Обожествление всемогущей человеческой личности в лице римского императора было последнею ступенью и, так сказать, венцом развития древнего язычества. В императорском культе, в поклонении земному как земному, — человеку — как человеку наглядно обнаружились все отрицательные стороны древнего языческого миросозерцания как религиозного, так и политического.

Культ этот в древней истории представляет собою последнюю и самую грубую форму ложного религиозного антропоморфизма. Религия римская, а также и греческая, как известно, религии антропоморфические; их боги — человекообразны. Но боги греческой религии суть личности идеализированные, прекрасные, хотя и человекообразные; а боги римские — эти суровые блюстители правды, закона и порядка, суть личности просветленные. Человеческий образ в этих религиях облагорожен нравственным началом; но в этом-то и заключается противоречие этих религий; нравственное начало в них является элементом разлагающим, так как им изобличаются человекообразные недостатки и слабости отдельных богов; боги эти оказываются недостойными представителями той идеи божественного, которая обитает в человеческом сознании: и вот почему они должны подпасть этой идее, став жертвой философской критики.

В эллинской философии, можно сказать, осуществилось пророчество Прометея; здесь действительно настает конец царству Зевеса, который побеждается новым, высшим Божеством — универсальным провидением Сократа и вечной идеей Платона. Неудовлетворенное богами политеизма философское сознание ищет иной высшей формы божественного.

Но философия не покончила с антропоморфизмом религии, а сохранила его, хотя и в высшей и, можно сказать, более утонченной форме. Чувственные боги оказались несовершенными, и чувственный элемент в представлении богов отпал. Но за отвлечением чувственных свойств остается разумная мыслящая природа человеческой личности, и философия, отбросив чувственные свойства человека, обожествляет его разум; в противоположность религии, обожествлявшей всего человека, она боготворит одну лишь высшую его способность — ум, мышление. Удержав этот элемент религиозного антропоморфизма, философия сохранила и его неизбежное практическое последствие — культ государства; народная религия поклоняется государству как прекраснейшему созданию богов на земле, а философия боготворит его как высшее проявление творческой деятельности мысли.

Сократ и Платон, по-видимому, составляют исключение. Сократ, действительно, верил в универсальное Провидение и своею мученическою смертью засвидетельствовал об иной, сверхприродной и сверхчеловеческой действительности; а идеи Платона, вечные первообразы всего существующего, лежащие в основе всего сотворенного, — также не могут быть рассматриваемы только как продукты обожествления человеческого мышления; идея блага Платона, его учение о бессмертии и загробном блаженстве делают его предвестником нового миросозерцания, христианином до Христа; его полития является как бы предварением христианского теократического идеала на почве древнего мира.

Сократ и Платон — предвестники христианства и в этом качестве стоят одиноко среди современного им язычества. Но мы уже видели, что и этим мыслителям не удалось вполне вырваться из заколдованного круга языческих преданий, что и они смешивают божественное с человеческим, мыслительную деятельность человека с объективной божественной идеей. В идеальном мире Платона мы находим обожествленные понятия человеческого рассудка, взятые из повседневного опыта; в идеях Платона мы узнаем многие свойства богов-олимпийцев; наконец, полития Платона представляет собою оригинальное сочетание возвышенного общественного идеала с грубыми языческими представлениями — теократическую идею в форме дорийско-спартанского общественного и политического устройства. Нечего и говорить о том, что гениальный ученик Платона Аристотель, который боготворит чистую мысль, себя мыслящую, и государство как высшее проявление этой божественной мысли, стоит всецело на языческой почве. В философии после Аристотеля знание, мышление теряет значение высшего, божественного и подчиняется практическим потребностям; но и здесь идея человечества есть высшее понятие: человек, его практические потребности, так или иначе — мерило добра и истины; над ним не признается никакой другой высшей действительности.

Так или иначе, греческая философия остается существенно антропоморфной; она остается таковою и на римской почве.

Если эллины, как мы видели, боготворят теоретическую, мыслительную деятельность человека, то римляне, напротив, боготворят человеческую волю в высшем ее проявлении — во всемирном человеческом царстве. Мы уже видели, как эта коренная черта римского национального характера способствовала усвоению римлянами отрешившейся от национального предания эллинской философии последнего периода, где на первом плане стоит практический интерес. Если в национально-эллинском миросозерцании высшее понятие есть созерцание, θεωρία, то в миросозерцании римском, как религиозном, так и политическом, основное понятие есть всемогущая человеческая воля, которая сама в себе черпает сознание правды и неправды, — безграничное человеческое могущество, не признающее ничего высшего над собою.

