматика» Кирпичникова.

Отправлены на крейсер «Джигит» русские воспитанники Федор Легасов и Андрей Романовский для следования в Порт-Артур на каникулы к родным, так как «Джигит» уходит завтра. Романовский сказал, что отец его просил привезти для чтения: Жизнь святого Ефрема Сирина, Златоструй и еще что-нибудь из святых Отцов. Я послал ему Добротолюбие, Псалтырь, святого Ефрема Сирина и еще две книги святых Отцов. Он служит в Ново-Мукдене десятником — донской казак; видно, что настоящий русский благочестивый человек.

20 июня (3 июля) 1903. Пятница

На экзамене в Женской школе по Закону Божию. Сегодня здесь и закончились экзамены. Всех учениц ныне 83.

22 июня (5 июля) 1903. Воскресенье

До Литургии крещены 14 взрослых и детей. За Литургией были русские: студент Восточного института во Владивостоке — офицер и жена его; первый говорил у меня за чаем, что его служба наша взволновала больше, чем когда он был под пулями на Китайской войне; жена его сказала, что она тоже чуть не расплакалась; она тоже была на Китайской войне сестрой милосердия и имеет на груди медаль за службу. Сетовали они, что о Миссии ничего не известно в печати. Не настолько еще возрастна она, чтоб быть известной.

24 июня (7 июля) 1903. Вторник

С 9 час. почти до 11 был выпускной акт (соцугёо-сики) в Женской школе. Кончили курс пятнадцать, из них, впрочем, три не были налицо — больны, отосланы на родину раньше. Молитва, чтение списков, раздача дипломов окончившим, похвальных книг другим — первым каждого класса, передача по куче книг — самых главных, религиозных, начиная с Нового Завета, окончившим. Моя небольшая речь им: «Выходите с радостью, но отчасти и с печалью, после столь долголетнего пребывания здесь, выходите на радость, но еще больше на печаль мира, а главное на жизненный труд, который есть долг, назначенный от Бога всем живущим. Чтобы этот труд был легок, посвящайте его Богу. Сказано: "Молитесь непрестанно". Пусть будет ваш жизненный труд так свят и угоден Богу, как молитва, а для сего всегда кладите на него печать Божию — освящайте начало всякого дела молитвой и кончайте его благодарением Богу. Простая бумажка делается почтенным денежным знаком в 5, 10, 100 ен, приняв на себя Императорскую печать; так всякое дело, как бы оно, по-видимому, непочтенно было (например, приготовление пищи, шитье платья), сделается святым и угодным Богу, если делать его во Имя Божие. Бог назначил людям все эти дела. Без пищи, без одежды нельзя жить человеку — Создатель Господь так установил; значит, исполняя их, человек творит Волю Божию и этим не только исполняет свято свой жизненный долг, но и приготовляет для себя Царство Небесное, ибо сказано: "Где Я буду, там и слуга Мой — исполнивший Мою Волю — будет"», и так далее. Потом чтение одной из выпускных (Марией Кангета, дочкой отца Павла) благодарственного адреса; чтение воспитанницами четвертого и третьего курсов речей, обращенных к выпускным, и пение ими же прощальных стихов своего сочинения. В заключение выпускные пели прощальную свою песнь школе — четыре строфы стихов своего сочинения, весьма милых и трогательных. Затем следовала, в первый раз нынче, игра на кото: принесли четыре инструмента, и на них сыграли учительница Евфимия Ито и три ученицы четвертого класса весьма стройно. Им даны свидетельства об окончании ими ученья на кото. Пропели «Достойно есть»; я дал 6 ен на «симбокквай»[88]ученицам; начальница Ел. Котама пригласила всех гостей в большую классную во втором этаже, где на столе приготовлены были печенья, а выпускные всем разнесли в стаканах китайский чай.

Вечером прибыл из священников первый на Собор отец Роман Фукуи из Немуро и привез в Женскую школу с Сикотана двух курилок — Иулиту, восемнадцати лет, уже жену одного христианина, внука Якова Сторожева, тамошнего старшины, и девочку тринадцати лет, шуструю и умную на взгляд. Обе грамотны по-японски. Муж Иулиты тоже хочет сюда, в Катехизаторскую школу, но его не отпустили; быть может, в будущем году отпустят. Нынче это первый раз, что с Сикотана начальство отпустило сюда в школу; до сих пор почему-то не соглашались, хотя мы каждый год просили. Сикотанцев хорошо подучить вере и церковным порядкам, чтобы они не нуждались в катехизаторе из японцев, которые так неохотно идут к ним.

25 июня (8 июля) 1903. Среда

С девяти часов выпускной акт в Семинарии. Чтение списков, объявление, что шесть учеников Семинарии кончили курс; из иих два первые — Петр Уцияма и Василий Нобори — оставляются при Семинарии наставниками; Акила Кадзима поступает в общество «Айайся» в качестве переводчика духовных книг; а три — Кирилл Мори, Павел Иосида и Феодор Тоеда — делаются катехизаторами. Из Катехизаторской школы четыре человека, составлявшие второй курс, поступают в катехизаторы. Даны первым ученикам наградные книжки, в том числе и кончившим курс. Начальник школы И. А. Сенума сказал речь, после чего было пение добровольного хора семинаристов. Затем раздача дипломов кончившим курс Семинарии.

Моя речь им. Сущность ее: «Спаситель сказал своим ученикам: "Вы — свет миру". Эти слова звучат и вам в уши. Будьте же светом миру. Начну пояснение сего подобием. Представьте ясную лунную ночь; уже близок рассвет, все в доме встали, но при лунном свете могут ли хорошо работать? Нет: потому, во-первых, что далеко не видно; потому, во-вторых, что неясно видно; потому, в-третьих, что обманчиво видно. Это подобие нынешнего состояния Японии. Здесь широко разлит лунный свет — свет разных наук, и все уже встали: Япония покрыта школами. Но еще солнце не взошло, и потому что мы видим? Во-первых, никто не думает дальше сего мира. Высшие ученые авторитеты Японии объявили человека потомком обезьяны, душу человеческую уничтожимою вместе с телом, личного Бога несуществующим, и взоры всех затуманены этим мрачным учением. Не печальное ли состояние? Все так и идут в тот мир слепцами, навсегда лишенными возможности зреть Бога и все красоты невидимого мира, как слепорожденные никогда не видят солнца. Самые лучшие люди Японии нисколько не заботятся о вечной участи своей души, а ограничены исключительно заботами о нуждах жизни сей, как будто и подлинные потомки животных. Не ужасно ли? Представьте, что при выходе из сего дома налево — тигр или яма; не возьмете ли вы предосторожность уберечься от них? А при выходе из сей жизни или ад, или рай, и никто здесь не думает брать предосторожность, чтобы не попасть в первый, чрез что прямо и попадает в него. Осветите Светом Христовым, который зажжен в ваших душах, дальний горизонт для ваших соотечественников. Во-вторых, свет наук, как лунный, неясно показывает предметы. Довольно в доказательство сего указать на недавний печальный факт, как один студент, старавшийся из философии понять, что такое человек, что такое Вселенная, и не нашедши разгадки мировых тайн и проблем в ней, с отчаяния бросился в водопад, чтоб погибнуть. После него семь других молодых людей сделали то же; сколько еще последует за ними, неизвестно. Все это лучшие молодые силы Японии. Из-за чего они гибнут? Именно из-за того, что свет солнца не воссиял для них. Мы знаем, что целая вечность пред нами для изучения тайн Божией Премудрости и что самая вечность мала для исчерпания сих тайн, что в открытии нам Божиих истин будет источник вечных райских наслаждений. А они ложкой хотели зачерпнуть безбрежный океан и умерли с отчаяния, что не удается это. Много ли нужно для вразумления сих несчастных? Объяснение начал Христова Учения, сделанное с внушающею любовью, так, чтобы проникло в их души сквозь лунный туман. Будьте же такими объяснителями, проникнитесь любовью к вашим братьям и спасайте их от бездны. Еще лунный свет наук представляет предметы обманчиво, вместо действительных предметов — призраки, привидения. Не так ли все в Японии погружены ныне в материальный мир и его одного считают действительностью, тогда как он приходит и исчезает для каждого из нас, как призрак… Ваше дело — при Свете Христове представлять людям настоящую цену всего видимого и материального и бесконечное преимущество пред всем этим духовного, нематериального… Будьте же светильниками для ваших братий, еще сидящих в сени смертной! Старайтесь, чтобы в вас самих свет не погас, а возгорался более и более. "Не угашайте духа". Помните, что вы можете дать свет людям настолько, насколько он сияет в вас самих…»

Потом чтение благодарственных адресов первыми учениками из кончивших, пение песни, сочиненной остающимися в Семинарии в прощание выходящим из нее, и, наконец, прощальная песнь сих последних. Акт начат и окончен пением молитвы.

Начальник Семинарии, господин Сенума, пригласил всех гостей в столовую, где приготовлен был чай и печенье. Всех гостей было тридцать; с кончившими курс десятью, которые тоже были приглашены на чай, — сорок; на печенье Никанор взял от меня по 12 сен на человека. Ученикам на «симбокквай» сегодня вечером я еще вчера (по их просьбе «дать побольше») дал 7 ен.

Возвращаясь с угощения, весьма довольный всем происшедшим, я и не воображал, что мне готовится сейчас же большая неприятность. Вслед за мной пришли в мою комнату двое из кончивших семинаристов — П. Иосида и К. Мори. Посадил их и спрашиваю: «Что скажут?» Мори говорит:

— Мы пришли сказать, что отправляемся в Россию.

— Зачем?

— Поступить в Академию.

— Какие же у вас средства на то?

— Я уже взял заграничный паспорт, платье тоже справил.

— А в Академию как поступите?

— Один человек обещал мне постараться об этом.

— Кто такой?

— Не могу сказать.

— А вы как? — обращаюсь к Иосида.

— Мне родные дают на дорогу.

— А в Петербурге как будете жить?

— Буду работать: наймусь в повара или в слуги.

— Это фантазия; чтобы быть поваром, надо знать поварское искусство, чего у вас нет; даже и место слуги нелегко найдете в Петербурге, но как же вы будете при этом учиться?

— Как-нибудь буду.

С полчаса проговорил с ними, стараясь образумить, — к стене горох! Сказал в заключение, что «моего позволения им нет», что «хлопотать о приеме их в Академию не буду» (это было бы несправедливостью: если бы посылать в Академию, то следовало бы послать первых из окончивших), что они обрекают себя на большие бедствия, а Церковь на потерю их службы, хотя они и уверяют, что будут потом служить Церкви.

Призвал потом И. А. Сенума и поручил ему уговаривать их бросить их фантастическое предприятие. В Семинарии, кстати, еще были все учителя — кандидаты Академии; они призвали Иосида и Мори, и все вместе целый час уговаривали их оставить их намерение, представляя, что в Академию их не примут без представления и прошения отсюда, что они обрекают себя на бесполезные бедствия и подобное. Ничто не подействовало.

Так-то надежны японцы! Семь лет забот, любви, расходов, надежд — все легкий клочок дыма! А ведь какими надежными казались! Особенно Иосида, всегда являвший себя благочестивым. Мори тоже, как сын священника, по завещанию отца, должен был служить Церкви, хотя и плох по своему заносчивому характеру. Есть кто-то смущающий их; кто бы это?

В три часа приходили за последним благословением двенадцать выпускных воспитанниц Женской школы. Побеседовал с ними и благословил иконами: Божией Матери, Ангела-Хранителя и великомученицы Варвары; дал также фототипии внешнего и внутреннего вида Собора.

Из священников пришли отец Роман Фукуи и отец Андрей Метоки из Хакодате. Выслушал их отчеты о состоянии их приходов.

Вечером у учеников был «симбокквай» с музыкой, пением и множеством спичей. Я на него не пошел — раз, нужно было выслушать отца Метоки, потом не прошло неприятное впечатление от уходящих со службы Мори и Иосида.

27 июня (10 июля) 1903. Пятница

Целый день прошел в выслушивании священников об их Церквах. Мало радостного, больше печального: застой в проповеди, запущение в иных местах церковного дела до того, что, например, в Хацинохе, в церковном доме, живут две язычницы, одна из которых еще жена проповедника «Тенрикёо», этого нового отпрыска синто-буддизма, до того безобразного, что Правительство едва терпит его. Женщин этих поселил там Павел Минамото; они — сестра его жены с дочерью, которая и есть жена того. И никто там ухом не повел от сего обесчещения церковного дома, где наверху Молельная комната. Господи, когда же Ты призришь милостивым оком и дашь добрых христиан Твоей Японской Церкви?

Павел Иосида и Кирилл Мори пришли сказать, что они остаются в Японии и будут служить по проповеди. Хоть это ладно.

28 июня (11 июля) 1903. Суббота

Утром возмутило приведенное в «Japan Mail» письмо графа Льва Толстого о кишиневском возмущении народа против евреев. Этот анафематствованный еретик, как злой пес, не упускает никакого повода лаять на свое Правительство и на духовенство. И нигде во всем нынешнем шуме в газетах о кишиневских беспорядках ни малейшего намека, что евреи сами виноваты в ненависти к ним и в повременных возмущениях против них простого народа: они, как пиявки, сосут кровь окружающего их люда, ну и выводят наконец его из терпения и жестоко платятся за это. Сказал Павлу Ямада, чтобы он написал статью в «Сейкёо-Симпоо» для уяснения подлинных обстоятельств дела.

Выслушиванье докладов священников о заведуемых ими Церквах. После Всенощной — исповедь 8 священников, завтра участвующих в служении Литургии.

Не все еще священники собрались: южным мешает прибыть разлив рек и порча железной дороги на Тоокайдо.

