Мария же избрала благую часть, которая нe отнимется у нее. Лук. 10,42.

Можно принять или отвергнуть основную тему — "монотему" — Льва Шестова: человек свободен выбирать и избирать руководящие ценности, идеи и образы для прохождения своего духовного пути. Но одно мы должны признать за Л. И. Шестовым: его необычайную оригинальность, в своем роде единственность, как в основном замысле его философско–миросозерцательного творчества, так и в оригинальности проведения этого замысла и в его литературном оформлении и воплощении.

Ведь давно уже было замечено, что религия и философия находятся, сплошь и рядом, в положении соперничающих инстанций, в борьбе за овладение человеческой душой. Что это вопрос для Л. И. Шестова кардинальный, от которого зависит судьба человека, его to be or not to be — быть или не быть — особенно человека, живущего мыслью, видно из вопроса, на который заранее предполагается, согласно Л. Шестову, отрицательный ответ, вопрос, поставленный в одной из самых значительных книг этого мыслителя с выразительным заглавием "Власть ключей" (Potestas clavium): "Признавал ли философ Бога?".

Здесь надо оговориться, что речь идет не о сочетании философии и веры в Бога, что встречается постоянно и чаще, чем это обыкновенно думают, но о чистой форме науки и философии, форме, выделенной из всех возможных соединений, которых множество и притом множество неопределенное…

В другом месте Л. Шестов цитирует в качестве доказательства текст Плотина, где философия признается "самым ценным". Для Л. Шестова, да и для каждого по–настоящему религиозного человека самым ценным является Бог. На любви к Богу и к ближнему (оба эти вида любви неотделимы друг от друга, согласно Слову Божию) основываются "Закон и пророки", то есть та совокупность высших духовных и ведущих ценностей, которые верующие люди исповедуют как Слово Божие. Вот мы в центре идей Л. Шестова, в центре его "монотемы".

Среднее и высшее образование Л. И. Шестов получил в Киеве, и в Киеве же увидели свет его первые труды, в которых сразу же сказалась его высокая оригинальность мысли и блестящий литературный талант. Обе первые книги "Апофеоз беспочвенности" и "Шекспир и его критик Браидес" — отмечены печатью независимости и антипозитивизма. Это были перлы уже тогда начинавшегося русского Ренессанса.

Впоследствии Л. Шестов сделал своим местопребыванием обе русские столицы — Петербург и Москву, а после революции, по вполне понятным причинам, эмигрировал и сделал своим местопребыванием Париж, где и скончался в 1948 г.

Период его полной литературной и миросозерцательной зрелости начинается с прекрасной книги "Добро в учении гр. Толстого и Ницше", вышедшей в 1900 г. Далее следуют: "Достоевский и Ницше" (1902), "Начала и концы" (1908), "Potcstas clavium" — "Власть ключей" (1916), "Откровения смерти" (по–французски: "Les revelations de la mort"), "Гефсиманская ночь" (о Паскале, по–французски: "La nuit de Gethsemanie", 1923), "Скованный Парменид" (Париж, 1929), — вошла составной частью в "Афины и Иерусалим"; "На весах Иова" (1929), "Киркегаард" (Париж, 1938) — очень характерная "лебединая песня отходящего от мира философа с именем великого мыслителя, сделавшегося своеобразным центральным солнцем "верующего экзистенциализма".

Л. Шестов одинаково силен как в цельных, до конца разработанных произведениях, так и в собраниях фрагментов и афоризмов, а также небольших этюдов. Он напоминает Лейбница в том смысле, что каждое такое его произведение, от крупных и увесистых, до небольших этюдов и опытов, всегда содержит целиком его основной замысел. В этом отношении его литературно–мыслительские преимущества громадны, и его следует причислить к величайшим создателям изящной философской прозы на русском языке.

В общем, несомненно, прав С. Л. Франк, называя Л. Шестова "сильным, но узким мыслителем". Только здесь лучше всего было бы употребить выражение "моноидеистический мыслитель". Однако необычайная способность к варьированию этой "моноидеи" не только не делает его "узким", в дурном смысле слова, и повторяющимся, но, наоборот, очень разнообразным и даже многоцветным. Моноидеизм же сообщает всему этому многообразию солидную крепость и выдержанность.

Понять Л. Шестова лучше всего, исходя из его любимцев в мире мысли, которые разбудили в нем его собственную мысль и продолжали быть на его жизненном пути "вечными спутниками" — говоря языком Д. С. Мережковского. Помимо Св. Писания обоих Заветов, он чаще всего цитирует Плотина (гораздо чаще, чем Платона), Тертуллиана, блаж. Августина, Лютера, Паскаля, Достоевского, Ницше, Киркегаарда, а одно время он очень увлекался Вячеславом Ивановым, которого хотя и величал "упадочником", но очевидно, что этого рода "упадничество" очень много говорило его чувству изящного и любви к классической древности и к древним языкам, редчайшим знатоком которых был Вячеслав Иванов. Классиков и вообще греческих и римских писателей, равно как и писателей Западных, он всегда цитирует в подлиннике, что сообщает его произведениям такую же остроту и эстетическую прелесть, как и произведениям Шопенгауэра и о. Павла Флоренского. Вообще, Л. Шестов — одна из вершин русской философской культуры. И когда ему приходится "разоблачать" и "обличать" ценности этой культуры, особенно в ее упаднических и безбожно–материалистических формах (что бывает и у великих мыслителей, писателей и общественных деятелей), — он пользуется всегда и неизменно оружием еще большей культурной силы и идеологической глубины, идеологического блеска. В этом его несравненная сила и острота — да иначе и нельзя: "Побеждает тот, — говорит Вильгельм Виндельбанд, — кто пользуется вновь открытым лучшим оружием на новом поле брани". Никогда не надо забывать того, что Сократ победил софистов потому, что был сильнее их не только по знаниям, но и в трудном деле диалектической техники. С философией и с философами Л. Шестов всегда и неизменно сражается и их побеждает философским же оружием.

