Раньше я уже говорил, что период философского развития, непосредственно следующий за Аристотелем, характеризуется отрешением мысли от национальных начал. Такое отрешение философии от национально-эллинских начал способствовало акклиматизации философии на римской почве. Римляне в противоположность грекам представляют народ практический по преимуществу. Черта, характеризующая эллинскую философию в эпоху разложения, денационализации, — господство практического интереса, была изначала коренным свойством римского народа. В Риме интерес созерцательный, теоретический никогда не достигал такого преобладающего значения, как в Греции. Достоинство знания для римлянина всегда измерялось его практической полезностью; к отвлеченным умозрительным вопросам римляне не имели ни влечения, ни способности; им недоставало врожденного философского гения. Вот почему Рим не выработал самостоятельного философского миросозерцания. Этим же объясняется, с другой стороны, и то, почему греческая философия до Аристотеля включительно не могла найти здесь благодарной почвы. Платон и Аристотель, обожествлявшие созерцательную деятельность, не могли рассчитывать на понимание и сочувствие в Риме. В эпоху распространения греческой образованности после завоевания Греции они внимательно изучались, но по своему слишком умозрительному характеру все-таки оставались чуждыми римскому гению, никогда не могли быть вполне понятыи усвоены.Гораздо ближе к римскому народному характеру стоят системы, непосредственно следующие за Аристотелем, — стоическая, эпикурейская и скептическая. Здесь интерес теоретический, умозрительный отходит на второй план, и знание является орудием практических целей; наконец, скептическая философия сомневается в самой возможности умозрения, признавая высшим руководством в жизни практически такт, природный инстинкт, врожденный каждому из нас.

Не следует забывать, что эпоха распространения греческой образованности в Риме была и эпохой разложения, упадка древних нравов; семейные и общественные связи слабели; религиозные верования, которые в Риме, как и в Греции, служили связью, скрепляющей общество, также стали предметом всеобщего сомнения; неверие все более и более овладевало образованными классами. Разложение общественных связей здесь, как и всюду, сопровождалось развитием индивидуалистических стремлений, преобладанием частных, эгоистических интересов в ущерб общественным. Понятно, что при таком настроении общества философские системы, провозглашавшие эгоистический, индивидуальный интерес как высшую цель деятельности, должны были пользоваться большим успехом и популярностью.

По мере расширения римского государства, сближения с другими народностями, в Риме слабела национальная исключительность, развивался космополитизм, а вместе с тем возрастало равнодушие к политике. Последствием такого ослабления политического интереса является в Риме, как и в Греции, обособление, сосредоточенность личности в самой себе, в своем внутреннем мире. В конце концов получается тот же результат, который мы имели случай наблюдать уже в философских системах последнего периода, именно — отделение этики от политики. Конечной целью человеческой деятельности полагается внутреннее, субъективное совершенство человеческой личности, ее добродетель и счастье, а не только пригодность гражданина для целей государства. Понятно, что философские системы, выросшие среди аналогических общественных условий, пользовались в Риме весьма обширным влиянием и распространением благодаря своему внутреннему сродству с господствующими в римском обществе направлениями.

В частности, стоическая философия представляет всего более точек соприкосновения с идеалом древнеримской добродетели. Равнодушие стоического мудреца к наслаждениям жизни и внешним благам, твердость и стойкость, с которой он переносит страдания и лишения, его готовность постоянно жертвовать собою для других, а всего больше мужество, сила воли, которую он высказывает во всех обстоятельствах жизни, все эти черты во многом напоминают древнеримскую доблесть. Изо всех нравственных качеств человеческой личности римляне всего выше ценят закал характера, силу и энергию воли, самообладание. Все эти добродетели занимают господствующее место в стоической этике. С другой стороны, стоики проповедуют полное подчинение личной воли всеобщему закону разумной природы, господство строгой и суровой дисциплины над жизнью, — черта, опять-таки, сродная римскому характеру. Наконец, основатель стоической школы Зенон предвосхитил римский идеал всемирного царства. Все эти черты делают понятным тот успех и влияние, которым пользовалась стоическая философия в Риме. Она привлекает к себе одинаково сторонников всемирного римского владычества и любителей старины — поклонников староримской доблести. Среди всеобщего упадка нравов стоическая философия одна отстаивает строгий нравственный образ жизни, пытаясь дать ему высшее философское обоснование; вот почему стоицизм представляет собою прибежище для лучших людей из общества; в нем находят спасение все лучшие умственные силы, которые, отчаявшись в современной им общественной жизни, ищут утешения в философии.

