Очень распространено мнение, согласно которому плоды творческого вдохновения, совокупность которых в историческом плане предания мы называем культурой — импровизируются в порыве будто бы страстной одержимости. Великого художника представляют себе в виде 18–летнего Ленского, а "ее", т. е. то, что вдохновляет, — в виде Ольги. Однако любителям, а тем более любительницам малолетнего импровизатора придется нанести жестокий удар: пышущий страстями гениальный молодой человек в природе не встречается: он есть лишь всего–навсего комический продукт мечты о гении захолустных провинциалов. Подлинно великие творения —все без исключения — результат упорных, длительных трудов. А то, что руководит их авторами, что поддерживает их в осуществлении раз поставленной цели, не давая падать духом среди

— совсем не образ какой–нибудь Ольги, которая, как правило, всегда оборачивается "Софией" (из "Горя от ума") и оказывается на стороне палачей гения, даже не по злости, а всего лишь вследствие своей глупости…

Крестный путь творческого труда освещает своим ровным и неугасимым сиянием одно таинственное явление духовного мира, которое В. В. Вейдле назвал "демон совершенства". Кто этим демоном не одержим — тот не ведает подлинного творчества, про него сам гений говорит:

Творческий "упорный труд", руководимый "демоном совершенства", есть прежде всего жертва счастьем жизни и даже самой жизнью, ибо подлинное призвание есть крест. "Кто хочет совершенным быть, да отвергнется себя, возьмет крест свой и идет за Мной", говорит Логос — источник творчества, "Им же вся быша".

Все должно быть сожжено на алтаре совершенства, в том числе и счастье личной жизни, — и лишь в ответ на жертву приходит дух совершенства и красоты. Вот почему, говоря обычным языком, гений "несчастен" и, по выражению Гете, всегда "ест свой хлеб со слезами". Хорошо чувствуют себя лишь плагиаторы, самозванцы и бездарности. И если выбирать подходящий живой символ для гения, то надо вспомнить о слепом, нищем старце — Гомере, о сосланном на каторгу Достоевском, о глухом, больном и старом Бетховене, корпящем над отделкой молитвенного "Adagio" из 29–й сонаты, где обозначение "Appassionato" (страстно) означает совсем не страстность в обычном понимании, а скорее псаломный текст:

"Из глубины воззвах Тебе Господи, Господи, услыши глас мой".

Образ гения — царская порфира, скрывающая от непосвященного взора изможденное трудами тело, вериги и язвы. Гений —одинокий и страдающий царь.

Одиночество и свобода — вот удел гения. Но если перевести это на терминологию святых отшельников, то придется произнести слово "аскеза".

Удивительно по своей простоте и многозначительности это слово! По–гречески оно, как известно, означает "упражнение", "тренировку". Первоначальный смысл его —спортивно–технический: атлеты, выступавшие на состязаниях, после долговременной и трудной тренировки, связанной с воздержанием и целомудрием, назывались "аскетами". Говоря языком современности, спортсмен и есть аскет в древнегреческом смысле. И спортсмены настоящего времени, стремящиеся к рекордам, очень хорошо знают, что на "страстях" к финишу первым не придешь. Скорее наоборот: "страсти" могут лишь гарантировать полный и позорный провал. То обстоятельство, что монашеское подвижничество, выработавшее свои правила и приемы духовной тренировки, восприняло древний спортивный термин, — полно глубокого смысла и открывает перед нами безбрежные перспективы в царстве творческой свободы, созидающей "шедевры" — "произведения искусства". Это надо осознать и понять. В нашем падшем мире все живет борьбой: "Война отец всего", — говорит древний Гераклит Но есть два вида борьбы: 1) внешняя, связанная с отвоеванием себе "места под солнцем", страшная и отвратительная "борьба за существование" (struggle for life), как ее называл Дарвин, полагавший, что она есть творческий принцип в биологии; 2) борьба внутренняя, борьба с самим собой, трудовой подвиг преодоления духовной и телесной инерции, развязывание связанного, трудовое достижение творческой свободы, преодоление греха, который связывает, как "сковывающая руки и ноги" инерция, влекущая "на дно адово", "во тьму кромешную", инерция, производящая то, что на нравственно–богословском языке мы называем "падением". Вопреки гипотезам эволюционистов, единственно подлинный вид творческой борьбы, борьбы за совершенство — есть этот второй ее вид; ее–то и надлежит именовать аскезой. Любопытно, что и в биологии Ламарк, ныне торжествующий в науке над Дарвином, выставил в качестве принципа творческой эволюции идею упражнения.

Второй вид борьбы — борьба с самим собой за творческое совершенство — самый трудный вид борьбы. Этой трудностью объясняется стремление огромной части людей, считающих творчество в области духа своей специальностью — обойти эту борьбу за собственное совершенство и "избежать необходимого труда". И тут мы делаемся свидетелями отвратительного зрелища, как "дарвиновский принцип" применяется там, где ему, казалось бы, не может быть места. Всякого рода плагиаты, интриги, клевета и т. п. часто применяются здесь за невозможностью действовать иначе…

Этим и объясняется то, что истинные творцы духовных ценностей, подлинные аскеты всегда питаются крохами, падающими со стола тех, кто вытесняет их "из–под солнца", присваивая их духовные богатства; последние при этом снижаются и опошляются до полной потери первоначального облика, но лишь в таком виде делаются доступными толпе, или, как говорят, — "выходят на улицу". За примерами ходить недалеко. Кому неизвестно, что современные танцы сплошь и рядом являются опошленными переделками классической музыки? Это же касается и многих популярных романсов. Литература, изобразительные искусства страдают от того же хищнического, опошляющего "использования" (ужасное слово!).

В русской литературе есть потрясающий образ падения художника, утратившего талант и ставшего бездарным — только потому, что он отказался от аскетического, трудового подвига в сфере совершенствования. Мы говорим о трагедии художника Черткова в гениальнейшей повести Гоголя "Портрет" — повести, являющейся грандиозным наброском философии искусства.

Вторая часть "Портрета" как раз и трактует взаимоотношения творчества и аскетизма, взятого в специальном смысле христианского, монашеского подвига. Оказывается, что высокое произведение искусства далось герою этой второй части "Портрета" лишь после долговременного очищения и постнического, отшельнического жития. Все это настолько важно, что требует специального рассмотрения.

В заключение скажем, что обвинение по адресу аскезы и борьбы со страстями, столь часто раздающиеся со стороны "цивилизованных" носителей "просвещенских" идеалов — парировать весьма легко. Во–первых, эти люди не всегда себе отдают отчет в сущности подлинной культуры, которая вся порождена творческой аскезой; во–вторых, если аскеты поражают горящим пророческим словом то вырождение культуры, которое именуется словом "цивилизация", то здесь как раз уместно применить слова Гоголя:

Я тебя породил, я тебя и убью…