30 июня (13 июля) 1903

Целый день священники употребили на предварительное совещание (найквай) и еще не кончили его; завтра тоже будут совещаться частно, что производится ими в их помещении Семинарии, в большой комнате на втором этаже. Я отдал им на рассмотрение все собравшиеся к Собору письма и предложения. Дело Коодзиматской Церкви и отцов Савабе особенно всех затрудняет; все стесняются откровенно высказываться, так как дело касается самого почтенного в Церкви священника, отца Павла Савабе; он тоже был на собрании, но скоро ушел, и его сын, отец Алексей, тоже скоро вернулся домой. Сендайская Церковь тоже затрудняет: отец Петр Сасагава совсем ослабел и опустил Церковь. Но как устранить такого почтенного священника от заведывания Церковью? Сам же он не осознает вреда для Церкви от того обстоятельства, что он уже давно обратился в труп и только забыли похоронить его.

1 (14) июля 1903

Опять целый день «найквай», и опять ничего путного не придумали отцы ни касательно Церкви в Коодзимаци, ни относительно Сендая и Такасаки (оттуда христиане гонят отца Морита).

Несчастные отцы Савабе! Старик выжил из ума и только капризничает и дуется, сын — глуп как баран и упорен как осел; для него Секи, негоднейший из христиан, патриархом, ему повинуется и никаких резонов не слушает. Придумали отцы вчера за целый день: «Отцу Титу Комацу, как другу отца Павла Савабе, поручить немирную часть Коодзиматскои Церкви — он-де, вероятно, умирит ее и опять приведет под руку отцов Савабе. Но так как отца Павла Савабе не было на собрании сегодня, то сегодня некоторые отцы отправятся к нему доложить и сем и испросить его одобрение. По этой причине и завтра не начнется Собор с утра, разве часов с десяти можно будет начать его». Об этом секретарь «найквая», Петр Исикава, прислан был сказать мне. Но, во-первых, отец Тит вовсе не друг отца Павла Савабе, потому что отец Павел все время, пока отец Тит был священником в Сиракава, мешал ему, заправляя издали христианами, которые привыкли к нему за десять лет бытия его священником в Сиракава, когда он произвольно поселился там после неудачного восстания против меня и порядков церковных в 1884 г., — отец Тит мне же жаловался на это и горько сетовал на отца Павла; во-вторых, как это отец Тит будет умиротворять христиан Коодзимаци, будучи священником города Уцуномия? Как он будет приводить их под руку отцов Савабе, когда они рассердились на Ниццума за один только намек на это, тогда как прежде слушать Ниццума пламенно желали? Словом, неудачнее ничего придумать нельзя.

Между тем немирные Коодзиматской Церкви представили сегодня прошение Собору: просят скромно оставить их, как они есть, определив только одному из тоокейских священников исполнять требы у них.

Три священника произвели испытание христианина из Удзуми, Якова Хиби, 54 года, в знании Вероучения и нашли, что он может быть принят в число служащих Церкви с званием «ходзё» (пособника); старый, весьма благочестивый христианин, Учение знает, хотя не красноречив и систематично излагать не может.

2 (15) июля 1903. Среда

С 10 часов начался Собор. Уяснено было, сколько ныне христиан в Японской Церкви (27965), сколько служащих Церкви (186). Затем приступлено к рассмотрению дел. Прежде всего — о священниках. Лишь только я объявил это, как встал отец Симеон Мии и произнес:

— Касательно немирных христиан Коодзиматской Церкви и их отношения к отцам Савабе мы решили: поручить немирных отцу Титу Комацу, чтобы он заведовал ими и привел в подчинение отцам Савабе.

Я крайне изумлен был: самый умный из священников, кандидат богословия, да еще после значительного объяснения мною ему дела вчера вечером и вручения для прочтения прошлогодних прошений и разных документов по коодзиматскому разладу, так говорит!

— Все желают этого?

— Все, мы два дня головы ломали и придумали это, — отвечают.

Все еще не веря, чтобы все были согласны на такую плохую меру умирения Коодзимаци, я потребовал, чтобы подтвердили свое решение вставанием. И все до единого встали! Я молвил только: «Пусть будет так!» И, передавая секретарю Фудзисава прошение коодзиматских христиан, прибавил: «Призовите подписавших прошение и скажите, что их просьба удовлетворена Собором: одному священнику назначено заведовать ими, это — отцу Титу Комацу, — пусть хорошенько слушаются его».

Но восстали и против этого, отец Павел Савабе с совсем сердитым лицом говорит:

— Мы поручили их отцу Титу не вследствие их прошения. Их прошение ни при чем, по нему ничего не сделано.

Я молча взял прошение у секретаря, примолвив: «Скажите им, когда придут, то, что слышали от священников, и пошлите их поговорить с самими священниками».

Затем перешли к другим делам. Церковь в Такасаки, согласно прошению христиан, изъяли из ведения отца Павла Морита и поручили тоокейскому священнику отцу Петру Кано.

Как поднять Церковь в Сендае? Прежде всего обратились к отцу Павлу Савабе: «Поживи там и подними дух Сендайской Церкви». И нужно было видеть, как эта честь тешила старика! Он расплывался в улыбку. Я его тоже просил. Совсем счастлив он был от оказываемого почета; но не согласился. И конечно, хорошо сделал; не оживил бы, а еще больше придушил бы Церковь своим пессимизмом и вечным руганьем всех и всего в служащей Церкви. — Хотели потом отца Морита перевести в Сендай в помощь отцу Петру Сасагава. Но я прямо не позволил и много спорить об этом: Маебаси-то как же осталось бы без священника?

В послеобеденных прениях хотели и совсем уж решили было Николая Такаги, катехизатора ныне в Монако, перевести на Формозу; но когда истощились и замолкли прения, я сказал, что «этого нельзя сделать — некого в Монако, а пошлется разве отец Семен Юкава на Формозу посетить христиан и преподать им Таинства».

До 5 часов продолжалось чтение прошений о катехизаторах вперемежку с речами и прениями. И еще не кончено это. <…>

5 (18) июля 1903. Суббота

Священникам понравилось жить в Семинарии: просили и всегда во время Собора помещать их здесь всех вместе, а не с катехизаторами в гостиницах. Секретарь С. Нумабе просил по этому случаю «вперед заканчивать занятия в Семинарии несколькими днями раньше, чем доселе». Этого нельзя, никак нельзя. А священников, как ныне, помещать можно по мере освобождения комнат семинаристами по окончании экзаменов. Порядок течения семинарских занятий важнее, чем случайный визит провинциальных гостей.

После Всенощной десять священников исповедались у меня в Крестовой.

7(20) июля 1903. Понедельник

<…> Отпуск нескольких священников. Но большая часть батюшек, правду сказать, любят покейфовать и пожить на безделье, омахиваясь веером. Иных, как, например, ленивейшего о. Петра Кавано, неподвижнейшего о. Иова Мидзуяма, придется, вероятно, и ныне, как прежде бывало, попросить направиться наконец к их паствам.

8 (21) июля 1903. Вторник

Послесоборные дела: рассылка известий о соборном определении и дорожных тем, места службы которых переменены. Таковые ныне только те, кто сами просили о перемещении или которых переменить Церкви просили, как выше это замечено. Церковь в Такасаки просила переменить священника: не хочет быть под ведением отца Павла Морита, просит принадлежать одному из тоокейских иереев. Это сделано.

Кроме того, Церковь в Такасаки перестала давать 3 ен на содержание священника. Отец Павел Морита, видя сокращение своего месячного содержания (30 ен всего) на эту сумму (3 ен), просил меня восполнить ему этот ущерб из миссийских. Я сказал ему:

— Нет! Пусть будет этот ущерб наказанием вам за то, что не стараетесь как должно обращаться с христианами. Зачем возбудили их нелюбовь к себе до того, что они бежали от вас? Вас и в Маебаси половина христиан не любит за то, что вы вмешиваетесь в дела, посторонние для вас, да еще неуменьем вести их возмущаете христиан против себя; таково, например, ваше сватанье и сведение весьма неудачной пары… Итак, пусть будет уроком для вас нынешняя просьба такасакских христиан. Впрочем, на этот раз восполню вам 3 ен. А вперед этого не будет.

Вновь поступил на службу бывший когда-то катехизатором Иов Хаякава. Был бесплоднейшим проповедником. И отныне, вероятно, будет таким же; но, по крайней мере, хоть чем-то вроде сторожа будет небольшой церкви в Оотавара (откуда и сам), Канеда и Сануяма. Катехизатор отсюда взят Собором для более нужного места, и положительно некем было заменить его. Иов же, конечно, не по усердию к Церкви, а по бедности, давно просится у отца Тита Комацу вновь принять его на церковную службу. И вот он вызван был сюда, подвергнут экзамену от священников, не забыл ли вероучение, найден помнящим оное и назначен «денкёо-ходзё»[89]для означенных мест. Он будет «доцяку»[90], то есть жить на своем месте и заниматься тем, что ныне делает для пропитания своей семьи (6 человек детей, из коих двое, впрочем, давно уже в миссийских училищах). Жалованье от Миссии ему будет 6 ен.

9 (22) июля 1903. Среда

Написанное на предыдущей странице об Иове Хаякава надо исключить — на церковную службу не поступил, ибо сегодня утром является отец Тит Комацу и говорит, что «Иов просит больше содержания, 6 ен ему мало», на что я ответил, что «пусть в таком случае и остается при том, что ныне имеет, — на церковную службу не нужен». Дал ему дорожные из деревни сюда и обратно, и дело с ним кончено. Отставленный за негодностью катехизатор чрез несколько лет не будет годнее, и к таким никогда не надо возвращаться; им только бы сесть на церковное тело и пить кровь, больше у них мысли никакой нет и не может быть.

10 (23) июля 1903. Четверг

И сегодня дело с негодным катехизатором. Есть Стефан Кондо, способный, но плутоватый и своекорыстный. Несколько раз служил катехизатором и несколько раз оставлял службу, чтобы акупунктурой добывать себе хлеб, ибо считает себя искусным «хари-ися»[91]. Искусство это что-то вроде шарлатанства; но в некоторых местностях он успевал приобретать доверие к нему — практики являлось порядочно; тогда он бросал катехизаторство. Когда мода на него проходила, практика истощалась, — снова просился на катехизаторскую службу. Теперь именно один из таких периодов: попросился на службу в качестве «дзикацу-денкёося», то есть «катехизатора на своем содержании». Уловка уже известная: чрез несколько времени попросит содержание от Церкви. Тем не менее принят. И думал я, что будет он сим «дзикацу-денкёося» здесь или вернется в свои прежние места — Нагаока и окрестность. Но утром сегодня приходит отец Симеон Мии вместе с ним и просит назначить его в Каназава, то есть плутоватый Кондо хотел на хребте Церкви пробраться в новое, весьма многолюдное место шарлатанить своей акупунктурой. Говорю я отцу Симеону:

— Но вы же сами на Соборе утверждали, что к Акиле Обата ныне никого не нужно ставить; старик служит так хорошо, и это обидело бы его. Собор хотел определить туда Никиту Сугамура, но вы настояли, чтобы этого не было. Как же вы хотите ныне отменить определение Собора, вами самими так настойчиво вызванное?

Отец Мии стал было изворачиваться; но я сказал, что никак не соглашусь на отмену соборного определения без достаточного к тому повода. Кондо может отправляться в Каназава без звания катехизатора, удержать его мы не имеем права; но в звании катехизатора он не должен отправиться, ибо там соборным определе-нием назначен катехизатором Акила Обата, и он один.

Какая это беда — не иметь достаточно проповедников и быть вынужденным довольствоваться всяким негодьем!

11 (24) июля 1903. Пятница

Перевел с П. Накаем вчера написанное Окружное послание к Японской Церкви о том, чтоб позаботилась о содержании своих служащих Церкви; не вечно же Русская Церковь будет содержать их; а отнимет она свою руку помощи — рухнет Японская Церковь, если будет продолжаться такая беспечность. На этот раз предлагается всем христианам с 7 до 60 лет вносить ежемесячно по 1 сен на образование капитала для содержания служащих Церкви; так определено нынешним Собором. Привьется это — пред примется что-нибудь и больше. Помоги Бог!

12 (25) июля 1903. Суббота

Коли человек бессовестен, так его не удовлетворишь. Павел Сайто, катехизатор в Оота и Мито, получает больше всех других катехизаторов, а именно: содержания 20 ен 50 сен, на квартиру 4 ен 50 сен, на проповедь в Мито 4 ен, на квартиру там 2 ен; да два сына воспитываются на миссийском содержании в Семинарии, получая здесь даже и на мелочные расходы. При всем том прислал мне грубейшее письмо: «Так как Собор не назначил другого катехизатора в Мито, о чем он просил», то «требует он ныне прибавить ему еще на проповедь в Мито 3 ен и на квартиру в Оота 3 ен». Отвечено отказом и строгим выговором. И ведь плохой катехизатор. Так-то доброе катехизаторство не связано с обилием содержания. Напротив, кажется, чем больше прибавляешь, тем больше жадности рождается, как у этого Сайто, например: наклянчил вон сколько и все еще просит, да еще и других подбивает к тому же; и на нынешний Собор прислал свой доклад, в котором, расписывая все нужды катехизатора, в том числе и выписку светской газеты, требует, чтобы катехизатору было назначено непременно 25 ен в месяц. Конечно, доклад остался пустой бумагой. Но при мысли, что все это из русских денег, отвращение возбуждает эта бессовестность. Таким ли служить в проповедниках Слова Божия и указателях пути спасения? А вот необходимость заставляет пользоваться и оными. Отчего же Господь не дает лучших?