С другой стороны, эпикурейство находит в Риме многочисленных поклонников. Учения атомистические, которые видят в человеческом общежитии лишь внешнюю, искусственную связь людей, всегда находят себе и благодарную почву среди общества разлагающегося. В эпоху нравственного упадка проповедь эгоистического наслаждения, учение, признающее единственным мотивом нравственной деятельности эгоистическое стремление к самосохранению, понятно, пользуется большим авторитетом и обаянием. Веселый и беззаботный образ жизни, отрицательное, хотя притом и несколько легкомысленное отношение к существующим религиозным верованиям, — все эти черты делают эпикурейское учение весьма популярным среди изверившегося римского общества.

Наконец, скептическая философия пользуется уважением в Риме потому, что римляне по своему практическому складу ума всегда склонны были относиться с большим недоверием к умозрению: для них высшим мерилом знания была всегда практическая потребность; скептицизм же, как мы видели, отрицая самую возможность достоверного знания, признает единственным руководящим началом в жизни практический такт и, следовательно, подчиняет разум воле. Скептическая философия не признает ничего безусловно достоверного; все возможные утверждения для нее только в большей или меньшей степени вероятны. С точки зрения скептической философии, различные учения философов о сущности и происхождении всего существующего различаются между собой лишь степенью своей вероятности; ни одно из них не может быть названо безусловно истинным или ложным; а только вероятным. Древнейшие представители скептической школы относились с одинаковым отвращением и недоверием ко всякого рода умозрительным философским построениям. Впоследствии же в среде самой школы возникает стремление взвешивать противоположные учения, определяя большую или меньшую вероятность каждого из них. Возникает так называемое эклектическое направление, которое достигает особенного процветания в Риме. Сущность эклектизма заключается в том, что из различных философских учений сопоставляются и набираются различные философские положения, которые представляются наиболее вероятными. Особенно выискиваются те положения, в которых сходятся между собой противоположные системы; те общие положения, в которых все или большая часть философов согласуются между собою, представляются наиболее вероятными. Таким образом, составляется сложная система, которая, в сущности, представляет собою набор общих мест философии, перемешанных с самыми разнородными и противоположными положениями, философское учение, по кусочкам сшитое и пестрое, как платье арлекина. Изо всех возможных философских направлений эклектизм есть самое поверхностное. Из-за поверхностного внешнего сходства эклектик просматривает глубокие существенные различия; эклектические учения смешивают в себе воззрения, часто не имеющие ничего общего между собою. Самая попытка составить систему смешанную предполагает известное отсутствие самостоятельности, известную долю безвкусия: римлянам, при отсутствии у них врожденного философского гения, эклектизм особенно приходился по сердцу. При своем отвращении к отвлеченным умозрениям образованные римляне интересовались всего более практическими результатами различных философских систем; достоинство каждого учения определялось для них не его внутреннею логичностью и состоятельностью, а полезностью; изучая различные эллинские учения, они брали из них те положения, которые по своим практическим результатам представлялись им особенно полезными, причем высшим мерилом вероятности каждого данного учения был для них consensus gentium, всеобщее согласие; степень вероятности каждого данного положения определяется тем, насколько оно приближается к положениям общепризнанным, к всеобщему согласию.

Значение Рима в истории философских учений об обществе

Таким образом, в области философии Рим не произвел ничего самостоятельного. Всемирно-историческое значение Рима заключается не в запасе новых философских идей, точно так же, как и не в произведениях художественного творчества. Но Рим внес в историю радикально новое понятие о праве, государстве, верховной власти. С этой стороны Рим имел существенное, определяющее влияние в истории политического мировоззрения европейских народов.

