Смерть Сократа знаменует собою разрыв философии и общественной жизни. Если общество исключает философию из своей среды, то философии не остается ничего другого, кроме отрицательного отношения к общественному строю; отсюда отрешение философа от общественной жизни, философское уединение. Сократ еще философствует на площадях, беседует в публичных местах.

Преемники Сократа, напротив, ищут спокойствия в тишине и уединении; они удаляются от общественной жизни, кто в свою бочку, как Диоген, кто в стены академии, как Платон. Отсюда вытекают два возможных направления: 1) конечною целью мысли и деятельности полагается личное благо отдельного субъекта, отрешенного от общежития; эгоистическое удовлетворение замкнутой в себе личности, ее личная добродетель или довольство; 2) или, напротив, философ не довольствуется этими мелочными эгоистическими интересами и ищет спасения от гнетущей его внешней действительности в чистом созерцании, в мире идеальном; отвращаясь от прозрачных интересов земной действительности, философ живет в созерцании идеи. В земном мире — все призрак и ложь, истинна только идея, завещанная Сократом.

И вот, осуждая действительность во имя идеи, философ убеждается, что только одна идея обладает истинной действительностью: она одна наполняет жизнь нашу истинным и вечным содержанием, дает нам блаженство.

Как первое, так и второе направление находят себе представителей в истории философии. Киники провозглашают идеал философской добродетели, которая не нуждается во внешних благах, идеал одинокой личности, отрешенной от общежития; другой ученик Сократа, основатель Киренской школы, проповедует эгоистическое наслаждение, противополагает общежитию эгоистическое довольство личности.

Эгоистическому идеалу этих философов противополагается учение Платона, который обожествляет идею и строит идеальное общежитие, государство, которое отражает и осуществляет в себе божественную мудрость этого высшего, идеального мира.

Киническая школа

Отчаявшись в современном им обществе, философы-киники удаляются от общественной деятельности и ищут спасения в философском уединении; с их точки зрения для счастья философа достаточно одной добродетели: она не нуждается во внешних благах, не нуждается в обществе и в сокровищах испорченной культуры: в своем отрешении от всех внешних благ и нужды философ уподобляется блаженным богам, которые ни в чем не нуждаются. Только добродетель есть благо и только порок есть зло; все остальное безразлично. Истинным может быть для человека только такое благо, которое нераздельно связано с его существом и не может быть от него отнято; его собственное (οϊκετον) благо внутреннее, умственное, а не внешнее; все остальное безразлично: богатство, бедность, свобода или рабство, здоровье или болезнь не суть ни добро ни зло; чувственное наслаждение ничего не прибавляет к внутреннему благу философа, и чувственное страдание не в состоянии лишить его мудрости. Свобода или рабство для него безразличны, потому что он во всяком общественном положении чувствует себя одинаково независимым и свободным. Добродетель, как и в учении Сократа, сводится к знанию, к мудрости; это знание, эта мудрость также нераздельна с жизнью, с практической деятельностью. Для киника, как и для Сократа, — быть мудрым и добродетельным одно и то же; эта мудрость, эта добродетель — чисто отрицательного характера; она всецело заключается в признании ничтожества внешних благ, в удалении философа от соблазнов общежития.

Отрешение от общежития доходит в учении киников до полного отрицания всего исторически сложившегося, всех существующих обычаев; совершенное отрицание всяких приличий доставляет им величайшее наслаждение; в этом собственно и состоит цинизм школы, то есть в этом заключается причина того, почему слово «цинизм» стало нарицательным названием[84].

Это презрение к внешности доходит до отправления всех нужд на улице: киники не останавливаются даже перед публичным совокуплением с женщиной.

Антисфен хвастался, что он не имеет соперников, потому что он избирает тех женщин, которые ни в ком другом не в состоянии возбудить желания; а Диоген всенародно оскопил себя, жалея, что он не может так же легко отделаться от голода; не имея ни жилища, ни имущества, философ-киник ведет бродячую жизнь; ест что попало, ночует на улице или где придется и только некоторая непоследовательность мешает ему обходиться совсем без платья.