Среди творений Л. Шестова есть одно — "Скованный Парменид" — небольшого размера, всего 86 стр., — но в котором с необычайной силой, остротой и литературным блеском сосредоточены все любимые идеи и приемы мысли и полемики Л. Шестова. К этому присоединены еще мотивы человеческого достоинства и свободы в связи с человеческим, или, лучше, с богочеловеческим всемогуществом — правда, потенциальным, но готовым в каждый данный момент и в должной ситуации верующего дерзания быть реализованным в порядке чуда… Впрочем, здесь даже речь идет не столько о чуде как единичном акте, сколько о переходе верующего или верующих в иную сферу, в иной план бытия, где кончается царство необходимости, царство свободы и начинается совершенно иной план бытия. Такую изумительную, в совершенно новом духе написанную пророческую и эсхатологическую вещь мог написать только тот, кто вполне выстрадал все этапы хождения души, подпавшие искушению и вкусившие от "запретного" плода древа познания добра и зла. Это одна из любимых и центральных тем Л. Шестова, в силу чего его надо причислить к разряду сильнейших амартологов, то есть мыслителей на тему о первородном грехе и его последствиях.

"Скованный Парменид" отличается еще и тем, что метафизическая основа его вполне библейская, общий же идеологический план и амартологические вариации взяты в духе тематики и героев античного, главным образом, древнегреческого мышления. По этой причине "Скованный Парменид" надо отнести к числу гениальнейших схолий, к основным этапам древнегреческой и, вообще говоря, античной философии.

Для Л. Шестова характернейшим признаком падшего мира и падшего человека, погруженного в этот мир и отведавшего плодов познания добра и зла, была утрата способности видеть в Боге свободно повелевающего и свободно творящего Творца и Промыслителя мира, к которому Его чада могут обращаться с такою же свободнои молитвой, с помощью которой они могут творить что хотят, превращая свою жизнь и жизнь мира в дивную поэму любви и свободы, в длящийся рай, в "творимую легенду". Вместе с злосчастным вкушением в мир вошла ужасающая сила обращать все, в том числе и живых людей, в "камни". В науке и в философии это свойство именуется "естественной необходимостью", "естественной и закономерной связью вещей", заменой свободы — необходимостью, словом, тот процесс, естественным и необходимым концом и завершением которого является смерть. И живой Бог, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова — Тот Бог, Которому можно и должно молиться и Который по Своей бесконечной благости и любви не откажет Своим чадам, этот Бог — сокровище таких людей, как Паскаль, Тертуллиан, блаж. Августин — заслонился "Богом философов и ученых", тем самым Богом, который однажды создал мир с естественной причинной связью вещей в нем, но потом уже ничего не создает, но лишь повинуется созданным им закономерностям. Бог стал ничего не слышащей, не внемлющей ни благословениям, ни проклятиям "Судьбой", "Необходимостью", "Мойрой", "Атэ" и Сам сковал Себя и сковал философа Парменида, который оказался рабом этих ужасных истин, связанных естественной связью вещей. И все это так пошло — от Парменида и до Гегеля и от Гегеля до наших дней — и все поверили тому, что так этому и быть, и что переменить здесь ничего нельзя. И страшный Горгона, — вышедший в мир вместе со смертью и с змиевым искушением, со своею ужасающей властью, держится убеждением и ложью, ложной верою, вытеснившей веру истинную, что так тому и быть, что "естественный порядок вещей" неотменим и, главное, ни в коем случае не должен быть отменяем, что этого даже нельзя желать, ибо это "ненаучно". А право на существование имеет только та философия, которая себя связала "естественной необходимостью" и с этой необходимостью связанными "истинами". Парменид, Аристотель, Эпиктет, Спиноза, Кант, Гегель и проч., хотя и страдают и стонут, но обязаны повиноваться Горгоне "причинной зависимости" и призывать к этому же своих учеников и слушателей. Большинство богословов должно быть тоже отнесено к той же категории, и мир "так мудро устроен", что в нем большие государства с такой же закономерностью поглощают малые, как в море большие рыбы поглощают малых, и что такой "порядок" (а может быть, и беспорядок?) очень хорош, потому что такова "естественная связь вещей", предписанная "Богом философов и ученых".

И, ссылаясь на многочисленные чудеса Ветхого и Нового заветов — во главе с чудом Воплощенного, Распятого, Погребенного и Воскресшего Бога — великий мыслитель, великий воистину, ибо за ним стоит Слово Божие, объявляет грандиозное восстание против "естественного порядка вещей", против змия, его породившего, и против рабского духа, принуждающего человека и мир к нечестивой покорности духу тьмы.

И в конце этого изумительного, воистину благовествуюшего творения Л. Шестова "Скованный Парменид" мы читаем такие напитанные христианским духом слова:

"Жало смерти не щадит ничего: нужно овладеть им, чтобы направить его против самой Ананкэ ("необходимости")" (стр. 85).

Но это и значит исповедание на философском языке величайшей победоносной истины, выраженной в воскресном тропаре:

"Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав".