Сократ для всех времен и народов сохраняет свое значение как величайший тип философа. Сократ один из тех мыслителей, коих учение нераздельно с их личностью; он учил не только словом, но и всей жизнью; для него философия была не только отвлеченным теоретическим учением, она выражала собою весь смысл его существования; для нее он жил, для нее он всем жертвовал и ради нее он умер, погиб мучеником своих философских убеждений. Сократ не только великий мыслитель, это великий философский характер. Его сила, его величие коренится столько же в последнем, сколько в первом; его значение в истории философии определяется его личным влиянием. Сократ не излагал письменно своих мыслей, не оставил потомству никаких сочинений, он сообщал свои идеи исключительно в форме устной беседы, диалога, и все наши сведения о нем почерпнуты из воспоминаний его учеников, унаследовавших путем устного предания его умственное богатство, увековечивших в потомстве память учителя. Тем не менее он справедливо признается родоначальником всех философских учений древности, появлявшихся после него. В Сократе сходятся все нити философского мышления эллинов. Сократ есть, можно сказать, конкретный образ, живое олицетворение греческой философии; начала, высказанные им, определяют собою весь дальнейший ход философского мышления.

Эти начала, по справедливому замечанию Целлера[82], заключаются не в каких-либо определенных догматах, положениях, которые могли бы быть всеми одинаково понимаемы, толкуемы, усвоены, а в самом методе мышления, в целом направлении мысли и жизни. Сократ считал своею задачею гораздо более воспитание людей, образование их умственного и нравственного склада, нежели формулирование определенных философских положений; задача познания есть для него вместе с тем задача нравственного усовершенствования, философия есть столько же знание, сколько свойство характера, практическая мудрость, которая владеет всем существом человека, выражаясь в каждом его слове, в каждом его поступка. История философии не знает характера более цельного, мудрости более живой, конкретной. Эта нераздельность философии и жизни Сократа объясняет нам, почему Платон, ближайший ученик, преемник и наследник идей Сократа, влагает все свои учения в уста учителя, который служит для него как бы олицетворением философии; этим объясняется и то, почему Платон представляет Сократа божественной личностью; Сократ в его глазах не отделяется от той божественной мудрости, которую он проповедует: он не только мыслит ею, он живет в ней, страдает и радуется ею, воплощает ее в себе. Для грека в силу его природной наклонности к олицетворению понятий и философия принимает конкретный, человеческий облик, отливается в пластическое изваяние.

Для всех времен и народов Сократ остается классическим типом философа, монументом греческой философии и, если можно так выразиться, ее статуей.

Сам Сократ смотрел на свое учение как на мудрость божественную, и философия была для него познанием божественного порядка. Само божество побуждает его к философской деятельности; сам он говорит в своей знаменитой апологии, сохраненной и записанной Платоном: «Мне предписывается это делать (философствовать) божеством, оракудами, сновидениями и всеми способами, какими когда-либо божество, или божественная судьба предписывали человеку что-либо делать». На философию Сократ смотрел как на свое природное назначение, судьбу (μοίρα), и сама пифия, признав его мудрейшим из людей, утвердила его в этом убеждении.

В приведенных словах апологии выражается двоякое жизненное убеждение Сократа: во-первых, вера в божественную мудрость, объективную, универсальную, и в Провидение, проявляющее в самых разнообразных формах свои заботы о человеке, а во-вторых, вера в непосредственную близость Божества к человеку; Божество обитает в глубине человеческого сознания, открываясь ему не только извне, но и изнутри.

С этим жизненным убеждением Сократа неразрывно связано представление о таинственном демоне, живущем в глубине его сознания. В глазах Сократа этот демон не отождествляется с объективным Провидением, которое простирает свои заботы на весь мир; демон Сократа не разделен с личностью самого философа; вся деятельность его заключается в чисто субъективных внушениях; это индивидуальный личный оракул Сократа; вместе с тем этот внутренний оракул отличается от самого Сократа, представляясь ему самому как что-то над ним стоящее, провиденциальное. Этот демон, как представляет его себе Сократ, весьма напоминает учение церкви об Ангеле-хранителе. Это — что-то среднее между Божеством и человеком, нераздельное с отдельной человеческой личностью и вместе с тем что-то высшее, чем сам человек. Демон Сократа руководит всем его поведением, но внушения этого демона не суть какие-либо положительные предписания; по словам Платона, демон Сократа не предписывает ему каких-либо положительных действий, а только удерживает его от поступков, вредных для него или кого-нибудь из ближних; удерживает его, например, от вступления в знакомство или в разговор с теми или другими людьми; удерживает его от участия в политической деятельности, запрещает ему защищаться перед афинскими судьями. В положительной деятельности Сократа, согласно свидетельству Платона, участие демона выражается только в том, что он не препятствует поступкам полезным или добрым и, таким образом, косвенно их одобряет. Эта вера в демона в связи с верой в возможность внутреннего субъективного Божественного в человеке составляет в высшей степени важное отличие Сократа от господствовавшего доселе народного миросозерцания. Сократ верил в объективное, божественное начало, в универсальное Провидение над человеком; но еще важнее то обстоятельство, что он признавал голос Провидения внутри самого человека, в затаенной глубине, в самой основе его сознания. Выражается ли это объективное откровение Провидения в форме таинственных демонических внушений или в ясном самосознании человека, в энергии сознающей себя человеческой мысли, во всяком случае остается несомненным, что истинный путь к познанию божественной мудрости и истины есть самосознание, самоуглубление. Познай самого себя, и в глубине твоего самосознания ты найдешь мудрость и истину, которая выше тебя и прежде тебя. В этом заключается новый принцип, внесенный Сократом в историю, в этом — его великое историческое значение; в этом заключается тот переворот в жизни и мысли, который открывает собою новую эпоху философского развития. Древнейшая философия думает познать истину путем наблюдения внешней природы, но она не подвергает своих наблюдений диалектической проверке, критике, а потому приходит к односторонним, поверхностным обобщениям; самая взаимная противоположность этих систем, их несогласие свидетельствуют о их несостоятельности. В противоположность древнейшей философии Сократ обращается от созерцания внешней природы к внутреннему миру мысли, видя в ней источник познания и истины; задача познания определяется для него прежде всего как задача самопознания; вся деятельность его характеризуется известной максимой дельфийского оракула: γυώθι σαυτόν — познай самого себя, отсюда — та связь, которая соединяет философа с оракулом; и вот почему пифия называет его мудрейшим из людей.

Сократ исходит из сознания несоответствия между божественной мудростью и человеческою; один Бог мудр, и в сравнении с Ним человеческая мудрость имеет мало цены; но это самое несоответствие становится движущим началом философской мысли; сознание недостающей нам божественной мудрости становится побудительным мотивом к исканию, приобретению этой мудрости; отсюда знаменитое изречение Сократа: «Я только одно знаю, что ничего не знаю; те же, кто думает, что знают что-нибудь, не знают этого немного»; Сократ потому только считает себя мудрее других, что прочие люди принимают мнимое знание, обманчивое мнение за истинную мудрость, тогда как он, Сократ, разоблачая лживость ходячего мнения, сознает в себе недостаток истинной мудрости, ищет ее.

Прежде чем знать что бы то ни было, нужно диалектически себя испытать, проверить свои силы и познавательные способности. Предшествовавшая философия доказала недостоверность наших чувств, и Сократ усваивает себе этот результат предшествовавшей ему философской мысли; в этом он сходится с софистами, а также и в признании недостоверности всех ходячих унаследованных воззрений и преданий. Но он отличается от софистов тем, что он сомневается не в возможности истины и знания вообще, а только в истинности знания унаследованного, ходячего, которое представляется ему не соответствующим идеалу истинного знания; все, что до сих пор считалось знанием, есть на самом деле только мнение, не проверенное диалектически, не испытанное мыслящим сознанием, а потому шаткое, недостоверное, не заслуживающее названия знания.

Что же такое истинное знание в противоположность мнению? Мнение есть только то, что кажется мне или кому-либо другому, — случайное отношение индивидуального сознания к вещам: содержанием знания служит, напротив, то, что истинно само по себе, не для меня только, но и для всех и каждого; истинное есть то же, что всеобщее το καθόλον, для всех существующее и обязательное; истинное знание поэтому есть прежде Всего знание всеобщее, которым, следовательно, можно всех логически убедить, всех научить и привести к молчанию всякое ложное мнение; чувственное восприятие недостоверно и ложно; недостоверны единичные мимолетные впечатления нашего опыта.

Что же есть истинного в тех единичных вещах, которые мы наблюдаем в нашем опыте? Истинное в вещах — то же, что всеобщее в них. Чувственные впечатления суть индивидуальные состояния того или другого субъекта, а потому не суть истинное знание о вещах. Положим, например, что я вижу что-нибудь красное, ощущаю что-нибудь тяжелое; эти мои впечатления могут и не быть свойствами самих вещей, они суть только показания моего чувственного опыта, нуждающиеся в проверке и могущие быть субъективными галлюцинациями. Напротив, краснота вообще, тяжесть вообще суть несомненно общие свойства самих вещей, следовательно, выражают собой объективную истину вещей. Чувственное впечатление индивидуально и непередаваемо; только общие понятия вещей существуют вообще, для всякого сознания, а не для моего только, не кажущимся, а действительным образом. Только общие представления, понятия суть истинное, существенное в вещах. Задача познания, таким образом, сводится к отысканию общих понятий вещей. Мерилом у Сократа является уже не произвол отдельной личности, а диалектически проверенное понятие. Вместе с тем не следует забывать, что идеалом знания у Сократа является знание божественное и только такое знание он считает безусловно истинным; что, следовательно, истинные понятия вещей не суть только наши умопредставления, а объективный божественный разум, присущий самим вещам.

К понятию Сократ восходит путем наведения, индукции, от частных случаев к представлению общему. Положим, например, что вопрос идет о том, что такое благо? Сократу указывают на богатство, честь, удовольствие, господство. Он отвечает, что все это — частные блага, что он хочет знать не то, какие бывают частные случаи блага, а что есть благо вообще, что общего между разнородными случаями, которые мы называем благом; или, положим, речь идет о том, что значит господствовать, кто господствующий, согласно обыденному представлению; господствующий есть всякий, кто обладает властью повелевать. Но этой властью, говорит Сократ, пользуется кормчий на корабле, врач во время болезни и вообще во всякой области господствует и повелевает знающий; господство дает только знание и господствующий, таким образом, есть знающий.

Из этих примеров вы видите, что метод Сократа состоит в индуктивном восхождении от частных, единичных случаев к общему определению, от общепризнанных, ходячих положений, которые представляют собой обманчивое мнение, к истинному знанию, понятию. Сократ спрашивает себя, что есть общего в целом разряде частных случаев; это общее всем им понятие и будет искомым знанием. В каждом отдельном случае Сократ хочет знать, что есть каждая из существующих вещей, сущность существующего. Τί έστιν έστου τών όντων; и ответом на это τί έστιν[83]может быть не единичное представление, а только общее понятие, обнимающее целый разряд случаев, целый класс представлений, очищенное путем диалектики от обманчивых, лживых представлений.

Подвергая диалектической проверке все, что доселе считалось знанием, вековую, унаследованную мудрость, Сократ приходит к тому заключению, что никто из людей не обладает истинным знанием и что в основе всей жизни и деятельности лежат не ясные понятия блага, добра, справедливости, а смутные и обманчивые представления. Не находя истинного знания в самом себе, Сократ обращается к другим, говоря, что он не прочь заимствовать его от других, ищет у других той мудрости, которой ему недостает. Философское мышление, таким образом, обращается для него в живое собеседование с людьми; он философствует на улицах, площадях, заходит и в мастерские, вступая в разговор с каждым желающим, подвергая диалектическому испытанию мнения собеседников.

Так как оказывается, что никто не обладает тем знанием, которого он ищет, и мнение собеседника не выдерживает диалектической критики, то разговор принимает форму иронии; начав с притворного уважения к чужой мудрости, изъявив желание научиться ей, заимствовать ее у собеседника, Сократ заставляет его высказываться и в конце концов доказывает ему, что он сам не понимает того, что говорит, что он принимает обманчивое мнение за знание, за истину. Эта ирония, большею частью добродушная и безобидная, не есть простое глумление, она ведет к воспитанию мышления, заставляет собеседника углубиться в свое сознание, искать истинной мудрости. Но она обращается в ядовитую и хлесткую насмешку, как только участником разговора является самоуверенный оратор-софист; Сократ заставляет болтуна договариваться до смешного, до абсурда, и разговор нередко кончается гомерическим хохотом присутствующих над разоблаченным учителем мнимой мудрости.