Если греческая религия была культом идеальных человекообразных личностей, и религия римская заключала в себе нравственное начало, то этот идеальный элемент из нее выделился, во-первых, в философии, а, во-вторых, в римском праве. Римские юристы, идя рука об руку с греческими философами, пришли к признанию объективного божественного закона, универсальной правды как идеальной нормы всех человеческих отношений. Если, с одной стороны, — философия и юристы, овладев нравственным содержанием религии, освобождают его от грубого чувственного элемента, то, с другой стороны, — религия, постепенно вырождаясь, утрачивает идеальный элемент, обращаясь в грубое идолопоклонство. Это огрубение религии как нельзя более резко выражается в императорском культе, где πρώτον ψευδόs[100]греко-римского миросозерцания выступает во всей своей наготе, ничем неприкрытой. Это уже не культ идеализированной человеческой личности, а культ человека как представителя земного могущества, культ силы как силы.

В императорский период, когда под римским владычеством объединилось все культурное человечество древнего мира, за исключением дальнего Востока, римляне, по-видимому, достигли осуществления своего идеала — всемирного царства. Но тут-то именно и обнаруживается внутренняя пустота, бессодержательность этого идеала. Всемирное владычество достигнуто, но что же дальше, что делать с этим всемирным могуществом? Может ли оно само по себе служить высшей и безусловною целью? На этот вопрос история отвечает отрицательно. Всемирное владычество, как это наглядно обнаружилось в Римской империи, было куплено ценою всеобщего рабства; единая власть, объединившая человечество, обратилась в жестокий деспотизм, в господство одной всесильной личности над бесправным обществом: здесь отношение подданного к верховной власти мало чем отличается от отношения раба к господину. Всемирное владычество не сделало общества счастливым, а, напротив, было соединено со всеобщим упадком и принижением; не сделало людей довольными, а, напротив, привело их к разочарованию и отчаянию в земной жизни. Таким образом, развитие всемирной Римской империи привело к отрицательному результату: всемирное царство, всемирное владычество не есть безусловная, высшая цель человеческой жизни.

Во-первых, единство Римской империи не есть единство живое, внутреннее, а единство внешнее, абстрактное. Оно не связывает разнородные общественные и национальные элементы в одно живое целое, а, напротив, обусловлено повсеместным разложением общественности. Под римским владычеством соединились самые разнородные элементы — продукты разложения всех возможных обществ и национальностей. Но единство это не было внутренним, органическим единством живого тела, а единством механическим, внешним. Все подданные империи объединяются между собою только единой властью, царящей надо всеми, и общими началами права. Но за этим внешним единством скрывается величайшая рознь и вражда противоположных эгоистических интересов.

Нет никакого общего дела, никаких общих интересов, которые бы связывали людей между собою; за отсутствием интересов коллективных, общественных остаются только цели личные, эгоистические, мелкие, будничные заботы о еде, питье, личном обогащении. Разложившееся общество не живет, а прозябает, или, еще лучше сказать, здесь уже нет самого общества, а есть лишь отдельные личности, в себе замкнутые, живущие жизнью инфузорий. Любовь к родине отсутствует в космополитической империи. Всемирное царство, которое всякий грек или египтянин может с таким же правом назвать своим отечеством, как и римлянин, не в состоянии ни в ком возбудить сильной привязанности или симпатии. Отдельная личность здесь чувствует себя одинокою, беспомощною; лучшие силы общества ищут спасения в философии; но и философия бессильная, выродившаяся, как философия того времени, уже не может поднять человека над низменною действительностью. Не будучи в состоянии заменить утраченные идеалы, бессильная создать высшие интересы, она проповедует отчаяние, равнодушие к внешнему миру или же мелкую, эгоистическую жизнь микроскопических интересов и чувственных наслаждений. Обособленная и одинокая человеческая инфузория чувствует себя неудовлетворенною и несчастною, подавленною в своем ничтожестве; ограниченная, замкнутая в себе жизнь личности представляется бесцельной и бессмысленной. Таким образом, римское язычество пришло к тому же результату, что и греческая философия, — к разочарованно, к отчаянию в самом себе.

Отрицательный результат эллинского философского мышления заключается в том, что человеческое сознание не заключает в себе безусловной истины. Отрицательный результат римского язычества сводится к тому, что эгоизм человеческой воли не в состоянии в самом себе обосновать свое счастье, что высшее благо человека заключается не в безграничном земном могуществе, не в всемирном владычестве.