13 (26) июля 1903. Воскресенье

Иосия Сато, сын отца Павла, кончивший курс в университете, приходил сказать, что поступает чиновником Министерства внутренних дел на службу в Канагаве. Это хорошо. Спустя три-четыре месяца, в которые он обзаведется платьем и житейскими принадлежностями, можно будет половину содержания отца Павла с семьей возложить на него. Жалованье будет получать достаточное для того; для больших денег ведь все эти люди и бросают путь служения Церкви. Отец Павел, надо правду сказать, был бездеятельнейшим из иереев, удовлетворявший только главной своей страсти — покупать и читать старые японские книги. А ныне лежит в параличе и получает полное свое бывшее содержание от Миссии — 29 ен и еще частно от меня 5 ен в месяц, занимая еще целый дом при Женской школе, к немалой помехе оной. Воспитал всех детей на церковный счет, служа плохо Церкви, и до сих пор обременяет собою бедную Церковь. Непременно к концу этого года половину содержания его надо возложить на сына; а другой сын кончит университет и поступит на службу — пусть и вполне содержат отца с остальным семейством. Слово Божье то велит: (1 Тим. 5:8 и 16).

14 (27) июля 1903. Понедельник

Девять учеников Семинарии и три Катехизаторской школы остались не разошедшимися по домам на каникулы. Отправил их в Боосиу, в деревню, пожить на берегу моря. По 5½ ен в месяц за квартиру и пищу с человека.

16 (29) июля 1903. Среда

<…> Молодой христианин из Аяси, Акила Нисизава, отправляющийся в Америку изучать английский язык, просил дать ему свидетельство, что он православный, чтобы допускали его к участию в Святых Таинствах Церкви в Сан-Франциско. Сделано.

19 июля (1 августа) 1903. Суббота

Сегодня в России великое торжество: открытие мощей Преподобного Отца нашего Серафима Саровского. Господи, по молитвам святого Серафима, воззри и на Японскую Церковь, и пошли ей добрых служителей, и сохрани, и возрасти ее! Ты же, Преподобие Отче Серафиме, моли Бога о сем! Не остави и нас, грешных, твоею любовью и твоим милостивым посещением!

20 июля (2 августа) 1903. Воскресенье

До Литургии было крещение одного медицинского студента, брата врача Пантелеймона Бан из Канеда. После Литургии между гостями был врач Александр Сугияма с катехизатором Сергием Сионоя, направляющимся на место своего служения, в Минато, из Сидзуока. Думал, по-видимому, Сионоя, что он переведен за малодеятельность по проповеди в Сидзуока, и потому привел Сугияма защищать его. Сей разливался в сказании о болезни его жены и прочее. Выслушавши его и понявши, в чем дело, я успокоил Сионоя, что он переведен в доброе место, к добрым, заботливым о своем проповеднике христианам из-за сострадания всех, рассуждавших о нем на Соборе, к его горю, что, потеряв жену, остался с тремя малютками на руках. Он успокоился. Двух самых малых детей он оставил на руках у родных, с собою ведет четырехлетнюю дочку. Главная причина смерти жены, по словам Сугияма, та, что родила детей без отдыха; оттого, при некрепком организме, ослабела до того, что не могла перенести какой-то пустячной болезни. Так-то воздержанны катехизаторы! И сколько уж таких казусов было!

28 июля (10 августа) 1903. Понедельник

<…> В селении Тамасава-мура, близ Цукитате, начальником школы состоит православный христианин Иоанн Миета. Но совсем охладевший был он христианин, больше 20 лет, по его собственным словам, не участвовал в Таинствах Церкви. Слушая проповеди Оокава, он одушевился и совсем обновился; ныне вместе с П. Хорикоси громко возвещает Православие и призывает к нему других…

Случаи такого рода действуют освежающе и ободряюще и на нашего брата. Как часто уныние западает в душу от плохого состава служащих Церкви и от видимой неуспешности проповеди! А между тем Дело Божье в тиши действуется истинно, как сказано в притче: «Царствие Божье подобно тому, как если человек бросит семя в землю, и спит, и встает, ночью и днем, и как семя всходит и растет, не знает он» (Мк. 4:26-27)…

29 июля (11 августа) 1903. Вторник

Моисей Симотомае, катехизатор в Сиракава, в письме излагает абрис сказанной им проповеди об Ангеле-Хранителе и между случаями ангельского хранения вверенного ему человека приводит новейший, бывший недавно в Сиракава: «Есть там очень благочестивый христианин Авраам Хиросава, никогда не пропускающий Богослужение, хранящий воскресные дни и праздники, безукоризненный в поведении; сын его — трехлетний, 22 июля играл на втором этаже, нечаянно сорвался за перила и упал вниз, но платьем зацепился за гвоздь в навесе крыши и повис головою вниз, как будто кукла; на крик его выбежали из дома, поднялись наверх, добрались до него и отцепили, — мальчик оказался без малейшего изъяна; гвоздь оказался едва приметным; а если бы упал мальчик, то о каменные плиты двора, без сомнения, расшибся бы до смерти. Кто же сохранил его, если не Ангел-Хранитель?»

Действительно, в чудесном охранении нельзя сомневаться. И сколько уже чудесных знамений было в юной и простодушно верующей Японской Церкви! <…>

30 июля (12 августа) 1903. Среда

Михей Накамура, один из переходящих ныне в седьмой класс Семинарии, попросившийся путешествовать по Церквам во время каникул и получивший от меня 10 ен на это, описывает свое путешествие и то, как он с местными катехизаторами показывал собранной аудитории волшебный фонарь со священными картинками и с должными объяснениями в Оомия и Сиракава. Письмо интересно, и путешествие полезно и ему, и местным церквам.

1 (14) августа 1903. Пятница

Вот несчастие! С отцом Симеоном Мии опять нервный удар, и приключился в городском правлении вчера, когда он пошел туда с М. Кавамура совершать купчую, то есть передавать землю и здания на мое имя. Принесли его оттуда домой бессознательным; дома пришел в сознание. Но Кавамура пишет, что хлопотать по совершению актов он, конечно, не может, и потому надо, чтобы кто-нибудь заменил его, как в прошлом году отец Яков Такая заменен был при подобном деле в Оосака. Я тотчас же телеграфировал диакону Акиле Хирота, который ныне в отпуску у своей семьи в Сидзуока, чтобы он вернулся в Кёото по важному церковному делу, а в Кёото написал отцу Симеону, чтобы он сделал своим доверенным диакона, и Моисею Кавамура, чтобы продолжал совершение актов с доверенным отца Семена.

Есть вонючие насекомые, которые где побудут, там вонючий след оставят. Есть и люди такие, например диакон Иоанн Оно. Был он в Сиракава, там вонючий след по себе оставил: назлословил о катехизаторе Симеоне Тоокайрине так, что христиане без всякой причины выжили его оттуда, а потом сами же жалели о том. Ныне, оставив Одавара, он оставил не только вонь, но и яд, которым отравлена после него Церковь: ложь и клевета его на отца Василия Усуи, будто он по ненависти выжил его из Одавара, тогда как сам просился оттуда, и отец Усуи ничем не причинен, что Собор его перевел, до того смутили многих христиан там, что они предпринимают неприязненный поход на отца Василия. Один из самых ревностных христиан там написал письмо к редактору Петру Исикава, в котором изъясняет, что «будет собрание христиан в Одавара по поводу насильственного удаления оттуда диакона Оно и начнется исследование, почему и как и прочее Собор так поступил» — словом, готовится опять церковный бунт, вызванный ложью и клеветою интригана Оно. <…>

2 (15) августа 1903. Суббота

Из Кагосима пишут: о. Яков Такая: «Как перестроить церковный старый дом? Не так ли? » И указывает способ, лучше которого и нет, поэтому отвечено: «Так!»

Новый катехизатор, Николай Ёсида, «считает за указание Воли Божией, что не удалось поехать в Россию», «сетует, что разлучен с русскою библиотекою», «просит купить фисгармонию, для обучения там церковному пению». Отвечено по-русски, — обещано отсюда высылать русские книги для прочтения, но пусть наперед хорошенько изучит нашу переведенную библиотеку, обещана половина денег на фисгармонию, если соберет с христиан другую половину, и прочее.

4 (17) августа 1903. Понедельник

В полученных сегодня из России «Московских Ведомостях», № 180, 3 июля 1903 года; передовая статья Л. А. Тихомирова «Нужды проповедников Японской Миссии» произвела тяжелое впечатление. Здешнее нытье, что мало содержание, и там откликается. И виною этому нынешний корреспондент «Московских Ведомостей» И. А. Сенума. Мало! Но как же живут учителя японских школ, чиновники средней руки, военные на подобное содержание? Притом же у всех служащих Церкви перед носом своего рода денежный рудник: трудность так, чтобы христиане полюбили, и увеличение содержания само собой произойдет, станут помогать — кто деньгами, кто платьем, кто провизией. Об этом вечно говорится всем служащим; но вот об улучшении своих средств таким способом почти ни един не заботится, а подай Миссия. И дал бы достойному. Да кто же достойные-то? Чуть кто хоть мало заявит усердие и успех в службе, тотчас старается под каким-нибудь предлогом увеличить его содержание. Но, в конце концов, оказывается ныне налицо, что у кого так или иначе содержание возвысилось до значительного превосходства над другими, те-то и оказываются потом самыми бездеятельными; таковы, например, Симеон Мацубара, Гавриил Ицикава, Павел Сайто. Если бы можно было отделить золото от меди, то первое и оценил бы, как таковое, несравненно дороже, чем медь. Но дело-то в том, что золота у нас совсем нет; все — или умственная бездарность, или нравственная вялость. Настаивает Тихомиров в своей статье, чтоб Св. Синод прибавил на Миссию тысяч пятнадцать. Положим, прибавят. Но ведь это, по мысли Тихомирова, на увеличение числа служащих Церкви, стало быть, нынешним служащим прибавить содержание нельзя; а нельзя, — все равно будет продолжаться уменьшение числа служащих по недостаточности содержания; если же прибавить содержание теперешним служащим, то не на что будет увеличивать число их. Словом, как ни кинь, выходит клин. Но Св. Синод и не даст еще 15 тысяч, — об этом нечего и говорить; боязно только, как бы не отнято было то, что ныне дается. 23 года тому назад, будучи в России, я просил содержания только на 10 лет, в полной надежде, что за это время Японская Церковь окажется в состоянии сама содержать своих служащих, и твердо обещал я тогда, что больше никаким образом не попрошу. Но вот уже 13 лет перемахнуло за назначенное мною время, а содержание все-таки идет. Нужно только благодарить Бога за эту милость и всячески стараться изыскать местные средства — сначала на увеличение содержания служащих, если считают его малым, а потом и на полное содержание их. Статистические данные в статье Тихомирова верны; видно, что г. Сенума усердствовал снабдить его, за исключением одной данной: говорится, что «на Миссию идет из России 20 тысяч», тогда как идет больше чем втрое против этого, что г. Тихомиров может видеть в любом годовом отчете отсюда, печатаемом и в «Благовестнике», и в «Церковных Ведомостях». Непростительное русское спустярукавье! Вообще, спасибо доброму Льву Александровичу за его усердие и любовь к Миссии вообще, но не спасибо за эту статью. Переусердствовал. Здесь его статья может дурное впечатление произвести, углубив недовольство содержанием.

7 (20) августа 1903. Четверг

В подробных телеграммах газеты «Владивосток», № 30, описывается открытье мощей и прославление Преподобного Отца нашего Серафима Саровского. Сам Государь с Государыней и Великие Князья прибыли в Саров и участвовали в этом торжестве. Народа — тьмы! Совершается множество чудес, которые тут же и записываются. Слава Тебе, Господи! До слез радостно читать все это!

А вот нерадостно письмо отца архимандрита Никона, издателя «Троицких Листков». Жалуется на повсюдный упадок веры и благочестия. Особенно раздражает его в это время, по-видимому, спор за идеал монашества, который он отстаивает против благочестивого, хотя и ошибающегося христианина Круглова и против завирающегося архимандрита Евдокима, инспектора Московской Духовной Академии. Отец Никон прислал мне и брошюры свои, из которых весьма ясно видно, что он совершенно прав в своем защищении идеала монашества; что обратить монастыри в места «больниц» и «школ» не должно, — что это значило бы поставить «поделие» на место «дела», — чем последнее унизилось бы и постепенно уничтожилось.

12 (25) августа 1903. Вторник

Опять письма от старших учеников Семинарии, проводящих каникулы в путешествии, довольно интересные и утверждающие меня в мысли, что позволять желающим так делать ладно: полезно и им, и Церквам, где любезно их встречают и где они платят за эту любезность речами, конечно, религиозными. <…>

15 (28) августа 1903. Пятница.

Праздник Успения Пресвятой Богородицы

<…> Прибыли сегодня и ученики, которых я отправил на каникулы в Боосиу, все со здоровым видом, загоревшие и бодрые. Шутя, я сказал им при отправлении: «Ловите рыбу в море (причем дал на удочку), да и мне привезите»; и они десять живых угрей своего лова готовились привезти мне; на ночь пред отъездом опустили их в ящике в море, а утром хватились ящика — его и след простыл — кто-то стащил их угрей; в огорчении они купили у рыбака дюжину живых раков и их привезли мне; сегодня утром раки были еще точно сейчас из воды. Вели себя ученики так добропорядочно, что заслужили похвалу в местной газете: «Много-де ныне собралось проводить время жаров в Боосиу, но всех лучше и благороднее ведут себя духовные воспитанники с Суругадай».

16 (29) августа 1903. Суббота

Что вчера заметил о пользе путешествия учеников во время каникул, то сегодня приходится отметить о пользе посещения Церквей учительницами. Молодая учительница Марина Мидзутаки, вернувшись из Окаяма сегодня, с восхищением рассказывала, какое множество христиан и язычников собиралось слушать ее и товарок ее, учительниц Кёотской школы, Любовь Асано и Ольгу Ябе, когда они произносили религиозные речи в Янайбара, куда собирались на погребение Корнилия Асано, и в Нисиура. «Оповещения были о проповеди катехизаторов (говорила она); но, по обыкновению, совсем мало собралось бы слушать их, если бы не упомянуто было в конце, что будут говорить еще такие-то учительницы. Любопытство было возбуждено, и сотни собирались каждый раз. Слушали очень внимательно. А потом, как слышно было, целую неделю только и толков было у всех, что о женской проповеди. Всем, особенно женщинам, очень понравилось. Христианки же потом пеняли: отчего до сих пор мы не делали этого? И заказывали на будущие каникулы непременно опять посетить их и вести религиозные беседы». И это на будущее время иметь в виду. Действительно, учительницы во время каникул могут быть очень полезны Церквам, если отпускать их в путешествия именно для ведения религиозных бесед. Говорят они превосходно, учение знают ясно и обстоятельно. Пусть объявляют по Церквам, куда придут: «Женские собрания для религиозных бесед»; мужчины тоже будут приходить, и польза будет немалая.