Таким образом, философское мышление принимает форму беседы, диалога; знание мудрости добывается не одиноким мышлением отдельной личности, а совокупными усилиями собеседников; таким путем мышление обращается непосредственно в общение людей, в живой обмен представлений; общий интерес знания связует собеседников узами дружбы; вокруг Сократа образуется кружок друзей, поклонников; около него собираются лучшие умственные силы афинского общества, и не только мыслители, как Платон; у него учатся и такие государственные деятели, как Алкивиад. Сын простого и бедного скульптора, Сократ привлекает к себе наряду с безродными ремесленниками представителей высшей аристократии, которые, преодолев сословные предрассудки, подчиняются руководству и авторитету этого простого выходца из черни. Друзей сближает интерес всестороннего знания. Они вместе подвергают всестороннему исследованию все унаследованные воззрения, не принимая ничего на веру непосредственно, без доказательства.

Для философии Сократа не случайность то, что она принимает форму собеседования с людьми, диалога. Если истинное для него то же, что всеобщее, то истина должна быть добыта не одинокими, а общими, коллективными усилиями людей. Истинное знание в состоянии возможности скрывается в глубине сознания у каждого; его нужно извлечь из этой глубины, из этого смутного, полусознательного состояния посредством диалектики, а это возможно только путем совокупных усилий собеседников. Для того чтобы узнать, что есть истинного в людских мнениях, и выделить из этих смутных и неясных мнений крупицу истинного знания, нужно предварительно их выслушать и проверить. И вот почему Сократ в своем искании истины обращается ко всем и каждому, заговаривает с знакомыми и незнакомыми, испытывает и исследует всевозможные людские мнения, извлекая из них диалектически истинное знание.

Задача познания, или, лучше сказать, самосознания, есть прежде всего нравственная задача в глазах Сократа. В противоположность древнейшей философии, сосредоточивавшей все свое внимание на изучении природных явлений, физике, Сократ полагает центр тяжести своего исследования в учении о человеке: этика становится на первый план в этом учении. Самосознание есть вместе с тем нравственное усовершенствование, возрождение личности. Это-то нравственное усовершенствование Сократ считает главною своею целью, и философский диалог является для него способом воспитания людей; Сократ считает своим призванием быть воспитателем народа и видит в этой своей деятельности нравственную обязанность перед отечеством, некоторого рода службу родному народу. Воздерживаясь сам от активного участия в политике, Сократ думает оказать гораздо лучшую услугу родине, подготовляя и воспитывая ей новое поколение государственных деятелей и добродетельных граждан.

Добродетель, по Сократу, определяется знанием. Кто знает, что хорошо, тот и поступает хорошо. Порок, напротив, объясняется незнанием истины, незнанием блага, сводится к теоретическому заблуждению; одного теоретического познания мудрости достаточно для того, чтобы быть не только мудрым, но и нравственно совершенным. Цельность характера Сократа не позволяла ему отделять теоретический акт познания от нравственной практической деятельности; для него то и другое было нераздельно; познавать, мыслить добро значило то же, что осуществлять его; мудрость и добродетель были для него понятия равнозначащие; в мудрости, в знании заключается вся полнота личного бытия, блаженство личности; никто добровольно не отказывается от блаженства, от счастья; точно так же и наоборот, никто не может быть счастлив поневоле; так как мудрость, добродетель есть блаженство, а противоположное тому состояние — величайшее зло, несчастье, то никто не может быть добровольно злым или блаженным против воли ούδεις εκων πονηρός ούδ’ άκου μακάρ — таково знаменитое положение Сократа.

Сократ просто-напросто не допускал, чтобы человек, обладающий совершенным, истинным познанием добра, мог поступать вразрез с этим сознанием. Когда ему указывали на пример людей, делающих зло вопреки своему сознанию, он объяснял это тем, что такие люди обладают только мнением, а не истинным знанием; а истинным знанием он признавал только мудрость божественную. Человек всегда хочет блага; поэтому если он поступает дурно, то, значит, он не зияет блага, а принимает благо мнимое, эгоистическое за истинное; истинное же благо едино и всеобще. Оно есть цель всем и каждому, присуще всем людям и неотъемлемо от них; оно потому самому исключает эгоизм. Кто знает это единое благо, кто обладает этой божественной мудростью, тот уже не может быть злым или эгоистом. Порок, следовательно, сводится к теоретическому заблуждению — незнанию. Таким образом, добродетель есть теоретическая мудрость, знание, наука. Быть справедливым значит то же, что познавать справедливость, знать то, что право и хорошо относительно людей. Храбрость, мужество определяется познанием страшного и нестрашного. Быть благочестивым значит то же, что знать то, что требуется почитанием богов.