Итак, цель всемирного человеческого царства не в нем самом, а в чем-то другом, высшем.

Философия, как и развитие общественной жизни, приводят к такому выводу: безусловная истина не содержится в субъективном мышлении и не может быть познана одними усилиями человеческого разума; точно так же безусловное благо не заключается в эгоизме человеческой воли; истина не может быть познана нами, если она сама не идет навстречу, нашим усилиям; точно так же абсолютное добро или благо, которого требует наша воля, не в нас самих — иначе бы мы в нем не нуждались: оно вне пределов нашей свободной воли и не может быть нами создано. Остается одно из двух: или признать, что нет объективного добра и объективной истины и отказаться от их искания, что, как мы уже видели, и было сделано скептиками; или же нужно допустить, что истина сама может и хочет открыться нашему сознанию, что объективное благо само хочет и может сделать нас своими участниками. Философское отчаяние, которое мы видим в системах последнего периода, равнозначительно самоубийству человеческого сознания и человеческой воли; человеку нечего искать, не на что надеяться. Только признание высшего сверхчеловеческого начала может спасти нас от самоубийственного отчаяния и ничтожества. Но для того, чтобы спастись, еще недостаточно желать спасения — человек сам собою спастись не может; нужно еще, чтобы эта высшая неведомая сила над человеком могла и желала бы его спасти, нужна помощь свыше. Таким образом, требование помощи свыше есть общий результат, подготовленный всем предшествовавшим развитием философии и жизни общественной. Это как бы невольная молитва, вызванная у человечества сознанием собственного бессилия и ничтожества.

Пресытившись могуществом, блеском и радостями земной жизни, отчаявшись в мимолетных земных благах, древнее общество ищет счастья за гробом. Человеку свойственно беспредельное желание жизни и столь же сильный страх смерти; между тем вся наша земная жизнь есть беспрерывное умирание: между этой действительностью, где господствует слепой стихийный рок, и человеческой волей, которая стремится к беспрерывной жизни и не желает прекращения своего существования, есть коренной разлад, коренное противоречие.

Для того чтобы нам спастись, нужно изменение законов вселенной, которые не гармонируют с нашей волей, и, во-первых, должен быть уничтожен этот закон враждебной нам земной природы, закон всеобщего умирания и непостоянства; должна быть упразднена смерть. Чтобы привести вселенную в гармонию с нашей волей, нужно, во-первых, чтобы над вселенной господствовала всесильная Воля, а во-вторых, нужно, чтобы наша человеческая воля гармонировала и согласовалась с этой всесильной Волей, подчиняясь ей; одним словом, для спасения необходимо взаимодействие воли Божественной и человеческой, нужна живая, органическая связь между ними.

Это примирение человека с Божеством, это тесное, органическое их соединение и взаимодействие находит себе выражение в христианской идее Богочеловечества. Во Христе древний мир находит воплощенное разрешение той жизненной и вместе философской задачи, которую он пытался и не мог разрешить собственными своими силами. Эллинская философия стремилась к познанию безусловной истины силами человеческого разума. И вот христианство возвещает явление абсолютной истины в человеческом образе; в ответ на искание греческих философов оно возвещает, что человеческое сознание может и должно наполниться божественным содержанием. Римляне стремились ко всемирному владычеству, к господству человеческой воли над вселенной. Но, чтобы человек стал действительно царем вселенной, он должен сочетаться с Волей всемогущей, которая одна способна пересоздавать мир и торжествовать над слепой стихией: и вот во Христе древний мир находит и то и другое — человечность и всемогущество. Во Христе умирающий мир обретает предмет своего искания.

Чтобы обосновать всемирное человеческое царство, чтобы господствовать над вселенной, недостаточно объединить людей под общей земною властью, недовольно одного внешнего механического единства. Нужно объединить их внутренно, органически, нужно сделать их участниками единой общей жизни, объединить в едином общем деле.

Вот этого-то органического, внутреннего единства и недостает универсальной римской империи, где всякий живет эгоистической личной жизнью, и нет жизни общей: каждый равнодушен ко всем и все — к каждому. И вот среди универсальной римской империи зарождается другой универсальный человеческий союз — христианская Церковь. Подобно римской империи, Церковь есть союз всечеловеческий, обнимающий в себе все народы, не связанный исключительно с какой-либо одной страной и племенем. В идее Церковь есть также всемирное царство. В этом состоит формальное, внешнее сходство между Церковью Христовой и языческой империей. В этом заключается причина того, почему мировая религия, христианство, должна была проповедоваться и распространяться среди всемирного римского государства, обнимавшего в себе культурное человечество древнего мира. В самом рождении Спасителя выразилась эта многознаменательная связь между христианством и империей. Христос родился в царствование первого римского императора.