18 (31) августа 1903. Понедельник

Иподиакон Моисей Кавамура вернулся из Кёото, благополучно исполнив все по переведению церковной земли и зданий с имени отца Симеона Мии на мое, причем издержал гораздо менее на купчую и переводную крепость, чем предположено было; потому из 433 ен 50 сен, которые, по его требованию, высланы были ему, 265 ен вернул обратно. Это произошло потому, что удалось ему, по совету с нотариусом и чиновниками, совершить купчую разом на землю и все бывшие на ее участках японские старые здания на мое имя (то есть перевести с имени отца Мии на мое, задним числом, ибо сих зданий ныне давно уже нет), так что мне за нынешние на церковной земле здания, то есть церковь и все перестроенные дома, не пришлось уже расходоваться на купчую вновь. Все прочие дела в Кёото Моисеем также исполнены: ковер постлан в церкви; судя по фотографии, вышло очень красиво; звонарь, под его руководством, получен, и теперь будет трезвонить прилично, если опять не забудет своего искусства; две большие иконы, что из Москвы, — копии Иверской Божьей Матери и большого лика Спасителя, — присланы сюда. За все труды дал Моисею Кавамура в награду 50 ен, конечно, не из церковных.

19 августа (1 сентября) 1903. Вторник

Мы с Павлом Накаем, помощью Божьею, начали обычное наше дело — перевод Богослужения — продолжение перевода Праздничной Минеи, — с Богослужения на праздник Преображения Господня. Но предварили это кратким делом перевода тропаря и кондака Преподобному Отцу нашему Святому Серафиму, новоявленному угоднику Божию, прославление которого совершилось в России 19 июля старого стиля, 1 августа нового стиля. В духовных журналах еще нет сего тропаря и кондака, потому мы взяли их из «Московских Ведомостей», недавно полученных. Переведенные тропарь и кондак отданы регенту Алексею Обара положить на ноты и приготовить певчих к молебну, который и будет отслужен в одно из следующих воскресений. <…>

22 августа (4 сентября) 1903. Пятница

В школах начались классы. По пению введен отныне в расписание класс двухголосного пения, и сегодня с 11 до 12 оное уже было. В Семинарии и Катехизаторской школе учителем Алексей Обара, в Женской школе — Иннокентий Кису. Будет три класса н неделю. Учить ему решительно необходимо. До сих пор везде но церквам или все тянут в один голос, или копируют четырехголосное пение, что, конечно, выходит безобразием, — оное может быть только здесь, при Соборе, по обилию поющих и по имению, кому учить. Везде в церквах должно быть двухголосное, но до сих пор, даже хорошо поющие в четырехголосном хоре совсем не знают, как разделиться на два голоса. Рутинер этот Львовский, сколько ни просил его об этом, не позаботился до сих пор. Теперь, кстати, его нет, — еще не вернулся из России, куда отправился устраивать детей по школам, — без него мы и начнем; авось он поддержит, когда вернется. Во всяком случае, отныне класс двухголосного пения должен быть.

23 августа (5 сентября) 1903. Суббота

Ни на волос не мог заснуть всю ночь от нестерпимой боли в ухе, и сегодня целый день боль, хотя постепенно утихающая, что дает надежду обойтись без врача. Работе это немало мешает, хотя и не останавливает ее. <…>

25 августа (7 сентября) 1903. Понедельник

Утром, во время перевода, подали карточку: «Хрисанф Платонович Бирич. Уссуро, о. Сахалин». Приехал с тремя детьми: Емилиею, 12 л., Сергеем, 9 л., Павлом, 8 л. Первую я уже знаю: мать в это же время в прошлом году привезла сюда определить в Католическую французскую школу и была у меня; а Емилия говела у нас и встречала Пасху. Теперь отец вместе с нею привез и малышей своих в ту же французскую школу католических монахинь. Он богатый рыбопромышленник; у него по найму работают, по рыбной ловле и приготовлению из рыбы «кояси» — удобрения для продажи японцам, больше 700 японцев и больше 100 русских.

— Отчего же вы не отправите детей в какое-нибудь хорошее русское учебное заведение? — спрашиваю.

Объясняет тут же, при детях что он из ссыльных: бывший офицер, за дисциплинарное преступление в 1884 г. был сослан на Сахалин на 3 года, по истечении которых остался здесь поселенцем; так боится, что детей его в русской школе жестокие русские воспитанники будут корить тем, что они дети ссыльного, и тем отравлять их существование. К тому же хочется ему, чтобы дети усвоили французский язык, хотя сам же видит, как это ненадежно в таком возрасте: дочь в бытность дома, во время каникул, уже стала забывать по-французски (тогда как здесь, когда говела, затруднялась говорить по-русски). Обещал я брать в Миссию детей на большие праздники, если не будут брать их в Посольство, как прежде Емилию, на воскресные Богослужения.

Он скромно предложил пожертвование на Миссию — 100 ен, как и жена его в прошлом году пожертвовала 50.

С 11 до 12 часов провел на классе пения вместе с учителем А. Обара показать, как в наших школах учат простому пению. Оказалось, что самые лучшие певцы не в состоянии правильно пропеть «Благослови, душе моя, Господа» в один голос; тотчас же полутонят. По-видимому, они и сами удивлены этим; зато и одушевились желанием отныне правильно учиться. Попросили купить им, в Семинарию, другую гармонику для упражнений, что я охотно и сделал.

26 августа (8 сентября) 1903. Вторник

<…> Николай Абе, бывший катехизатор, пришедший из Вакуя, рассказал очень печальное про сына о. Бориса Ямамура, Стефана: в религиозном помешательстве тянет все со двора и раздает бедным домашнюю птицу, домашние принадлежности, — все, что попадает под руку, да еще упрекает отца и мать, что не исполняют христианской заповеди, не раздают имущества бедным. Кроме того, врывается в дома соседей и разрушает языческие божницы. И справляться с ним трудно, так как обладает большою физическою силой. Детей у него уже четверо. Бедному о. Борису немало горя он причиняет.

27 августа (9 сентября) 1903. Среда

Написал сегодня священнику Павлу Косуги, живущему в госпитале в Оосака, чтоб перешел из госпиталя жить куда-нибудь в другое место, куда сам хочет, что сегодня посылается ему в последний раз на прожитие в госпитале десятидневное 10 ен, вперед будет идти ему одно его жалованье 25 ен в месяц. Ровно год живет в госпитале и ежемесячно получает на это 30 ен, кроме жалованья 25 ен. Поправился, и ныне, по всем сведениям, не нуждается в госпитальном лечении. Пусть для поправления здоровья живет еще на покое, пока будет в состоянии служить. Но тратить на него 30 ен, кроме жалованья, бросаемого тоже на ветер, так как от него пользы ни на волос (да и во всю его службу, катехизаторскую и священническую, почти всегда было столько же пользы), просто сердце изболело! Кровь и пот русского народа, идущие сюда на Божие дело, бросать на гниль — нравственную и физическую — нестерпимо мучительно!

30 августа (12 сентября) 1903. Суббота

Певчие приготовили к завтрашнему молебну тропарь и кондак Св. Отцу нашему Серафиму Саровскому.

31 августа (13 сентября) 1903. Воскресенье

После Литургии я сказал о Св. Серафиме Саровском, о прославлении его в России, о котором ныне получены все подробности, о множестве чудес от него и прочее. Вслед за этим отслужен был молебен Св. Серафиму Саровскому, кончившийся многолетием.

Вечером должен был прервать занятия переводом от нестерпимой боли в ухе, мешающей соображению.

2 (15) сентября 1903. Вторник

После прекраснейшего лета, жаркого и бездождного, давшего Японии отличный урожай риса, вдруг сделалось так прохладно, что ночью уже хоть и под теплое одеяло. Но отчего это болезнь уха, вот уже две недели мучащая меня, ума не приложу. Нарыв ли там или что другое, только — беспрерывный шум, глухота и по временам такие продолжительные и мучительные боли, что или переводить нельзя, или не заснешь ночью. Врача еще не звал; надеюсь, что натура справится сама; главная же надежда, что Господь, по молитвам Св. Серафима, исцелит.

3 (16) сентября 1903. Среда

Послал Надежде Такахаси, начальнице Женской школы в Кёото, по ее просьбе, книги о монашестве: «Игуменья Феофания», «Житие Старца Серафима» (ныне прославленного), «Валаамский монастырь». Не раз уже она просила таких книг. Если бы добрая монахиня из России, то как бы легко было завести здесь женскую обитель! Но куда же надеяться на это, когда и монаха для заведения мужской и в отдаленной перспективе не видно! <…>

6 (19) сентября 1903. Суббота

Был отец Тит Комацу рассказать, что старание его примирить немирных христиан в Коодзимаци с отцами Савабе безуспешно: посетил он всех христиан по домам, собирал их и вместе, чтоб убеждать; не слушают, просят оставить их в покое, «не хотят-де они иметь дело с таким небрегущим о Церкви священником, как Алексей Савабе, будут ходить для молитвы в Собор, принимать таинства от соборных священников, будут помогать своему катехизатору (Ефрему Омата) в проповеди язычникам» и прочее.

Советовал я о. Титу убедить о. Ал. Савабе посетить самому немирных христиан и побеседовать с ними тихо и кротко, как духовному отцу с детьми; пусть оставит гордость и леность, — священник на себе должен подавать пример смирения и кротости. Это — единственный способ о. Алексею умирить свой приход и смыть пятно с себя и своего отца, которого немало бесчестит такое отношение к нему христиан. Советовал я и сам это о. Алексею раз, да не слушается; быть может, о. Тита послушает.

7 (20) сентября 1903. Воскресенье

В газете «Владивосток» прочитал, что какая-то Арионя, русская женщина, «издательница Женского календаря», будучи в Кёото, по просьбе о. Симеона Мии, прочитала «лекцию о русской женщине» для нашей Женской школы, и местом чтения была церковь. Возмутительная практическая глупость отца Мии! Теоретический, ученый ум у него есть порядочный, практического смысла ни на копейку! Ну можно ли допускать такую профанацию церкви? Она исключительно для Богослужений и христианской проповеди. Для лекций нерелигиозного содержания есть школьные комнаты. Написал ему строгое замечание, чтобы вперед этого никогда не допускал.

Прибыли в Семинарию с каникул русские ученики Андрей Романовский и Федор Легасов; опоздали по причине наводнения в Маньчжурии.

13 (26) сентября 1903. Суббота

Иметь твердым и неослабным правилом: не полагаться на христианина-ремесленника, а наперед условливаться о цене, иначе надует еще пуще, чем язычник. До сих пор добросовестного христианина-ремесленника, который бы подгадывал по Церкви, а не старался обидеть ее, я не знаю. И потому стараюсь обыкновенно принимать меры, чтоб милые братья не больно грызли тело Церкви; дело просто: спрашиваешь «цуморигаки»[92]стоимость работы или поделки у христианина, и потом у язычников, или других тоже христиан, и отдаешь работу тому, кому сходнее. Но иногда прозеваешь; сейчас христианин и вопьется тебе глубоко в мясо. Так, переплетчик Хрисанф Миягава теперь переплетает певческие книги по 25 сен за книгу, потому что отдал ему переплетать регент Ал. Обара, которому, конечно, какое же дело до польз церковных, — соглашается без слова на то, что ему скажут; я же недосмотрел, и «цуморигаки» спрошено не было. Ныне надо отдавать в переплет другие 500 книг, но так как Хрисанф еще завален работой, то Обара условился с другим переплетчиком и принес мне его «цуморигаки» уже по 22 сен за книгу. Но я спросил еще и третьего переплетчика, очень надежного, часто работающего на Миссию; этот дал расчет по 12¼ сен за книгу, с условием, притом, крепче переплести, чем эти книги переплета Хрисанфа, у которых тотчас же листы расползаются.

Итак, только в этот раз любезный брат христианин по чувству родства с Церковью стащил с нее без всякой совести 65 ен. Тоже разумей и о всех прочих случаях, где не было предусмотрено, что он мерзавец. <…>

14 (27) сентября 1903. Воскресение Праздник Воздвижения

После Литургии Акила Кадзима раздавал при выходе христианам составленную им брошюрку «Син-сейдзин[93]отец Серафим». Я служил, едва слыша себя: оба уха все хуже и хуже. Не знаю, как быть.

16 (29) сентября 1903. Вторник

В одноголосном и двухголосном пении очень мало успели за месяц, особенно в Женской школе, где я сегодня был на классе пения и испытывал: только две пропели правильно в один голос и потом могли сладиться в два. Вообще порядочное хоровое пение не есть показание того, что учащиеся обучены пению. С этого времени надо наблюдать, чтоб обучение простому пению шло правильно и безостановочно.

17 (30) сентября 1903. Среда

Расчетный день; как всегда почти, к концу дня совсем потерял равновесие духа и стал сердиться. Расходы огромные, требованиями исщипали. 3500 ен вчера взято из банка, и недостало. На одну пищу учащихся почти тысяча ен выходит. На лекарство тоже немало, и большею частью совсем даром: шляются к доктору все, кому вздумается, болен кто или нет. Потому вечером, призвавши о. Федора Мидзуно, надзирателя Катехизаторской школы, и старших, объявил: «Настоящие больные вне речи, а воображающие себя больными или с самым пустячным недомоганьем, решающие лечиться, пусть платят сами за лекарства с этого времени». Поклонились и ушли; но ведь сам знаю, что ничего из этого не выйдет; просто накопившийся у меня за день порох вспыхнул пустым выстрелом. Не впервой ведь подобный заказ.