В Риме идея государства впервые вполне освобождается от местной национальной исключительности. Здесь впервые на самом деле осуществляется идея города вселенной, всемирного царства, которое объединяет в себе культурное человечество без различия языков и нравов. На римской почве возрастает и осуществляется понятие всенародного единства, всемогущего государства, которое подчиняет себе все племена и народы. Такое всенародное единство предполагает всемогущую единую власть, которая управляет вселенной, одинаково господствует надо всеми. Эта всемогущая, вселенская власть олицетворяется в образе римского императора. Император представляет собою всю полноту могущества и власти римского народа: по словам институций Юстиниана[97], слово императора имеет силу закона, потому что римский народ как целое перенес на него всю сумму своих верховных прав и могущества: quod principi placuit legis habet vigorem, dum lege regia, quae de imperio ejus lata est populus ei et in eum omne suum imperium et potestatem concessit. На римской почве впервые выросло понятие права в его всемирном, универсальном значении. Всемирное государство есть вместе с тем всемирный правовой порядок. С точки зрения древнейшего права, как римского, так и греческого, субъектом прав является только гражданин местного города. Римские юристы, как известно, расширили понятие права, распространили его на все человечество. Римское гражданство при императоре Калигуле стало достоянием всех подданных империи; но уже ранее того римские юристы признали ту истину, что всякий человек как таковой есть persona juris, субъект прав, пришли к признанию всеобщего равенства как первоначального нормального состояния, требуемого естественным законом разумной природы. Если прежде юридической защитой в Риме пользовался только римский гражданин в тесном смысле слова, то под влиянием претора, перегринов и юристов понятие римского гражданина расширилось, обособление национальностей сгладилось, юридическая защита стала общим достоянием всех племен и народов.

Право с точки зрения римского миросозерцания предоставляет собою высшее божественное начало, и Цицерон, стоя на почве народного мировоззрения, определяет юриспруденцию как познание божеских и человеческих вещей. Как осуществление божественного начала права в Риме государство обожествляется, в этом Рим сходится с Грецией. Но и здесь между Римом и Грецией существует глубокое различие: в Греции поклонение государству в лице государственных богов далеко не исчерпывает собою религии. Государство далеко не обнимает собою всевозможные культы: оно представляет собою лишь одну из божественных сил, является лишь частью божественного кόϛμϛ`а. Напротив, с точки зрения римского миросозерцания, государство воплощает собою всю полноту божественного всемогущества; оно объединяет в себе всевозможные божественные силы, обладает всеми божественными атрибутами.

В Греции мы видим множество богов, стоящих над государством, вне его и выше него. В Риме, напротив, государство стоит выше поддельных богов, одинаково заключая их в себе. Сама религия в Риме рассматривалась как государственное учреждение; не религия была санкцией государственной власти, а напротив, государство санкционировало отдельные культы; сенат создавал богов своими декретами, решая вопрос о признании, допущении того или другого божества в круг государственных богов; религия была в полном смысли слова созданием государства.

Согласно господствующим здесь представлениям, государство по своему понятию выше религии, обосновывает ее в себе; религия состоит в служебном отношении к государству: все ее значение заключается в ее полезности для целей политических; она представляет собой одно из средств политики, одно из орудий государственного всемогущества. Римлянин почитает своих богов не столько потому, что он верит в них, сколько потому, что они суть государственные боги, потому что он считает их полезными для государства. В императорскую эпоху Рим был сборным пунктом всех возможных культов; римляне с величайшей терпимостью относились ко всевозможным национальным языческим культам под условием подчинения их римской государственной религии. Римляне имели обыкновение молиться даже богам неприятеля и в случае победы переносили их в Рим, строили им храмы, воздвигали алтари: таким образом, в Риме сосредоточились всевозможные боги покоренных народов; многие из них получили здесь право гражданства, превратились в государственных римских богов.