Отрицательное отношение к государству и обществу связано с отрицанием всего культурного развития; культура только увеличивает потребности, а вместе с возрастанием потребностей растет, конечно, и зависимость от внешнего мира. Отсюда вытекает проповедь некультурного естественного состояния, состояния всеобщей свободы и равенства. В этом примитивном состоянии нет ни богатых, ни бедных; все равны, ибо все одинаково нищи; в этом состоянии нет различия сословий, нет законов, нет, наконец, и самого общежития, потому что никто не нуждается в других, никто не связан с другими; общежитие представляет внешнюю, искусственную связь людей между собою, которая не существует в естественном состоянии. Отсюда вытекает и полемика против социального рабства; отрицание всех сословных различий, признание всеобщей свободы и равенства неизбежно должно было привести их к отрицанию правомерности рабства, к признанию его противоестественности. Не только отрицание сословных различий, но упразднение семьи, брака, собственности, полнейшее разрушение общежития — таковы последовательные результаты кинического учения.

Киренская школа

Учение киников представляет собою проповедь эгоистического личного блага; но оно односторонне понимает личное благо, полагая его исключительно в самодовольной нищенской добродетели, в отрицании всех внешних чувственных благ. Этой односторонней философии противополагается другое учение, столь же одностороннее, которое также полагает конечную цель жизни и деятельности в удовлетворении личного эгоизма, но видит это удовлетворение в чувственном наслаждении. Аристипп, основатель Киренской школы, признает, как и киники, исходной точкой своего учения положение Сократа о том, что высшее счастье дается знанием, но все знание в его глазах не имеет никакого другого содержания, кроме приятных или неприятных ощущений; вся цель его в увеличении количества наслаждений; все знание сводится к чувственным впечатлениям; последние суть единственное благо, а потому являются единственным руководящим началом деятельности, единственным мерилом прекрасного и доброго. Таким путем сократическое начало знания как мерило истины вырождается под руками Аристиппа в софистическое положение о том, что чувственное наслаждение, минутное ощущение есть мера всего. С этой точки зрения, собственно говоря, нельзя и говорить о нравственном и безнравственном, а может быть речь только о приятном или неприятном. Вот почему Аристипп заодно с софистами учил, что «нет ничего справедливого, прекрасного или постыдного по природе», что то, другое и третье основано на положительном законе и обычае. Крайние последователи Киренской школы, развивая это положение, откровенно высказывали, что мудрый не сочтет для себя постыдным воровать и убивать, если только представится к тому выгода и удобный случай. Если исходной точкой этой философии является сократическое начало знания, то в конечном своем результате оно мало чем отличается от софистики, являясь совершенным вырождением Сократова учения.

Оба изложения учения при всем различии между собой сходятся в том, что целью жизни и деятельности они полагают эгоистическое благо личности, в себе замкнутой. То и другое учение видит в общежитии искусственную связь людей, основанную не на самой природе вещей, а на положительном законе и обычае; то и другое учение одинаково отрицает общее благо, а потому одинаково разрушительно для общежития. Отсюда вытекает общий обоим учениям космополитизм.

Для Диогена и его единомышленников все существующие государства безразличны, для этих безродных и нищих бродяг не существует никаких семейных и общественных связей, для них весь мир есть родина; Диоген на вопрос, откуда он родом, лаконически отвечает: κοσμολίτηs[85], а Феодор, последователь киренского учения, также называл себя мировым гражданином. С точки зрения эгоистического наслаждения, ubi bene, ibi patria[86], и пожертвование собой для блага родины представляется верхом безумия. Оба названные учения исходят из одностороннего толкования Сократова учения. Для Сократа мерилом истины и добра является знание; но между тем как у Сократа содержанием знания является божественный порядок и основным нравственным требованием является подчинение всего общества вечному неписаному закону, односторонние его последователи совершенно утрачивают представление божественного порядка, ограничивают познание практическими, эгоистическими целями и отрицают общежитие, видя в нем случайное и произвольное соединение. Обе названные школы не вмещают в себе всей глубины, всего богатства содержания Сократова учения, почему и киренцы, и киники получили в немецкой литературе название «несовершенных последователей Сократа». Этим несовершенным учениям киренцев и киников противополагается другое учение, которое во всей полноте сохраняет и развивает завещанные Сократом начала, — я говорю об учении Платона.