18 сентября (1 октября) 1903. Четверг

Отец Роман Фукуи оказывается довольно деятельным священником. Пишет подробно о делах Сикотанской церкви: там Курильских христиан ныне только 38 человек, из которых 10 детей (другая часть их на Итурупе для рыбного и звериного промысла); тем не менее, по предложению о. Романа, избрали трех церковных старост, из которых один, впрочем, японец. Вместо умершего старшины Якова Сторожева выбрали Аверьяна. Все исповедались и приобщились у о. Романа; только на одного он наложил эпитимию за прижитие ребенка от девицы. Хотят строить дом для катехизатора и собрали для этого 200 ен, но о. Роман, к сожалению, отсоветовал им: «Сиросите-де епископа прежде». Зачем же? Пусть бы начинали; очевидно, дело хорошее. Хочет о. Роман посетить Абасири, где, между прочим, живет бывший катехизатор Иоанн Нономура, продолжающий быть добрым христианином, и просит 23 ен на путевые расходы. Посланы ему тотчас же. Посетит потом и Кунашир, где тоже есть христиане. Дорожные пошлются.

19 сентября (2 октября) 1903. Пятница

<…> Игнатий Камеи, катехизатор в Огава, пишет, что церковному делу там мешает Даниил Кониси, что воспитан в Киевской Академии для служения Церкви и что с возвращения из России старается пакостить России и Церкви, как будто для того и воспитан. Что делать! Везде есть лающие и кусающиеся злые псы.

20 сентября (3 октября) 1903. Суббота

<…> Американская миссионерка Miss Holland приходила, направленная сюда епископом Mac'Kimo'м набиваться детскими христианскими книжками, из которых три для образца показала; крошечные по числу листков и самые дрянненькие по формату и наружному виду, с вульгарными фигурами японцев и японок на обертках и внутри, как в самой низменной японской литературе. 30 таких произведено. Взглянувши на образцы, я молвил:

— И у нас тоже издаются детские книги, — и вынес ей попавшиеся под руку четыре брошюры наших детских учебников для воскресных школ.

— А, какая прекрасная печать! — изумилась Miss Holland.

Действительно, наши книжки — аристократы в сравнении с принесенною ею чернью, да еще такой мелкотой.

— Могу я взять? — спросила она.

— Сделайте одолжение; а мне будьте добры прислать по экземпляру ваших изданий для просмотра.

Нужно сказать вообще, что небогата протестантская литература на японском, что весьма странно при таком множестве протестантских миссионеров здесь.

21 сентября (4 октября) 1903. Воскресенье

После Обедни, когда я уже завтракал в 1-м часу, пришли опоздавшие к Богослужению «Николай Павлович Азбелев, генерал-майор по адмиралтейству, член Учебного Комитета Министерства финансов», как по карточке, и В. Л. Серошевский. Первый интересуется учебным делом в Японии, почему я сказал ему, что если он заявится к Посланнику, то барон Розен, конечно, откроет ему всякую возможность к удовлетворению его желания; на заявленное им желание посмотреть наши школы сказал, что во всякое время он может прийти и в подробности осмотреть их. Серошевский исследовал айнов на Хоккайдо, но должен был вернуться, не докончив своего дела, по причине грозящей войны. Действительно грозит. Оба они осведомлены о результате поездки барона Розена в Порт-Артур для свидания с Наместником Алексеевым.

Со стороны России — вот ультиматный ответ на притязания японцев: «О Маньчжурии Россия с вами никаких разговоров иметь не будет — не ваше дело; в Корее вам полная свобода распространять ваше влияние на юге и в срединной части, севера же касаться не смейте — это будет буфер между нами и вами». Если таков, действительно, ультиматум, то войны едва ли избежать при существующем в Японии раздражении против России и при неистовых науськиваньях со стороны Англии.

Что тогда делать мне? Разумеется, постараюсь остаться в Японии, чтоб не расстроилась Церковь и чтоб не прекращать дело перевода Богослужения. Если же придется на время убраться, то во всяком случае постараюсь обеспечить содержание служащих Церкви месяца на три, — на каковое время средств хватит, война, вероятно, долее этого не продлится.

До Литургии сегодня о. Феодор Мидзуно крестил четырех взрослых и двух младенцев из Церкви Коодзимаци — немирной части ее; почему оттуда много христиан было в Церкви.

Диакон Акила Хирота извещает, что с о. Симеоном Мии опять параличный припадок. Врач уверяет, впрочем, что при надлежащем лечении болезнь в 2-3 месяца пройдет. Послал я 15 ен на лечение с извещением, что каждый месяц, пока лечится, буду столько высылать.

23 сентября (6 октября) 1903. Вторник

Четыре полицейских приставлено охранять Миссию день и ночь. Анфим, церковный сторож, приходил просить позволение спать где-нибудь в доме, в сторожке нет места, — все занято полицейскими. Видно, что действительно есть опасение, что будет война, и вместе с тем поднимается волна народного раздражения, от которого нашему брату несдобровать без усиленных охранительных мер со стороны правительства. Спасибо за охрану и помилует Бог от войны! <…>

24 сентября (7 октября) 1903. Среда

Насмешка судьбы, сказал бы горькая, если бы я не перестал ощущать и горечь в этом отношении: ждешь миссионера, а тут просится сюда вон какой: «диакон Новгородской Епархии, проживающий в Кирилло-Белозерской Обители, Николай Николаевич Соколовский», о котором, по его форменному прошению, трудно догадаться, совсем ли он сумасшедший или только временно в белой горячке, — такое бессвязное и бессмысленное прошение. — Знать так и умру я, не дождавшись помощника и преемника. Так бедно Православие миссионерами! А инославных, Боже, какое необозримое множество их! И как же они надоедают своими приставаниями: то со статистическими запросами, то с набиванием своими книжками и разными услугами, то с просьбами наших книг, как вот и сегодня некая Miss Palmer просит наше «Сейкёо-Симпо» и других книг в пользу ее класса полицейских, которым, должно быть, приглашена преподавать английский язык.

25 сентября (8 октября) 1903. Четверг

Катехизатор Петр Такахаси пишет из Отака (Соома-гоори), что там один христианин, Иосиф Такахаси, выдерживает домашнее гонение за веру; отец его еще язычник, индифферентный к вере, а мать протестантка; ныне она больна; местные протестанты собираются около ее постели, распевают свои гимны и всячески уверяют ее, что болезнь ее — наказание Божие за то, что допустила в доме ересь, пусть-де сын ее бросит Православие и сделается протестантом, тогда она непременно выздоровеет. Под этим беспрерывным пением она насела на сына — брось православную веру; но так как сын, при всей почтительности к ней, в этом одном не слушается ее, то она возбудила отца против него; ныне и отец требует, чтоб он непременно исполнил желание матери, иначе угрожает выгнать его из дома и лишить наследства. Гонение это сделало Иосифа непоколебимо твердым в своей вере, и он готов на все, лишь бы не изменить ей. Хорошо поддерживает его там и наставляет старик врач Яков Такахаси, давний и очень благочестивый христианин.

26 сентября (9 октября) 1903. Пятница

Павел Мацумото, катехизатор в Отару, пишет, что «к крещению приготовлен один чиновник очень хорошей фамилии (Катакура, бывший владелец крепости Сироиси); просит его быть крестным отцом, и нужно ему благословить крестника хорошей иконой; так просит оную отсюда; купить не в состоянии, — просит так». Велел я отдать домовую икону Спасителя, оправить в киоту и послать ему.

Отец Иоанн Оно пишет об о. Симеоне Мии, что у него после припадков его болезни речь несвободна и мысли несвязны. Вот беда-то, если не оправится! Кого на место его в Кёото, решительно не знаю.

29 сентября (12 октября) 1903. Понедельник

Утром неласково принял о. Тита Комацу, который все еще живет здесь и опять пришел просить денег на мелкие расходы. Отказал в просьбе, так как нет резона к исполнению ее. Спрашиваю: «Есть ли хоть малая польза от него для умирения прихода о. Савабе?» Отвечает, что «не заметил еще он никакой».

— Так зачем же, бросив свой собственный приход, жить здесь так долго?

— Завтра уеду, — говорит, — взяв с собою Антония Обата для помещения в Оотавара. Но потом мне хочется побыть в Сендае.

— Это опять бродить (бура-бура суру[94]) по чужим местам, оставив свою Церковь на произвол судьбы? Нельзя, — ответил я и пошел заниматься своим делом, оставив его, а он ушел в свою комнату.

В 12 часов о. Тит пришел заявить, что сегодня отправляется домой, а Антонию Обата дал подробное наставление касательно Церкви в Оотавара, и он один завтра отправится туда. Я с миром отпустил его, дав дорожные в Токио и обратно, и по Церквам. Целый месяц он пробыл здесь, чтоб мирить христиан Коодзимаци с оо. Савабе, по назначению Собора, и пользы от этого, по его же словам, никакой. Еще бы! Немирные помирились бы только тогда, когда, по крайней мере, один из отцов Савабе сделался бы пастырем, пекущимся о своем стаде; а так как этого нет, то и ничего нет. <…>

1 (14) октября 1903. Среда.

Покров Пресвятой Богородицы

Вчера на Литию во время Всенощной выходили одни священники, без меня; на Величание тоже, как это и в прежние годы было. Сегодня я служил Литургию, с сослужением двух священников; третий, о. Ф. Мидзуно, говорил проповедь.

<…>В 1 час открылось собрание Женского благотворительного общества (Сейкёо Фудзин Кёодзюцу квай) в Женской школе. Сегодня 17-я годовщина его. По печатной брошюрке отчета, вчера доставленного мне Председательницей Общества Елисаветою Котама, видно, что за год прихода было всего 203 ен 15 сен, на 15 ен больше прошлогоднего, расхода на благотворения и разное 156 ен 14 сен, немного больше, чем в прошлом году, в остатке 221 ен 55 сен, тоже немного больше прошлогоднего. Движение вперед есть, но весьма малое. На Собрание пришло христианок 70. Отец Роман отслужил благодарственный молебен, закончившийся многолетием, потом Литию за умерших членов. Затем Е. Котама предложила мне сказать поучение. Я кратко сказал о том, что «благотворение, как деятельное выражение любви, есть кратчайший и прямой путь в Царство Небесное, как о том Сам Спаситель сказал в речи о Страшном Суде. Благотворительницы стоят на этом пути и идут по нему; но надо признаться, что идут вяло и медленно, как то видно из отчета о пожертвованиях для Тоокейского Общества весьма скудных. Открывайте сердца и руки шире, да еще хлопочите о заведении таких же благотворительных обществ в провинциальных Церквах; будьте матерью, рождающею чад». Кончив говорить и передав в пакете 10 ен Котама как сегодняшний мой вклад, я тотчас же отправился в Собор, где с 2-х часов назначено было отпевание Софии Миясима, вчера умершей жены Луки, служителя в Семинарии. София была самою первою женщиною, крещенною мною в Токио в 1873 г., как и сын ее, нынешний катехизатор Ераст, — первый младенец, крещенный здесь. Отпевание совершено соборне мною с двумя иереями при пении семинаристов.

К вечернему переводу П. Накаи явился с огромною тушницею , на покупку которой взял у меня вчера 5½ ен. Тушница эта китайского произведения, и ей 784 года, как видно из надписи, вырезанной на обороте.

2 (15) октября 1903. Четверг

Из посетителей сегодня был некто Фудзисава, родом из провинции Синано, протестант секты конгрегационалов («кумиай-кёоквай»). Говорит:

— Я желаю принять монашество; но мои религиозные учителя отклоняют меня от этого намерения, поэтому я пришел к вам.

— По каким же побуждениям вы желаете монашества?

— Совестно признаться, но потому, что плотская страсть (дзёоёку) меня мучает.

— И вы думаете, что монашество обуздает ее?

— Я надеюсь. Иначе что же мне делать? К какому другому средству прибегнуть?

— Сколько вам лет?

— 31 год.

— Вы одинокий?

— Имею жену и сына.

— Странно, что «дзёоёку» мучает вас, когда вы женаты. Совместная с женою жизнь и есть средство для обуздания плотской страсти,как о том учит и Апостол Павел.

— Но я не разделяю ложа с женою вот уж четыре года.

— Это почему же?

— Я уже 10 лет как женат, и сыну моему 6 лет. Но я узнал, что жена моя до брака со мною имела связь с другим человеком, и у меня родилось недоверие к ней.

— Что же? Имеете доказательства, что она изменяла вам и после брака? Если имеете, то вы можете развестись с нею и жениться на другой.

— Нет, не имею никаких доказательств.

— Значит, ваш беспричинный разлад с женою — не более как добровольно положенный вами за пазуху себе колючий гвоздь, от которого вы мучаетесь, но который почему-то не хотите выбросить. Выбросите его и живите с женою как должно, тогда и «дзёоёку» перестанет вас беспокоить.

— Есть еще другая причина.

И рассказывает, что он уже четыре года как влюблен в другую женщину, которая тоже ласкова к нему. Плотского греха между ними не было. Но страсть мучает его до того, что у него открылись головные боли. Усердно молится Богу он об освобождении от страсти; и молитва его несколько успокаивает; но лишь только перестает молиться, как сердце и мысль тянут его к той женщине. И вот он, в отчаянии, что никак не может освободиться от мучащей его любви и страсти, пришел проситься в монахи. Тут начался разговор другого рода; я успокаивал его, как человека, подвергшегося несчастию; убеждал бороться, предаться другим занятиям и проч., и проч. Ушел он несколько ободренный.

Послал сегодня письмо Василию Аркадиевичу Тронину, профессору Благовещенской Семинарии, чтобы он вернул мне 100 ен, занятые им при отъезде из Токио 21 июля старого стиля. Обещался выслать, лишь только возвратится в Благовещенск, и до сих пор не шлет. Должно быть, из тех, которым доверять не след.