Такое представление добродетели ставит Сократа вразрез с народным понятием о нравственности. Согласно народному мировоззрению, добродетель заключается в непосредственном подчинении объективной мудрости богов и существующим положительным законам государства. Для Сократа, напротив, самое бытие богов является достоверным лишь постольку, поскольку оно согласуется с критерием разумной мысли, поскольку оно доказуется, например, из целесообразного и разумного устройства мироздания. Добродетель заключается не в слепом, а в сознательном подчинении личности божественному порядку; для Сократа предписания богов имеют значение лишь поскольку они подвергаются контролю мыслящего сознания. Так как божественный порядок в глазах Сократа непосредственно осуществляется в государстве и законодательстве, то отсюда вытекает другое требование Сократовой этики: сознательное подчинение государству и законодательству. Законы, по учению Сократа, бывают двоякого рода: писаные, положительные законы и неписаные, вечные, божественные законы. В сознательном подчинении божественному и положительному законодательству заключается вся добродетель личности; для Сократа нравственное, справедливое и законное, суть понятия равнозначащие, το δίκαιον — то же, что τό υομίςιον. С этой точки зрения учение Сократа противополагается теориям софистов; государство не есть продукт произвольного человеческого соглашения; общежитие не есть создание человеческого произвола и эгоизма, оно есть осуществление вечного нравственного закона.

Проводя в теории и практике высокие принципы самопожертвования, самоотречения личности ради блага общего, Сократ был лучшим гражданином и храбрейшим воином своего отечества и умер, повинуясь его законам, жертвуя собою для него.

То же требование сознательного подчинения законодательству, которым определяется задача личности, Сократ предъявлял и к целому обществу. Законы должны согласоваться с убеждением всего народа, выражать собой сознание всеобщее, а не произвол личности или одной части общества. Законы, навязанные тираном или одной частью населения другой, не суть законы, а продукты насилия. Познанием справедливости определяется и место каждого человека в государстве, отношение отдельной личности к общему благу, сфера деятельности каждого отдельного члена общественного организма. Всякая отрасль человеческой деятельности имеет свою специфическую добродетель, которая состоит в познании: добродетель воина состоит в познании военного дела; и равным образом для каждого человека, кто бы он ни был, художник ли, ремесленник или полководец, его специфическая добродетель состоит в знании своего дела. В общественном теле Сократ видит не собрание бессвязных атомов-личностей, а органическое сочетание разнородных элементов, из коих каждый отправляет свою специфическую задачу. Разделение труда между этими разнородными органами получает в учении Сократа высокое нравственное значение.

Понятно, что требование Сократа, чтобы вся политическая деятельность определялась познанием его учения о том, что управление массами требует прежде всего господства над самим собой, ограничения личного эгоистического интереса, стояло вразрез с общественною жизнью афинской демократии. В то время здесь уже во всей силе господствовал частный эгоизм корыстолюбивых ораторов и демагогов, между этими последними было множество лиц необразованных, мало знающих и мало подготовленных для общественной деятельности. Народные собрания и суды присяжных в то время уже стали игралищем разнузданных страстей, орудием тиранического господства демоса; в правящем классе всего менее замечалось того самообладания, господства над собой, того спокойствия, уверенного в себе знания, которого требует философия Сократа. Вот почему философ держится вдали от политической деятельности, вот почему его демон, этот таинственный внутренний голос, воздерживает его от текущих дел политики.

Проникнутый верой в единое Провидение, Сократ, однако, не отрицает бытия отдельных богов; но само собой разумеется, что для него, отождествлявшего истинное с универсальным, божественный разум должен был представляться как сознание универсальное, мирообъемлющее, и, действительно, у Сократа уже ясно, отчетливо выступает сознание единого Божества, царящего над вселенной, по отношению к которому отдельные божества суть подчиненные, низшие силы; над человекообразными богами, коих греки называют разнообразными именами, у Сократа выступает неведомый единый Бог без имени, которого он просто называет ό Θεός, или даже безразлично, το Θειον — Божественное, причем этому Богу приписывается всеведение, вездеприсутствие и забота обо всем существующем; следовательно, он прямо понимается, как универсальное Провидение, все собою наполняющее. В связи с этими более возвышенными сравнительно с мифологией понятиями о Божестве, о Божественном находятся особенности богопочитания, культа, неизмеримо возвышающие Сократа над эллинским язычеством и делающие его пророком христианства. Молитва, основное и первое проявление культа, должна быть проста и немногословна; человек не должен просить у богов или у Бога ниспослания многих благ, как например, богатства, удовольствий, чести, а только единого блага. Универсальное Провидение лучше нас самих знает, в чем мы нуждаемся, и заботится обо всем, даже о самом малом и ничтожном.