Но за внешним, формальным единством скрывается глубочайшее внутреннее различие. Церковь — царство не от мира сего — представляет собою единство другого порядка, коренным образом отличающееся от единства государственного. Римское языческое государство есть единство внешнее, искусственное, ради выгод земных и целей человеческих, эгоистических. В основе его лежит consensus gentium как согласие в подчинении общей власти для достижения совокупными силами идей временных, для совместного пользования временными, мирскими благами. Государство выражает собою общую волю своих граждан лишь в отношении к этим временным благам, то есть в сущности представляет собою лишь общий их эгоизм.

Напротив, Церковь есть единство общей веры и общей жизни всех людей в Боге; здесь все солидарны в общей любви и в общем деле спасения рода человеческого. Верховным принципом и идеалом в Церкви является божественная любовь, связующая всех верующих как членов тела Христова. Римское миросозерцание обожествляет государство как высшее проявление человеческой воли. Напротив, с точки зрения Церкви, государство есть лишь временный мирской союз, преходящая форма земных отношений.

Церковь — как область верований и нравственных отношений — в христианском миросозерцании различается от государства как порядка светского, мирского. В древнем язычестве то и другое смешивается. Государство здесь представляет собою высший нравственный и религиозный авторитет, оно есть вместе с тем и общество верующих. Вот почему это языческое государство не признает свободной и независимой от него человеческой воли, свободной совести. Гонения против христиан возникли не потому, что христиане вводили новое и чуждое древнему язычеству Божество, а потому, что они отказывались признавать верховный авторитет императора в делах веры и в делах совести, потому что они отказывались принимать участие в императорском культе. «Воздайте кесарево — кесарю, а Божие — Богу» — такова типичная формула христианского отношения к языческому государству. Христианин охотно подчиняется кесарю, платит подати и исполняет свои гражданские обязанности, готов даже молиться за кесаря, признавая за ним власть, данную свыше, от Бога; но он отказывается видеть в нем божество вместо человека, приносить ему жертвы; а по христианскому правилу, Бога должно слушать более, нежели человека. Таким образом, вразрез с господствующим языческим мировоззрением христианство вносит в историю представление свободной человеческой совести, стоящей выше государственного, светского правового порядка, идеал Церкви, как и общественного союза, независимого, свободного от государства.

В христианстве нравственная жизнь получает новое средоточие, новое обоснование. Христианство отвергает самые основы, самый принцип языческого общежития; римлянин-язычник обожествляет земное царство человека. Христианин, напротив, боготворит государственное всемогущество в лице императора, потому что для него истинною основой общежития является не человеческий произвол, а воля Божия, камень, отверженный строителями, — Христос Бог. Церковь, обнимая в себе всю полноту нравственного существа человека, определяет и его отношение к государственной власти. Церковь известными словами апостола предписывает повиновение предержащим властям, но лишь поскольку они от Бога берут свое начало. Таким образом, Церковь предписывает почитать императора не как представителя человеческого произвола и всемогущества, а как помазанника Божия. В христианском обществе союз Бога и человека является центром всей нравственной жизни, организующим началом всех общественных отношений; отношения граждан к государству и к друг другу, отношения подданных к верховной власти черпают свою высшую санкцию в Церкви как союзе Бога и человека.

Римское языческое государство не признает этой высшей санкции над собою, видя в самом себе первоначальный и единственный источник своего спасения и могущества. Вот почему Церковь христианская в первый момент своего исторического существования является в борьбе с языческим государством, выдерживает от него ряд гонений. В этой борьбе государство, как царство земное, человеческое, является безусловным отрицанием Церкви; а потому и Церковь в этом фазисе своего исторического существования является совершенным отрицанием государства, полнейшим отрицанием земной жизни, проявляется как царство не от мира сего, Царство Небесное. Таково положение гонимой Церкви в языческом государстве. Этой борьбой завершается смерть древнего язычества, а вместе с тем заканчивается история языческой древности. Христианство восторжествовало и воцарилось на развалинах древнего мира. Церковный идеал, который для древнего мира был началом осуждения и разрушения, стал зиждущим началом в новой истории европейских народов.