3 (16) октября 1903. Пятница

Отец Петр Сасагава, Сендайский священник, поправившийся было, опять слег. По словам Сергия Нумабе, секретаря Миссии, близкого друга о. Петра, главною причиною его болезни — скорбь о беспутном сыне, который ни в одном заведении не докончил курс и ни к одной службе не может приспособиться. Вдобавок к своевольному нраву имеет наклонность к воровству. Жаль очень! Жена о. Петра дурного нрава; должно быть, она сызмальства избаловала сына. Младший брат о. Петра, Андрей, бывший когда-то катехизатором, ныне врач в Сендае, и Василий Вакуя, воспитанный в Семинарии, ныне тоже врач в Сендае, — оба заведывают лечением его.

4 (17) октября 1903. Суббота

Японский гражданский праздник, школы гуляют, мы с Нака ем не переводим.

С 2-х часов был Павел Ниццума, пришедший из своего селения Нанае. Говорит, что управился с полевыми работами и теперь имеет время месяцев пять заняться проповедью. Будет посещать окрестных катехизаторов — Узава, Канасуги и Масуда, и помогать им проповедовать, о чем уже советовался с ними. Кроме того, займется проповедью в селении Миягава, откуда его нынешняя жена и где родные ее самые главные люди в селении.

<…> Он рассказал между прочим следующее: ныне в Симооса один английский миссионер-епископал (он называл его имя, но в японском произношении нельзя разобрать — кто) с помощью миссионерки, тоже англичанки, старается распространить свое учение и рекламирует его так: на бумаге — огромный красный крест и надпись крупными буквами: «сей-коокёоквай но осиева рококу-никорай-но осиени арадзу, — доомей-коку-но осие нари» (Святой Кафолической Церкви учение не есть русское Николаево учение, а учение союзного государства). Такие афиши везде по деревням развешиваются, где производится епископальная проповедь; а оная производится разом во многих местах, так как миссионер навел с собою туда еще японских своих проповедников. Я и прежде слышал о такой афишировке, но не верил; приходится поверить.

Советовал Ниццума обратить это в пользу православной проповеди. Православные проповедники могут так и начинать свою проповедь: «Наше учение не есть Николаево, не есть русское, как клевещут протестанты, а есть истинное Божие учение, которое, пришедши из Иудеи чрез Грецию и Россию к нам, не приняло в себя ни малейшего цвета или вкуса Иудеи, Греции и России, а блещет таким же чистым Божественным цветом, каким воссияло из уст Спасителя», и так далее. <…>

5(18) октября 1903. Воскресенье

За Обедней приобщались Павел Ниццума, исповедовавшийся вчера у о. Мидзуно, и еще несколько возрастных и, по обыкновению, много детей. После Обедни, за чаем у меня, Ниццума рассказал следующее. Недавно помер у него в доме 14-летний мальчик, из дома его жены, хорошо наученный вере и благочестивый. Лежа больным, он однажды стал просить предложить пищу гостю, сидящему у его постели, между тем как никакого гостя никто не видал. На вопрос «Что это за гость?» он отвечал, что «молодой и очень хороший на вид и что он часто приходит и сидит с ним». Потом, пред самой кончиной, когда у него уже отнялись чувства, на вопрос «Кто с ним? Видит ли он?», а сидела у постели вся семья, он тихо промолвил: «Камино цукай» (Ангел); и это были его последние слова. — Так простым верою и невинным жизнью являются знамения невидимого мира!

6 (19) октября 1903. Понедельник

Нахально воинственный тон японских газет и английской «Japan Daily Mail», которую я получаю, значительно понижается по мере того, как обнаруживается, что Наместник Алексеев не прочь от войны и готов к ней.

7 (20) октября 1903. Вторник

Отец Яков Такая пишет, что всю семью умершего в Хитоёси катехизатора Павла Оциай придется Миссии принять на свое содержание; а осталось четверо детей: мальчик 13 л., девочка 11 л., еще двое меньше, и жена — болезненная. У Павла Оциай есть брат, близ Миязаки, где их родина, но ненадежный человек; жена из Мияконодзё, но бедного дома. Так-то! Проповедовать не находится людей, а есть Миссийский хлеб даром набирается все больше и больше! А как и бросить без призора? Хоть плошайший катехизатор был, все же умер на службе Церкви.

Короткое известие от о. Симеона Юкава с Формозы, что он благополучно достиг, был принят христианами радостно, молился с ними, будет крестить нескольких. Подробности обещает после.

9 (22) октября 1903. Четверг

Из Такусима прибыл в Катехизаторскую школу 18-летний Димитрий Масуда. После приема в начале сентября школа обыкновенно накрепко затворяется; но оттуда священник и катехизатор убедительными письмами настояли принять, мол, и «пламенно желает служить Церкви, и знатного рода». По виду незначителен.

Надоели просьбами — ученики и из Церквей — географической карты Ветхого Завета; протестантские есть, но имена-де непонятны. Отдал сегодня американский Gazetteer срисовать карты, чтоб отпечатать с чтением по нашей Библии имен по-японски. Исайя Мидзусима и Акила Кадзима, надеюсь, хорошо сделают это.

10 (23) октября 1903. Пятница

Из России вернулся диакон Димитрий Константинович Львовский, определивший там своих детей — одного в Семинарию, другого в училище, в Петербурге. Виделся там с о. Феодором Быстровым и нашел здоровыми его и жену его, прежде хворавшую. Из Маньчжурии привез известие, что там к войне с Японией готовы, стало быть, можно надеяться, что ее не будет. Из Петербурга выехал 7 сентября, приехал вчера вечером.

Некто Георгий Колесов, коллежский секретарь, человек совершенно незнакомый, живущий ныне на минеральных водах в провинции Ното, близ города Наноо, в Вакура, разухабистым письмом просит взять в Миссию на воспитание его племянника, 8-летнего болезненного мальчугана. Еще бы! Есть тут время и деньги на то! Сейчас же ответил, что никак не могу исполнить его просьбу.

11 (24) октября 1903. Суббота

<…>В «Иородзу-чёохоо», газете плохой репутации по части правдивости, напечатано вчера, будто я «употребил 20 тыс. ен на подкуп шпионов из японцев в пользу России». Так! Да я бы выгнал японца, если бы он и без всякого подкупа стал набиваться в пользу чужой для него России изменить своему собственному Отечеству!

12 (25) октября 1903. Воскресенье

Был после Обедни Григорий Юхара, некогда ученик Семинарии, родом из Камино-яма, ныне голова в городе Атерасава. Питает надежду сделаться служащим Церкви, сдав хозяйство сыну. Посеянное в юной его душе Слово Благочестия живет, не умирает.

Была еще жена катехизатора Василия Иваиса [Ивама?], просила прибавки содержания. Пусть муж служит усерднее, тогда христиане Такасимидзу станут помогать ему; от Миссии же получает 18 ен, и дочь содержится здесь в школе — больше нельзя.

13 (26) октября 1903. Понедельник

<…> Симеон Мацубара, катехизатор в Аомори, описывает враждебные действия против Православия католических патеров там: всячески они поносят Православную веру, и называют ее «рокёо»[95], и доказывают, что эта русская вера совсем не то, что греческая, которую еще можно бы терпеть, что «рокёо» не более как сеть для уловления в русское подданство и под. Об этом у них и брошюра сочинена, которую везде распространяют. Но замечательно, что она же и вредит им; так, один чиновник там именно ею побужден был узнать Православие и сделаться православным.

Статья в «Ёродзу-Чёохоо» о том, будто я подкупаю японцев шпионить в пользу России, не прошла бесследно: сегодня я получил безымянное письмо с предложением выдачи двух важных государственных военных секретов нашему Посланнику за 1 тысячу ен: в письме предложено мне явиться в означенное место в Уено-парке и описано лицо, которое встретит меня там для переговоров. Письмо это, по прочтении (им — секретарем; мне он и не показал его), секретарь передал полицейским, охраняющим Миссию, ибо они предварительно просили передавать им, если получится что в подобном или угрожающем Миссии роде.

14 (27) октября 1903. Вторник

Отец Петр Сибаяма пишет, что в Нагоя церковный староста Илья Миясита, фотограф, растратил бывшие у него на руках церковные деньги, впрочем, немного, всего 34 ен, за что, однако, не был вновь выбран в церковные старосты. Миясита — один из самых старых и лучших христиан в Нагоя. Тоже — одно из предостережений, что японцу, как бы он ни был хорош, денег на руки доверять нельзя, или делать это с крайнею осторожностью. <…>

19 октября (1 ноября) 1903. Воскресенье

Каждый воскресный № «Дзидзи-Симпоо», газеты серьезной, вроде нашего «Нового Времени», выходит с страницею карикатур. Сегодня полстраницы занимала следующая карикатура: заглавие «Ёку-фукаки яро но юме» — «сон жадного мазурика», причем «яро» (мазурик, негодяй) изображено знаками: «я» — дикий, «ро» — Россия, значит, можно читать «сон жадного русского дикаря». Картинки: 1-я — мазурик спит глубоко и сладко; изображен действительно настоящим мазуриком, с штанами, продранными на коленях, с истасканной шляпой; 2-я — мазурик стоит и с восхищением видит на земле гнездо яиц, на которых иероглифами изображено «Маньчжурия»; тут же около стоит бутылка водки с ярлыком «Желтое море»; 3-я — мазурик берет на руки яйца и бутылку и стоит с ними, а перед ним петух, на хвосте которого значится тоже Маньчжурия; 4-я — мазурик сидит и ножом потрошит петуха; 5-я — у очага варит петуха и держит бутылку, видимо, наслаждаясь перспективой на славу угоститься; 6-я и последняя: но это ему не удалось — японский офицер с саблею у бока указывает пальцем ему «вон», и мазурик с лицом, изображающим ужас, и согнутый, в страхе готовится задать стречка. — И вот как представляют Россию! Натрубили же в уши японцам англичане, что они уже великая и образованная нация, а Россия все еще пребывает дикою и при этом варварски жадною и бессовестною! <…>

20 октября (2 ноября) 1903. Понедельник

Симеон Томии, катехизатор в Тега (в Симооса провинции), пишет между прочим, что и бонзы стараются пользоваться нынешним военным возбуждением Японии против России, чтобы заграждать путь православной проповеди: там везде они оповещают, что «правительство по разрыве с Россией воздвигнет гонение на всех, поддавшихся христианству, пришедшему из России, — итак, не должно слушать православных проповедников». Все на Православие, только Бог за него!

Вечером Всенощная пред завтрашним японским праздником; все учащиеся были в церкви; пели старшие ученики Семинарии. Мы с Накаем дома занимались переводом.

23 октября (5 ноября) 1903. Четверг

Павел Сайто, катехизатор в Оота и Мито, пишет: «Одна девица, еще некрещенная, 20 лет, кончившая курс в школе сиделок и в школе повивальных бабок, хочет сделаться проповедницей, почему просится в здешнюю Женскую школу». Для проповедницы она молода; а то, что, кончивши в двух школах и не служа по тем частям, просится в третью, показывает ее ненадежную юркость. Впрочем, отдал письмо на рассуждение в Женскую школу, откуда пришел ответ: «Во-первых, в школе не преподаются духовные предметы достаточно для образования проповедницы, во-вторых, в школу нельзя принять, не зная, что за личность». В таком роде и отвечено Павлу Сайто.

Был «Павел Павлович Воронов, Командир Приморского Драгунского Полка» с женой Евдокией Алексеевной, урожденной Старцевой, четыре года тому назад повенчанные здесь. Он прибыл на японские маневры. Японский Военный Министр и все военные очень к нему любезны, так что едва ли мы накануне войны с Японией, тем более что, по словам Воронова, у нас к войне совсем готовы. Дал ему напечатанную в «Дзидзи-Симпоо» в прошлое воскресенье на русских карикатуру, которая очень заинтересовала его.

26 октября (8 ноября) 1903. Воскресенье

Отец Симеон Юкава возвратился с острова Формозы. Нашел он там 33 дома наших христиан и в них 44 христианина. Приняли его очень радостно. Он преподал им Святые Таинства Исповеди и Причастия. Просят они очень — присланным чрез о. Симеона коллективным прошением — священника и катехизатора туда. Но первого нельзя дать — решительно некого; катехизатором же обещан Лин Такахаси, что ныне в Оби; он туда желает, и его желают; если до времени Собора желания не изменятся и если он сам заявит в Оби, что желает на Формозу, то и пусть отправляется вместе с женой, непременно с женой, иначе ненадежно будет его там пребывание и может быть неполезно. Христиане поусердствовали и пожертвованиями: дорожных о. Симеону собрали 30 ен, так что он из 100 ен, данных мною ему на путь, 30 возвратил мне; собрали еще на обзаведение молитвенной комнаты необходимостями 30 ен.

Между христианами там оказался Григорий Мацуяма, 25 лет тому назад учившийся в Катехизаторской школе, 22 года назад отщепившийся от христианства и ушедший обратно в буддизм, враждебно писавший против христианства; единственный уроженец Кёото, в старые времена сделавшийся таким неудачным представителем в Церкви «японской Москвы». Ныне он в Тайхоку живет зажиточным закладчиком, и христианское сердце в нем возродилось; знать был уголок в его душе, где и в самое мрачное для него время продолжала обитать незаметно для него благодать Божия, ныне и оказавшаяся Благодарение Господу, всегда милосердному! Мацуяма еще не удостоен Таинств Церкви, сам считает себя еще не заслуживающим полного прощения; но молится вместе с христианами, жертвует на Церковь; прислал мне свою карточку и просит книгу св. Киприана одолжить ему, чтобы кончить перевод статьи «О Церкви», который начат им, по моему предложению, 23 года тому назад и не кончен. <…>

27 октября (9 ноября) 1903. Понедельник

Отец Феодор Мидзуно принес письмо Павла Ниццума (расстриженного), с тревогой написанное и вопрошающее: «Что ему делать?» Оказывается: надули его, когда женился он во второй раз; катехизатор Филипп Узава сватал ему вдову, а у ней муж жив, — неизвестно, Узава знал об этом или нет, но она-то, конечно, знала. Так спрашивает Ниццума: «Не бросить ли ему жену, предоставив ее первому мужу?», который, однако, не видно из письма, чтобы изъявлял на нее притязание. Я ответил: «Так как все происшедшее с его женой — выход замуж и развод с мужем — было в ее языческое время, то жить ныне не сумняся с нею».