Религиозные воззрения Сократа не суть для него что-либо случайное и побочное. Они теснейшим образом связаны с его философскими воззрениями и, мало того, имеют определяющее значение для последних. Разумное для Сократа то же, что божественное, и в самом человеке разум есть божественная способность. Поэтому и весь процесс познания, философствования был для Сократа в сущности не что иное, как приобщение человека к универсальной божественной мудрости.

Философский принцип, провозглашенный Сократом, пришел в столкновение, в коллизию с современной ему общественной жизнью; эта коллизия должна была разрешиться кровавой драмой: если философское учение Сократа заключает в себе смертный приговор господствующим в его обществе течениям, то реакция этих последних должна была кончиться смертью философа. В своей смертельной борьбе с провозглашенными Сократом началами враги философа думали вместе с ним умертвить его идею; вместо того случилось наоборот: смерть учителя была торжеством его учения, являясь еще более яркой его апологией, чем его жизнь; учение Сократа увековечило его имя и в истории мышления, а смерть его увековечила его характер, сделала его величайшим типом философа для всех времен и всех народов. Покусившись на жизнь этого лучшего из граждан и мудрейшего из людей, как называют его ученики и последователи его, общество само наложило на себя руки, совершило самоубийство; тем самым оно отреклось от лучшего, что в нем было, изгнало философскую мудрость из своей среды и тем самым осудило себя на безумие: смерть Сократа была преступлением целого народа, а потому знаменует собою разложение, смерть целого общества.

Учение Сократа состоит в двояком противоречии с господствующими в общественной жизни течениями: во-первых, оно требует сознательного подчинения существующим законам, провозглашает новый критерий сознания и деятельности; с этой стороны оно противоречит древнейшему мифологическому и политическому миросозерцанию, которое основано на непосредственном подчинении чувственным богам и существующим узаконениям, тогда как Сократ подвергает то и другое критерию мыслящего сознания. Во-вторых, философия Сократа требует искоренения эгоизма; анархическому произволу личности она противополагает объективный божественный порядок, своеволию и беззаконию разнузданной демократии она противополагает божественный неписаный закон, требует господства этого закона, этой справедливости надо всей общественной жизнью. С точки зрения древнего права критика религиозного предания является государственным преступлением; с этой точки зрения стремление Сократа подвергнуть диалектическому испытанию все унаследованные воззрения стоит вразрез со всеми преданиями старины; его субъективный демон, этот внутренний голос сознания, является новым и чуждым божеством; этот демон, воздерживающий его от участия в политике, представляется опасным для государственных богов, которые стремятся поглотить все существо человека, видя в политике высшее совершенство человеческой жизни и деятельности. Главные обвинения, повлекшие за собою осуждение Сократа, стоят, по-видимому, на почве предания, составлены с точки зрения древнего права. Они сводятся к следующему: во-первых, Сократ отрицает государственных богов и вводит новые божества, во-вторых, Сократ развращает юношество.

Если Сократ и не отрицает прямо государственных богов, то действительно его стремление подвергнуть критике мыслящего разума все унаследованные воззрения при последовательном развитии должно было привести к такому отрицанию, что мы и видим в учениях его последователей и преемников; второе обвинение — в развращении юношества — есть последовательный результат первого, потому что действительно провозглашенное Сократом начало разумного знания, критерия мысли, простирающегося на все сферы жизни, заключало в себе требование совершенного преобразования всего умственного и нравственного склада и с точки зрения древнего права должно было представляться совращением умов с пути истинного благочестия, некоторого рода религиозной и политической ересью. Обвинители Сократа могут быть не правы перед судом современной совести, но они опираются на воззрения древнего права, и с этой стороны их обвинения, по-видимому, стоят на законной почве. Это и подало повод некоторым современным исследователям, как например, Форхгамерр, Ницше, оправдывать афинян, осудивших Сократа, видя в них ревнителей закона, тогда как Сократ, напротив, представляется единственным его нарушителем.

