Философия в своем стремлении подчинить внешний чувственный опыт мерилу мыслящего разума пришла к разрушению мифологического сознания — веры отцов и достоверности чувственного опыта. Истина не дана в чувственном опыте, наши чувства нас обманывают: таков отрицательный результат, к которому с разных сторон привели философские системы. Где же мерило истины, где верховный источник познания, где верховное руководящее начало деятельности?

Порвав связь с вековым преданием, мыслящее сознание само себе служит мерилом истины. Человек есть мера всего истинного и ложного, прекрасного и доброго, — таково знаменитое положение софистики, формулированное одним из ее родоначальников Протагором. Исходя из учения Гераклита об изменчивости, непостоянстве всех вещей, Протагор пришел к отрицанию объективной истины, к отрицанию истинного знания. Все течет, все движется, все изменяется; в этом всеобщем течении вещей нет пребывающей, неизменной истины, а потому невозможно и истинное знание. Весь мир обращается, таким образом, в бессвязную толпу обманчивых представлений, призраков; мы сами беспрерывно изменяемся в потоке явлений, и знание наше так же изменчиво, так же обманчиво и не достоверно, как и чувства, как и самое наше бытие. «В мире нет ничего истинного; истинно для каждого то, что кажется ему истинным». Все наше сознание складывается из мимолетных, преходящих и случайных впечатлений; эти впечатления в каждый данный момент и для каждого данного субъекта различны; в них нет ничего, кроме чувственного обмана, ничего объективного, всеобщего. К тому же результату, исходя из совершенно других соображений, приходит Горгий, который наравне с Протагором считается одним из основателей софистического направления; в своей книге о небытии он доказывает три положения: 1) что никто не существует, 2) что если что-нибудь и существует, то познание этого бытия невозможно, и 3) что если что-нибудь и познаваемо, то такое познание не может передаваться посредством речи. Центром тяжести доказательства служит здесь элейское учение о том, что ничто не возникает и не уничтожается; противоречие разума, который требует вечного, непреходящего единого бытия и чувственного опыта, где мы находим беспрерывную перемену и множество разнообразных явлений, — это противоречие приводит Горгия к заключению, что нет ничего реального в мире, что познание невозможно, что видимый мир есть хаос бессвязных представлений. Сознание каждого отдельного субъекта безусловно отлично от сознания всех прочих людей; наши суждения определяются не сознанием объективной истины, а произволом, случайным впечатлением или желанием минуты; для меня истинно то, что я в данную минуту хочу считать истинным, а что истинно для меня, то не истинно и необязательно для других. Исходя из этих положений, софист берется что угодно доказать и что угодно опровергнуть; для него все суждения одинаково ложны, а потому и одинаково истинны; его утверждения определяются не убеждением, а выгодой, софист доказывает то, что в данную минуту для него выгодно доказывать, и, по желанию, может доказывать противоположное.

Перенесенное в область этики, такое направление даст совершенное отрицание нравственности. Нравственность также не имеет другого основания, другого мерила, кроме человеческого произвола. Добро и зло коренятся не в природе вещей, а в произвольном человеческом соглашении. Справедливо для каждого то, что кажется ему справедливым, и до тех пор, пока оно так кажется.

С этой точки зрения нет ничего нравственного или безнравственного, дозволенного или запрещенного; в основе права и законодательства также лежит человеческий произвол. Единственно прирожденное, естественное право — это право сильнейшего; оно лежит в основе всех человеческих отношений. По учению Горгия, большинство слабых с целью одолеть меньшинство сильных соединились вместе, образовали государство, установили законодательство, коим связали волю сильных, принудили их к подчинению; этим путем образовались существующие общежития. Для сильного уважение к закону обязательно лишь до тех пор, пока он чувствует себя недостаточно сильным, чтобы разорвать эти узы, сбросить эти насильственно на него наложенные оковы. С этой точки зрения, конечно, для софиста безразличны все формы общественного устройства; для него наилучшая форма есть та, которая в данную минуту доставляет ему возможность господствовать над массой. Софисты, льстя народным страстям, первые высказали мысль, что в каждом государстве справедливо то, что нравится правящему, господствующему классу общества.

Но льстя народным страстям, софист, конечно, прежде всего преследует личную цель, стремится к личному влиянию, к тираническому господству личного произвола. Гильдебрант справедливо замечает, что «софистика не могла создать государственный идеал, а только эгоистический идеал деспота». Апофеоз тирании, в самом лучшем смысле этого слова, был последним словом политики софистов.

С этой точки зрения для нас лишено всякого значения то обстоятельство, что, как мы знаем из Аристотеля, софист Алкидам был одним из первых противников рабства.

Будучи военнопленным, он доказывал, что рабство противно природе вещей; если бы ему пришлось очутиться в положении победителя, то он, конечно, с таким же успехом доказывал бы, что порабощение побежденных есть священное право победителей. Утверждения софистов определяются не серьезным убеждением, а минутной выгодой, а потому учение Алкидама должно рассматриваться как ораторский прием, а не как философская серьезная теория.

Таковы в общих чертах учения софистов.

Всматриваясь в них внимательнее, мы убеждаемся, что они суть продукт разложения народного миросозерцания, религиозного и политического, и все значение, весь смысл их заключается в отрицании этого миросозерцания. В основе народного мировоззрения лежит представление единой и неизменной истины, которая пребывает в потоке движения вселенной. Софистика отрицает божественное устройство и порядок мироздания, отрицает самую истину и видит в мироздании один хаос бессвязных и случайных явлений. Если народное мировоззрение верит в безусловную, вечную справедливость, гармонию мировых сил, то софистика видит в мироздании одну анархию и беспорядок; на место истины, добра, справедливого и прекрасного становится несдержный, ничем не связанный эгоизм личности. Мир явлений представляет собой толпу бессвязных и ложных впечатлений, и ту же картину хаоса и безначалия представляет собою и общежитие. В древнейшем народном мировоззрении личность подчинена объективному божественному порядку; она черпает цель и смысл своей деятельности в общем благе; софистика, напротив, проповедует безграничное господство индивидуального интереса, не знает другого, высшего мотива деятельности, чем личная выгода, и видит в обществе одно лишь случайное и произвольное соединение людей, из коих каждый стремится к тираническому господству над всеми и все над каждым; все общество, таким образом, представляет собою лишь беспорядочный хаос стремления и интересов.

Такое направление мысли связано с успехами эллинской общественной жизни, тесно связано с развитием афинской демократии. Общественное и политическое устройство Афин открывает безграничный простор для личного влияния, дает самую широкую свободу личной инициативе; в Афинах каждый гражданин имеет решающий голос в политике, каждый чувствует себя судьей, правителем, законодателем. Эта политическая свобода есть оружие обоюдоострое; с одной стороны, она дает возможность всем гражданам всецело посвящать себя общественному делу, а с другой стороны, создает великое искушение и соблазн, давая возможность обратить общественное дело в орудие личных, частных интересов. Успехи частной самостоятельности, всестороннее развитие сил личности создали могущество Афин, их торжество в военной и мирной культурной борьбе. Но этот же частный интерес, который был главным движущим рычагом афинской демократии, обратился против нее, стал началом ее разложения и гибели в тот самый момент, когда процветание ее достигло высшей точки. Пока частный интерес приносится в жертву общественному, демократия стоит на верху славы и могущества; но как только она достигает этой высшей точки, так наступает обратное явление: общественный интерес становится жертвой частного эгоизма личности, вырвавшейся из-под контроля вековых авторитетов.

Этот-то переворот в общественном сознании, эта реакция частного интереса и выражается в софистике. Она представляет собою проповедь эгоизма самого безграничного и произвола самого разнузданного, враждебного всякому законному порядку, не признающего над собой никакого контролирующего авторитета, удержа.

Культурное торжество афинской демократии, развитие политической свободы вызвало в массах крайнюю самонадеянность, уверенность личности в силах своего разума. Демократические реформы открыли величайший простор для влияния личности; слово, красноречие стало орудием силы и господства; пафос ораторов и демагогов приобрел руководящее значение в политике. И вот из этого-то настроения умов и вышло учение, отрицающее вековые авторитеты, утверждающее, что человек есть мера всего, что он должен искать руководящее начало своей мысли и деятельности не во внешнем откровении, а в самом себе, в своем личном усмотрении и произволе, не в божественной, а в личной мудрости. Эта самоуверенность личности переходит в совершеннейшее отрицание истины и нравственности, причем субъективный произвол становится на место того и другого. Появляются софисты, учителя мудрости и красноречия; эти учителя утверждают, что истинно для каждого то, что кажется ему истинным; они учат не истине, не добру, а искусству казаться говорящим истину, казаться мудрым и добрым; софисты преподают искусство нравиться толпе; софист стремится не к тому, чтобы сообщить познания, а научить искусству споритъ, одержать победу над противником, ослепить его, очаровать слушателей потоком красноречия. Цель этого учения — господство над толпой. Оно соответствует тому безмерному властолюбию, которое овладело афинским обществом, как только демократические реформы открыли всем доступ ко влиянию и власти.

Несмотря на все заблуждения и недостатки, учения софистов имели великое историческое значение и подготовили переворот в философском мышлении. До сих пор философское сознание искало истины в мире внешнем, природном, думало найти разгадку тайны вселенной в созерцании природных явлений. Теперь же в софистике завершается разложение натуралистического миросозерцания, и человек ищет разгадки тайны вселенной уже не в созерцании внешней природы, а в собственном мире, видит в самом себе меру всего истинного и ложного.

Это сомнение в достоверности чувственного бытия имело, как мы видели, свои философские основания и не было только пустым словоизвержением. Древнейшие софисты, основатели учения, как Протагор и Горгий, — не были только пустыми болтунами, какими являются их позднейшие преемники. Софистика вначале была искренним сомнением в истине, в достоверности познания и только впоследствии выродилась в искусство словопрения, в праздную болтовню.

Сомнения софистов заставили философскую мысль углубиться в самое себя и искать истину путем самоуглубления. С этого и начинает Сократ, величайший философ древности. Софисты заканчивают собой первый период развития философской мысли. Сократ открывает собою новый период, новую эру.