29 октября (11 ноября) 1903. Среда

Отец Петр Сибаяма извещает, что помер в Оогаки адвокат Павел Секигуци, лучший и почти единственный там христианин, со всем своим семейством твердо хранивший христианство, несмотря на то что там и катехизатора не было. Недавно только о. Петр поместил там катехизатора Павла Терасима, и вот у него не стало доброго помощника там для расширения дела проповеди. Царство ему Небесное!

30 октября (12 ноября) 1903. Четверг

Отец Яков Мацуда, из Окаяма, пишет: «Катехизатор Николай Исикава заболел и положен в госпиталь; без него петь в церкви некому, можно ли без пения, а только с чтением служить Литургию?» Отвечено: «Пусть хоть плохо поют помогавшие Николаю Исикава; без пения Литургии быть не подобает». Спрашивает еще: «Можно ли псаломщику служить без стихаря?» Можно. Еще: «Можно ли дать молитву родильнице и младенцу, когда сошлись жить брачно без брака?» Можно.

31 октября (13 ноября) 1903. Пятница

Ныне идет у нас с Накаем перевод службы Трем Святителям в Праздничной Минее, — и что это за трудности в Канонах Евхаита!

А без греческого текста и совсем не понять бы их! Как жаль, что не исправляют славянский текст Богослужения! Давно пора сделать это. Теперь почти наполовину для молящихся — точно мед в закрытых ячейках.

1 (14) ноября 1903. Суббота

Сегодня за Литургией и Панихидой помянули за упокой рабы Божьей Марии Александровны, княгини Мещерской (урожденной Паниной), очень благочестивой московской аристократки, с таким сочувствием отнесшейся к делу Миссии, когда я был в России в 1880 г., и немало благотворившей ей, особенно чрез своих детей, из них же особенно чрез княжну Александру Николаевну, ныне княгиню Голицыну. Вчера я прочитал в «Московских Ведомостях» некролог Марии Александровны. Упокой, Господи, душу ее в селениях праведных и пошли побольше России таких благочестивых людей!

6 (19) ноября 1903. Четверг

Отец Алексей Савабе приходил заявить, что христиане его прихода (мирные) положили собирать с себя деньги на постройку нового храма, так как нынешний и мал и стар; лет в 5-6 надеются собрать тысячи две; Отец Сергий Глебов обещал дать им от себя 500 ен. Дело хорошее. Но я убеждал еще о. Алексея постараться, насколько сможет, привлечь к себе немирных; теперь они успокоились, раздражение улеглось, пусть он посещает их и уговаривает. Если успеет, то в будущем году к Собору может быть составлено общее прошение о поставлении еще священника для прихода отцов Савабе, по причине обширности его; тогда разлад церковный в Коодзимаци сам собою прекратится. Отец Алексей на этот раз был благодушен и наставление мое, по-видимому, принял; едва ли только исполнит.

Стефан Кондо, старик, много лет служивший катехизатором, в последнее время практиковавший как «хари-ися»[96], поражен параличом, пред чем постился так, что последние пять дней ни разу не ел. Беден, много детей; приходил И. А. Сенума просить принять дочь Стефана в школу, что и будет сделано.

7 (20) ноября 1903. Пятница

От о. Сергия Судзуки из Оосака довольно хорошее письмо: в Вакаяма Церковь в оживленном состоянии; крестил там 5 человек; на обратном пути был в городе Симоици, в Ямато, где есть христиане из Вакаяма, Лука Оосима с большой семьей; 5 лет они не видели священника, но сохранили живым благочестие; ныне с большою радостью все исповедались и приобщились Святых Тайн.

Отец Федор Мидзуно приходил спросить от Павла Ниццума: «С ним живет племянник Лука, жена которого в отлучке; боится Ниццума оставить дом и в нем Луку со своей собственной женой, не было бы греха между ними; так идти ли ему, как предположено прежде, помогать катехизаторам по проповеди?» Я ответил: «Пусть остается дома и хранит чистоту и мир домашних». Как видно, потерял он доверие к своей жене; пусть же не расстроится между ними вконец мир и согласие.

17 (30) ноября 1903. Понедельник

Отец Роман Фукуи подробно описывает свое посещение христиан на острове Кунашире. Все с радостью принимали его, исповедались и приобщались Святых Тайн; но оказались и охладевшие от многолетнего разобщения со священником и Церковью. Трогателен рассказ об одной христианке. Когда он обедал однажды в небольшой таверне, послышалось, что неподалеку медведь, и все из дома ушли на облаву его; осталась одна молодая женщина, хозяйка, которая со слезами бросилась в ноги отцу Роману и объявила, что она христианка, но что в этой семье все ненавистники христианства, и она принуждена скрывать свою веру. Родом она из Ооцуцу, где крещена маленькою и, будучи 11-12-летнею девочкою, постоянно ходила в церковь, пела при Богослужениях и слушала поучения; но ее отдали в эту семью, где она ныне, чтоб она, подросши, вышла замуж, и вот она здесь ныне много лет без всякого христианского утешения, но не забывшая христианских поучений и не утратившая своей детской веры, хотя и принуждена скрывать ее. Отец Роман, насколько можно, утешил ее словом участия и будет иметь ее в виду при дальнейших посещениях острова.

18 ноября (1 декабря) 1903. Вторник

Отец Сергий Судзуки описывает свою поездку по Церквам в Циукоку. Христиане исповедались и приобщались; но нигде ни одного крещения; особенно безнадежно в Акаси, где бездеятельнейший из катехизаторов Макарий Наказава. Отец Сергий пишет, что много мешали ныне производящиеся там военные маневры; из-за этого будто бы и крещений не было; некогда, мол, было готовиться. Так! Плохим все — помеха!

19 ноября (2 декабря) 1903. Среда

Отец Николай Сакураи пишет, что «в Суцу происходит затруднение в получении денег за проданную церковную землю и здание». Продали за 600 ен; участок хоть в самом центре города, но мал, а за 600 ен можно большой купить на окраине, которая со временем тоже окажется внутри города, потому и продали. Соображение, по-видимому, недурно, а конец чуть ли не выйдет плохой, — деньги едва ли получат. Не нужно было попадаться на удочку прожектера какого-то.

Лука Ясуми пишет, что в Мацукава христиане приторговали дом и земельку под ним очень сходно, за 200 ен, и очень хотят приобрести для церкви, но собрали себе только 80 ен и никак не могут дать больше. Просит Ясуми от меня 120 ен. Но, во-первых, не священник пишет об этом; во-вторых, где же мне набраться денег на подобные просьбы? Впрочем, сказал я секретарю Сергею Нумабе частным образом узнать у священника о. Т. Катаку ра, верно ли то, что пишет Ясуми.

23 ноября (6 декабря) 1903. Воскресенье

Из Канума была христианка, которая очень хвалилась оживлением своей Церкви, а про Уцуномия говорила, что Церковь совсем в упадке, несмотря на то что там местопребывание священника отца Тита Комацу; зато катехизатор здесь Иоанн Акаси — совсем плохой.

Князь Гагарин из Нагасаки пишет, что принялся хлопотать о назначении священника для Нагасаки и что этот священник должен, между прочим, завести школу, в которой воспитывались бы переводчики, которых ныне нет. И, кстати, упоминает, что прогнал со службы там Андрея Минамото (бежавшего с миссийской службы кандидата богословия) за недобросовестность и леность; перестал работать с тех пор, как стали в газетах писать про разлад Японии с Россией, или же на требование консула представлял ему вместо переводов из газет свои собственные выдумки.

24 ноября (7 декабря) 1903. Понедельник

Идет перевод Службы Великомученику Георгию. 2-го канона нет здесь на греческом, а славянский текст в иных местах — просто набор слов, которых не свяжешь, как ни думай. Хотел бросить, пока добуду как-нибудь греческий подлинник; впрочем, с присочинением и опущениями — пошло. О выписке из Петербурга полного Греческого Богослужебного Круга, если оный обрящется, тем не менее придется подумать. Нужно будет написать Петру Андреевичу Гильтебрандту, справщику в Синоде и хорошему знакомому. <…>

25 ноября (8 декабря) 1903. Вторник

В Хацинохе не хотят Павла Сибанаи, требуют опять Игнатия Метоки, особенно тамошняя молодежь шумит об этом. А Метоки пред Собором только что выпросился из Хацинохе, — «совсем бесплодное-де место». Отец Борис Ямамура просит удовлетворить просьбу христиан Хацинохе. Ладно; пусть переместятся катехизаторы опять, как были до Собора: Сибанай в Саннохе, Метоки в Хацинохе; быть может, последнее — этим будет несколько оживлено.

Большой отчет отца Бориса Ямамура о путешествии по Церквам. Безлюдно в этом году до крайности. Очевидно, нынешний разлад Японии с Россией мешает проповеди. Нигде крещений нет, нигде оживления. Только в Хиросаки жена майора Одеки, изучающего ныне русский язык в России, хлопочет о привлечении к Православию своих знакомых протестанток, должно быть, товарок ее по учительству в тамошней женской школе.

26 ноября (9 декабря) 1903. Среда

<…> Получил письмо от Федора Янсена, студента Петербургской Академии, письмо с описанием его тяжелой и упорной болезни и того, как невнимательно обращались с ним в Академической больнице; просит сто рублей из своих денег, наследованных от родителей и хранящихся здесь в Миссии. Письмо очень печальное; весьма жаль его. Тотчас же я написал отцу Феодору Быстрову, чтоб дал ему просимые сто рублей (которые дадут ему возможность отправиться на минеральные воды в Старую Руссу, или другое место), а ему, чтоб получил и старался поскорей вылечиться, чтоб не запускать занятий, и что, если мало, пришлю еще.

27 ноября (10 декабря) 1903. Четверг

Так как вышеозначенные письма не скоро дойдут, болезнь же не терпит, а пользуется временем въедаться глубже, то я утром отправил телеграмму отцу Феодору, чтобы отдал Янсену 100 рублей на леченье; за 9 слов телеграммы взяли 18 ен 72 сен, по 2 ен 8 сен за слово.

Давид принес корзину груш от одного посетителя-язычника, и я его принял. Замечательный человек: был у него друг, христианин Андрей Хасегава; умер этот друг 17 лет тому назад, и до сих пор язычник этот не перестает поминать его и просить молиться о нем. Живет он в Ниегата и оттуда неоднократно присылал деньги на поминовение его друга; а когда бывал в Токио, то лично просил до сих пор всегда отца Павла Сато служить панихиду по Андрее. И теперь вот, лишь прибыл по делам в Токио, как посетил могилу своего друга и будет просить священника отслужить панихиду. Ныне он очень печален смертью в непродолжительное время двух сыновей, матери и брата, и при всем том о друге нисколько не утратил памяти.

Но странно: сам завзятый буддист и в христианство не думает обращаться, хотя о нем имеет понятие. Человек он образованный и развитый, бывший в Англии, Франции и Бельгии, знающий отлично, что буддизм есть не что иное, как философия пантеизма; но личного Бога признать отказывается и цепко держится за свое старое вероучение, желая только улучшить жизнь бонз и привести в большой порядок внешнее управление буддийского культа. Говорил я с ним о Боге, о будущей жизни; по-видимому, верит, что души его любимых умерших не уничтожились; но все-таки говоренное мною ему — как по стене горох.

Дал ему христианские книги, советовал вдуматься в них и молиться Отцу Небесному, чтоб Он открыл Себя ему; дай Бог, чтоб послужило ему в пользу, чтоб поборолись его гордость и индифферентизм! Много очень симпатичного в его душе. <…>

28 ноября (11 декабря) 1903. Пятница

Вчера Император открыл Парламент, а сегодня закрыл его. Причина следующая: в Нижней Палате вчера, после отъезда Императора, тотчас же вотирован и утвержден ответ на речь Императора. Этот ответ был заранее приготовлен в секрете председателем Нижней Палаты, которым на этот раз избран Кооно Хироюки. Разом он был прочитан и без всяких прений сгоряча принят. В нем выражено «порицание внешней политике Кабинета, печаль по этому поводу и просьба Императору — вразумить Кабинет». За это Нижняя Палата и распущена. Всему виной, значит, неулаженность нынешних переговоров с Россией. Партия войны сильно желает вовлечь Японию в войну, конечно, имея в перспективе победить Россию. Не столь горячие оптимисты думают, — «хоть и не победим, з. все же приобретем большое реноме, — воевали-де с одной из сильнейших держав Европы», — и тоже желают войны. Самые благоразумные люди, к которым принадлежат составляющие нынешний Кабинет (Премьер Кацура, Министр иностранных дел Комура), опасаются поражения и потому не решаются на войну. Масса же страны, разумеется, желает мира. Мира и дай Бог! <…>

29 ноября (12) декабря 1903. Суббота

Сегодня в газетах излагается, что суд нашел виновным Окада Куматаро, бывшего оосакского инспектора школ, в домогательстве обманным образом получить с меня 1500 ен за выдачу будто бы важных военных секретов; но вина отнесена к числу не важных преступлений, так как его мошенническое намерение не приведено было в исполнение.

Отделил из запасной библиотеки и выдал в Семинарию много книг, чтоб там для удобства учеников была самостоятельная небольшая библиотека из серьезных религиозных книг.