Эти современные апологеты афинян утверждают, что афинские судьи, действуя в согласии с господствующими узаконениями, неизбежно должны были осудить Сократа, что, следовательно, приговор их стоит на законной почве, а потому не может быть поставлен им в вину, как бы он не противоречил современному сознанию.

Начало более правильному взгляду на дело, который и теперь можно назвать господствующим в литературе, положил Гегель; он справедливо указал, что в эпоху Сократа разложение древнего миросозерцания было всеобщим, что сами противники Сократа всего менее были благочестивыми ревнителями старины, что старинное благочестие было только маской лицемерия, за которой скрывались анархические течения, разнузданные страсти толпы, ослепленной лестью, зараженной софистическими учениями. Сократ на самом деле был осужден не за ниспровержение древних верований, а за то, что анархическим стремлениям массы, своеволию и эгоизму современного ему общества он противополагал божественную справедливость, требовал подчинения законному порядку, что, следовательно, реальная причина его осуждения была как раз противоположна выставленным против него обвинениям. Таким образом, оказывается, что Сократ стоит на почве закона, а мнимые консерваторы, его осудившие, являются на самом деле нарушителями, преступниками закона, что среди всеобщего пожара он один спасает обломки старины, отстаивает законный порядок, пытаясь дать ему верховную санкцию разума.

Осудив Сократа на смерть, отвергнув единственное учение, которое пыталось спасти порядок и закон, афиняне сами над собой произнесли смертный приговор. Демократия навсегда порвала с принципом разумной законности и обратилась в тиранический произвол разнузданной черни.

В заключение нужно подвести итог учению и деятельности Сократа, нужно ответить на вопрос, что же положительного дала философия Сократа человечеству. На вопрос этот я отчасти уже ответил.

Именно Сократ оказал бесценную услугу науке и философии своим анализом познавательной человеческой способности. Он впервые сознал и доказал неопровержимо, что все содержание нашего знания выражается в общих представлениях — понятиях; он первый ясно формулировал требование универсальности, всеобщности истинного знания; он же впервые указал на индуктивно-диалектический метод как путь к истинному знанию; показал, что для правильной индукции необходим всесторонний анализ единичных, частных представлений, что только те обобщения, которые выдерживают такую поверку, заслуживают названия знания в противоположность мнению. Сократ впервые внес в греческую философию научный метод и научный критерий, после него произвольное бездоказательное и случайное философствование, какое мы видим в досократовских системах, стало невозможным.

Все философские системы после него сознательно пользуются диалектическим методом, и если и в них мы встречаем положения произвольные и недоказанные, то они, по крайней мере, стараются придать себе вид диалектически добытых истин; стало быть, метод этот признается в принципе, и ошибка коренится только в неумелом применении принципа.

Идеал истинно универсального знания представляется Сократу осуществленным только в сознании божественном, в противоположность человеческому, а потому и самый процесс познания представляется ему процессом приобщения человека не только к божественной мудрости, но и божественной жизни; вот почему Сократ называет разум божественною способностью, и вот почему он отождествляет знание с добродетелью.

Указывая на положительные элементы сократической философии, укажу вместе с тем и на ее грехи и недостатки, грехи, коих, впрочем, нельзя вменять Сократу в исключительную вину, так как они суть большей частью грехи не его личные, а родовые, общегреческие. Усматривая в глубине человеческого сознания внутреннее откровение высшего божественного начала, Сократ, однако, плохо различает человеческое от божественного, сливая, смешивая то и другое; у него не видно, где кончается человеческое и где начинается божественное, так как одно переходит в другое незаметным, нечувствительным образом; он смешивает понятие разума с внутренним откровением Божества. В философии ученика и последователя Сократа — Платона это заблуждение Сократа, как мы увидим впоследствии, раскрывается во всей его полноте. Дело в том, что Сократ еще не вполне освободился от языческого антропоморфизма греческого народного миросозерцания. Если мифология обожествляла человека со всеми его чувственными свойствами, то философия в лице Сократа, откинув чувственный элемент, обожествляет разумную мыслительную способность человека.