В господствующей официальной религии высшим религиозным понятием, обнимавшим и заключавшим в себе все остальные, была сама империя, само государство. Как представитель высшей власти на земле император обожествлялся; императоры официально объявлялись божествами лишь после смерти; но еще при жизни им строили храмы и приносили жертвы. Калигула велел поставить свою статую в святое святых иудейского храма и считал несчастными тех, кто отказывался верить в его божественность. Понятие государственного всемогущества, представление безграничной власти, простирающейся на все и на всех, таким образом, обратилось в культ императорской власти. Императорский культ представляет собою официальную религию империи и постольку имеет принудительное значение для всех ее подданных. Эта религия требует от человека не внутреннего обращения, не веры, а лишь соблюдения внешних обрядностей, церемоний культа, лишь внешнего выражения почтения подданных к императору как высшей власти, божеской и человеческой.

Власть императора коренится в согласии всего римского народа, который переносит на него полноту своих верховных прав. Император, таким образом, олицетворяет собою народное всемогущество. В нем обожествляется сам римский народ как целое.

Философские элементы римской юриспруденции

На общей почве с Цицероном стоит и философское мышление римских юристов. Из курса римского права вам должно быть известно, что греческая философия, в особенности же стоическая школа, оказала свое влияние на историю римского юридического мышления. А потому я могу ограничиться здесь кратким очерком этих философских элементов римской юриспруденции.

Римские юристы, как и Цицерон, исходят из представления естественного права, jus naturale, как неизменной основы человеческого общежития, как вечного источника всех правовых отношений. Под jus naturale разумеется здесь не что иное, как вечная, неизменная природа человеческого общежития, тот правовой и вместе с тем нравственный идеал, который определяет собою развитие всех существующих в действительности государств. Образующим началом всех положительных законодательств является naturalis ratio — естественный разум. «Право, установленное естественным разумом, — по словам институций Гая, — сохраняется одинаково у всех людей».

«Общая всем разумная природа всегда и везде одна и та же, а потому и нормы естественного права, как совокупность требований разумной природы, везде и всегда одни и те же. Установления естественного права (jura naturalia), — говорит один фрагмент институций Юстиниана, — которые одинаково сохраняются у всех народов, учрежденные некоторого рода божественным Провидением, всегда остаются вечны и неизменны». В тех же институциях естественное право отождествляется с вечным добром и справедливостью: id, quod semper aequum et bonum est, jus dicitur, ut est jus naturale[98]. Jus naturale надо строго отличать от jus gentium общенародного права. Под jus gentium разумеются в широком смысле слова положения права, везде принятые, всюду действующие, в частности же, в противоположность jus civile[99], те нормы действующего римского права, которые распространяются не только на римских граждан, но и на иностранцев. Под jus gentium, таким образом, нужно разуметь положительное, действующее право. Напротив, jus naturale есть не что иное, как вечный правовой и вместе с тем нравственный идеал, который живет в сознании всех и каждого. Положительные законодательства в большей или меньшей степени приближаются к осуществлению этого идеала, но ни одно из них не находится в полном соответствии с ним. Положительные законодательства, lex civilis, в противоположность lex naturalis, представляют собою временное и несовершенное проявление права. В положительных законодательствах мы находим множество отклонений от вечных требований справедливости и разума.

Тем не менее положительное право в своем происхождении и развитии обусловлено естественным правом, которое представляет собою начало и конец — исходную точку и вместе с тем конечную цель развития. В особенности же это верно относительно jus gentium как права, общего всем людям, космолитического по существу. Это общее всем право вытекает из общего всем людям сознания. Юридические нормы, которые каждый народ создает для себя, по словам институций Гая, суть jus civile; напротив, право общенародное есть совокупность норм, установленных естественным разумом, коренящимся в общечеловеческом сознании, а потому обязательных для всех людей без различия национальности, — jus, quod naturalis ratio apud omnes homines constituit. Кроме этого общечеловеческого, идеального элемента jus gentium содержит в себе множество отклонений от вечных требований справедливости.

Множество юридических институтов, всюду принятых, следовательно, принадлежащих к общенародному праву, противоречат естественному разуму. В чем же заключается идеал естественного разума? Каково то идеальное общественное состояние, которое соответствует требованиям вечной справедливости?