1 (14) декабря 1903. Понедельник

В 552 номере «Сейкёо-Симпо» наши три писателя, Петр Исикава, Акила Кадзима и Яков Судзуки, заступились за меня, по поводу нескольких неблагоприятных статеек в газетах относительно меня, при изложении дела Окада, продававшего себя в шпионы; но их статьи, особенно последних двух, написаны так горячо и с такими грубыми выражениями и эпитетами по адресу газетчиков, что совсем неприличны, особенно для духовного журнала. Жаль, что предварительно не показали мне; конечно, я никак не позволил бы напечатать их. Сегодня только прочитал. Представители религии любви и мира, которым заповедано: «Когда клянут вас, благословляйте», так бранятся! Конечно, газеты этим воспользуются, чтоб напасть на христианство.

3 (16) декабря 1903. Среда

От часу не легче! Сегодня в «Japan Daily Mail» некто Rev. Jones из Сендая опрокинулся на Православие в Японии. Это из-за статьи в «Religions Summary», бывшей в «Mail» дней десять тому назад. Там сделано было извлечение из статьи Петра Исикава в «Фукуин-симпо» обо мне. Его просили написать в эту протестантскую газету что-нибудь обо мне; он и написал, и пересолил в похвалах, между прочим сопоставил меня с протестантскими миссионерами к их невыгоде, что «Николай-де не ездит летом в горы отдыхать, как делают те, а продолжает заниматься своим делом», и прочее подобное. Сегодня Jones и отпарирует все это, и взводит, кроме того, разное на Православие: «оно-де, идя из России, вводит здесь русский порок — пьянство» (и откуда он взял это?), оно «аскетично», а это для Японии не годится, — «то ли дело протестантская жизнерадостность, заимствованная ими якобы от Апостола Павла!» Оно — «многообрядно», — а это тоже для Японии не идет, и так далее. Если бы он взял в соображение число православных в Японии и число баптистов, — несмотря ни на что у Jones'а десятки товарищей миссионеров, а православных миссионеров хоть шаром покати, — то не стал бы блядословить, что протестантство больше нравится японцам, чем Православие. <…>

6 (19) декабря 1903. Суббота

Тезоименитство нашего Государя; но по болезни ушей я не отправился на молебен в Посольство, а поздравил барона Розена письмом, на которое он ответил, что у него тоже болезнь, да, по-видимому, еще в большей степени, чем у меня. Был на экзамене в Семинарии по русскому языку в 4 классе, где 10 учеников, и во 2-м, где 37 и двое русских. Отвечали удовлетворительно. Очень приятно, что и наши двое начинают порядочно говорить по-японски.

12 (25) декабря 1903. Пятница

Утром последний экзамен был в Семинарии и Катехизаторском училище; я, впрочем, на него не пошел, а переводил и приводил в порядок расписки к отчетам. После полдня была вторая и последняя рассылка содержания провинциальным служащим на 1-й и 2-й месяцы будущего года; всего в два приема разослано: 6150 ен 78 сен.

Ученицы вчера, по окончании своих экзаменов, стали исповедаться; сегодня исповедь всех была кончена, и завтра они приобщатся Святых Тайн. Всенощную пели семинаристы в два голоса, и пели очень порядочно; двухголосное пение начинает пониматься и прививаться.

В «Ямато-симбун» ежедневно печатается две статьи самой наглой лжи и клеветы на Миссию и православных христиан. Пишет протестант, некто Иосида, нанятый буддистами, так как газета буддийская. Приходил сей человек в нашу редакцию и подговаривался, чтоб ему заплатили, чтоб перестал писать. Действительно, мерзкая газетка и мерзкий человек. Мы не отвечали ничего на эти пакости. Но полиция, по-видимому, потеряла терпение и хочет, должно быть, остановить пасквили; сегодня из полицейского ведомства сделали запрос в нашу редакцию: в каком она отношении к той газете? Исайя Мидзусима написал отзыв, как Иосида два раза приходил в редакцию, как они (наши писатели) разъясняли ему все о нашей Церкви, как он приговаривался, чтоб ему дали денег, хоть третью часть того, что Окада хотел получить от Миссии, то есть 500 ен, как озлился, что наши над этим только посмеялись, и прочее. Отзыв подписан четырьмя нашими писателями и отправлен в полицейское ведомство.

Сегодняшняя наглость особенно возмутительна; в одной из недавних статей была клевета, будто у нас при крещении по-ирается портрет Японского Императора; сегодня, якобы в удостоверение этого, приводится письмо одного, будто бы искренне желавшего креститься у нас, но возмутившегося, когда его хотели заставить топтать портрет Императора, и умершего не крестившись. Что за мерзость!

15 (28) декабря 1903. Понедельник

Ученики Семинарии и Катехизаторской школы исповедались сегодня, чтоб завтра приобщиться Святых Тайн.

Молодой наставник Семинарии Василий Нобори с двумя учениками Семинарии приходил попросить позволения разыграть им на Святках в Семинарии комедию Гоголя «Ревизор»; надеются разучить и приготовить не всю, а главные места из ней. Это-де особенно в видах изучения русского языка. Для сей же цели у них будут происходить ежемесячные внеклассные литературные чтения по-русски; профессор Семинарии Ивасава и прочие обещают делать их. Дело хорошее. Я вполне одобрил. И развлечение, и польза.

Когда приступил сегодня к писанию донесения в Святейший Синод о годовом состоянии Церкви, мысль неожиданно увлеклась в сторону: к писанию прошения в Святейший Синод о назначении сюда миссионера, нужда в нем действительно самая вопиющая, особенно для благочиннической службы по церквам. Если это побуждение от воли Божией, то прошение пошлется и миссионер пришлется. Дай-то, Господи!

17 (30) декабря 1903. Среда

Отец Павел Морита пишет, что в Оомия бонзы на своих проповедях, подзадоренные злословиями «Ямато-симбун», до того меня поносили, что протестантский епископальный катехизатор не вытерпел и стал защищать меня, и что вследствие этого к его жене, обучавшей маленьких детей, половина детей перестала ходить. Недаром, значит, мы приятели с аглицким епископом.

Виссарион Такахаси, катехизатор в Кумамото, описывает печальное положение молодого человека Иустина Нода. Человек очень способный, готовился в университет, но захворал и должен был вернуться из Токио в Кумамото. Там познакомился с Виссарионом и скоро сделался христианином, между тем сестра его, 14 лет, уже отдана была на воспитание в католический приют. Там стали требовать, чтоб брат сделался католиком, иначе она будет выгнана из приюта; но вопреки их гневному требованию и бабка была крещена в Православие; тогда католики действительно выгнали сестру Иустина из приюта. И у него теперь на руках мать, бабка и сестра; служит он в почтамте и тем содержит семью. Но очень хочется ему в Катехизаторскую школу; и Виссарион спрашивает: «Нельзя ли ему, учась здесь, служить в то же время переписчиком при редакции и тем зарабатывать на пропитание семьи? » — Плохой план! Пока что я написал к отцу Петру Кавано, чтоб он, коли находит сестру Иустина подходящею к нашей Школе, посоветовал ему просить принять ее сюда в Школу; я послал бы на дорогу ей до Токио. Дальнейшее пусть пока на волю Божию.<…>

19 декабря 1903 (1 января 1904). Пятница.

Японский Новый год

Встал с головною болью, должно быть потому, что углерод из камина потянуло в комнату. Уши тоже очень заложены.

В 8 часов Литургия, отслуженная тремя иереями, при пении обоих хоров. На молебен и я выходил.

Потом обычные поздравления церковнослужащих и немногих христиан из бывших в церкви; в церкви тоже мало было.

Потом обычные раздачи денег — певчим, всем учащимся, служащим, детям Воскресной школы и прочим.

В город с поздравлениями никуда не поехал, а разослал всюду, куда следует, визитные карточки. <…>

20 декабря 1903 (2 января 1904). Суббота

Приготовление отчетов.

Перед вечером посетил русский турист: «Владимир Николаевич Страшников, артиллерии капитан», служивший в Порт-Артуре с самого начала занятия русскими его, в последнее время лечившийся в Нагасаки и ныне путешествующий по Японии с женою и маленьким сыном. В разговоре с ним я, между прочим, спросил:

— Когда русские заняли Маньчжурию, слышно было, что туземцы очень рады этому: русские освободили их от беспорядочного китайского управления. Теперь же пишут, что маньчжуры возненавидели русских и желают освободиться от них. Правда ли это?

— Пожалуй, что правда, — ответил капитан.

— Но отчего же? Русские, кажется, не притесняют их.

— Прямо не притесняют, а управлять не умеют, что почти то же. Объясню следующим. У одного умного маньчжура спросили: «Под чьим бы управлением он хотел видеть свою страну?» Он, не задумываясь, ответил: «Под английским, у англичанина в груди пусто, но в голове обильно. Он составит 77 правил и даст их в руководство управляемым, да сам прежде всего строго исполняет, требует неуклонного исполнения и от других; и у него под рукою знаешь, чему следовать, — дорога ясна и пряма. А у русского в груди обильно, но в голове пусто; закон для него не закон; он то исполняет его и требует исполнения, то не исполняет и сквозь пальцы смотрит на нарушение; так что у него не знаешь, чему следовать, и не чувствуешь себя обеспеченным…» Нелестно для нас!

21 декабря 1903 (3 января 1904). Воскресенье

После Обедни зашел воин попросить благословения пред отправлением в поход, и именно в Маньчжурию, — значит, на войну с русскими; говорит, что в продолжение следующих десяти дней непременно будет выступление. По-видимому, японцы решили начать с нами войну. Жаль, если так! Не пришлось бы уехать отсюда, что составит большой ущерб для перевода Богослужения. Воин оный — Иоанн, родственник богача Саймару в Оцу, состоит в Гвардии санитаром; человек очень благочестивый; каждое воскресенье бывает за Литургией. Весьма желает приобщиться Святых Тайн пред отправлением, но никак не может отлучиться вечером из казарм, чтоб помолиться за Всенощной. Я сказал ему, чтоб он усердно помолился вечером дома у себя; утром же пусть придет в Собор, поисповедается, помолится за причастным правилом и приобщится Святых Тайн, что он и сделает в один из дней наступающей недели, когда будет совершаться Литургия, если только внезапно не последует выступление.

24 декабря 1903 (6 января 1904). Среда.

Сочельник

С 10 часов Богослужение, продолжающееся ровно до 1 часа пополудни, несмотря на значительные сокращения в часах. Из города весьма мало было; почти одни учащиеся молились и пели. Отец Роман Циба служил. На величание по конце Литургии и я выходил.

Всенощная пред праздником была по облачениям великолепна, по молящимся бедна: из города христиан наших было мало. Русское семейство было вышеупомянутого Страшникова, да протестантских миссионеров слушать пение было много.

26 декабря 1903 (8 января 1904). Пятница.

2-й день Праздника Рождества Христова.

<…> С негодованием в душе вышел от юного секретаря Арсеньева, так любящего копировать Императора Вильгельма в фабрении своих усов: [1 нрзб] на главной стене в комнате высоко водружена буддийская божница; «я так люблю это», говорит.

— А иконы-то нет у вас? — спрашиваю, не видя нигде оной по стенам.

— Нет, есть, — говорит, — вот она, — и указывает на входную стену; действительно, налево от порога в углу высоко едва видна какая-то крошечная иконка. Так и отпечатался во всем этом интеллигент последней формации, без религии и без здравого смысла, один из захиренных баранов Панургова стада. А еще с такой прямо русской фамилией! Гадко! Сколько он в свою жизнь наложит грязных пятен на русское имя! Какое мерзкое воспитание ныне дают и каких нравственных калек выпускают в жизнь!

27 декабря 1903 (9 января 1904). Суббота

Усилившаяся боль в горле помешала идти к Обедне, которая была с 8 часов. Послал за доктором Како, чтоб начать лечение ушей, если можно их поправить, да, кстати, и горла. В 4-м часу Како прибыл, осмотрел, испробовал и промыл уши; улучшения, по-видимому, не обещает; говорит: «Косточки (молоток, наковальня, стремя) перестали правильно отправлять свои действия». Горло помазал йодом и прислал полоскательное. Наружу не велел выходить, так и сегодня во Всенощной не был, что довольно тягостно.

28 декабря 1903 (10 января 1904). Воскресенье

Опять Богослужение без моего участия, что решительно удручает. Одна только выгода этого затворничества: над отчетами можно беспрепятственно работать, а работы еще много, — помогать некому.

Во 2-м часу опять был доктор Како, проделал с моими ушами то же, что вчера. Уши мои на этот случай моей жизни я признаю, нимало не колеблясь, ослиными, а обладателя их ослом. В начале девятого месяца, когда началась болезнь, призвать бы врача, и дело было бы упрощено, излечение быстро последовало бы, вероятно. Но я располагал на силы самого организма: исправится-де повреждение взаимным содействием других, здоровых, членов организма. <…> Тотчас бы продуть уши сквозь евстахиеву трубку, пропустив воздух, прочистить среднее ухо, и все бы прошло. Но я — по невежеству и упрямству, свойственным ослу, — предоставил натуре. Натурально и последовала малоподвижность слуховых косточек от склеенности их. Поди жди теперь, пока размягчится клейкая материя между ними! Да и размягчится ли? Во всяком случае, дело долгого лечения, а успех оного сомнителен. Вперед — и себе, и кому попадутся эти строки — завещаю при всякой болезни тотчас же стараться понять причину ее и последствия. Есть, конечно, пустячные болезни, которые, по узнании, предоставятся самой природе организма, но большая часть болезней требует искусства врача, к которому и Сам Бог велел нам прибегать, если не хотим казаться глупыми рабами, к каковым я причисляю себя. <…>

31 декабря 1903 (13 января 1904). Среда

<…> Ко Всенощной доктор меня не пустил, говорит: «Если простуда горла усилится, то и болезнь ушей сделается трудней». Завтра к Обедне тоже велел не ходить, а держаться безвыходно теплой комнаты. Плохое окончание года!