Когда-то, в незапамятные времена, не было разделения людей на города и государства с различными законодательствами. Все люди составляли один народ, одно всемирное царство; все управлялись одним и тем же законом, повиновались одному естественному разуму. Это общественное состояние и есть так называемый золотой век римской юриспруденции. Отсюда видно, что римские юристы представляли себе естественное право не только как идеал, чаемый в будущем, но как состояние, действительно когда-то существовавшее, следовательно, не как отвлечение ума, а как нечто реальное, действительное. В этом состоянии не было разделения людей на классы, не было социальных неравенств; не было ни богатых, ни бедных, ни рабов, ни господ; все были равны и все рождались одинаково свободными. Так как в то время не существовало разделения людей на классы и народы, друг другу враждебные, то не было войн и гражданских междоусобий. Все существующие государства и законодательства образовались путем отпадения от естественного состояния. Всемирный, общечеловеческий союз распался… Единый род человеческий раздробился на отдельные, враждебные друг другу племена и народы. Начались войны, а вместе с тем возникли и социальные неравенства. Победители стали порабощать побежденных: рабство, таким образом, возникло путем превращения военнопленных в рабов. На это указывает и самая этимология слова раб (servus), которое, по мнению, весьма распространенному между римскими юристами, произошло от глагола servare (сохранять) вследствие обычая щадить, сохранять военнопленных, обращая их в орудия хозяйственных нужд. Таким путем образовались в обществе сословные различия, образовалась вражда и рознь сословных интересов.

Это естественное состояние всеобщего мира и равенства миновало, прошло. Но прирожденное человеку сознание справедливости осталось; а вместе с тем у всех народов сохранились многие положения права, уцелели многие институты, унаследованные от идеального прошлого. Существующее в действительности общественное состояние — ненормально. Не веря в возможность возвращения золотого века, римские юристы представляют его лишь как безвозвратно утраченное прошедшее.

Таким образом, под господством естественного права римские юристы разумеют состояние всеобщего мира и согласия, универсальный consensus gentium; этот мир распространяется на всех одинаково. С точки зрения древнего jus civile субъектом прав является только римский гражданин; с точки зрения jus gentium всякий свободный, без различия национальности и, наконец, с точки зрения jus naturale — всякий человек как таковой, без различия происхождения и состояния, jus naturale представляет собою по истине божественное право в отличие от jus gentium и jus civile, где к божественной справедливости примешиваются начала чисто человеческие, где многие учреждения вызваны целями чисто практическими, временными.

Универсальное согласие, consessus voluntatum, есть высшее понятие римской юриспруденции. По словам институций Юстиниана, consensus есть начало всякого права: omne jus consensus jacit. Самые законы обязательны для нас лишь потому, что народ санкционировал их своим согласием независимо от того, в какой форме выражается это согласие, в виде ли писаного законодательства, или в виде всеобщего молчаливого признания; неписаный нравственный закон поэтому, так же обязателен, как и писаный; не все ли равно, продолжает приведенный фрагмент институций, высказывает ли народ свою волю подачей голосов (suffragia) или же самими делами и фактами. Всякое юридическое постановление, а вместе с тем и всякий орган права — всякая власть черпает свою силу в открыто выраженном или молчаливом народном согласии. Государство представляет собою общую волю граждан, и государственная власть олицетворяет собою эту общую волю — сама императорская власть, как мы уже раньше видели, есть не что иное, как олицетворение народного верховенства.

Естественное право по своему содержанию совпадает с универсальным consensus geutium; оно выражает собою лишь идеальный порядок согласования человеческих воль. Такое универсальное согласие возможно только в всемирном царстве, которое объединяет в себе все племена и народы. Таким образом, исходя из понятия естественного права как всеобщего согласия, представления общей воли, управляющей всеми, римские юристы невольно тяготеют к идеалу всемирной империи. Представление всемогущей человеческой воли, царящей над вселенной, есть высшее понятие римского права.