Радуйтесь, смертные, что на земле существовало такое украшение рода человеческого. Эпитафия Ньютону

Кавказская почва произвела для России и для мира двух крупнейших математиков столетия — и оба они философы и мыслители. Это Николай Васильевич Бугаев и о. Павел Флоренский. Великий энциклопедист родился в 1882 г. в Тифлисс в семье школьного учителя и был наполовину армянин (мать его была тифлисская армянка). Еще мальчиком он проявил блестящие дарования в области математики и естествознания, сразу же показав их на физико–физиологических наблюдениях над явлениями так называемого "холодного свечения" насекомых. Статья на эту тему на немецком языке, напечатанная в Германии, когда ему было всего 12 лет, обратила на себя всеобщее внимание. Впоследствии он возвращался к этой теме не раз в связи с "холодным свечением" газов и разных других флюоресцирующих веществ, се он завещал и нашему веку, ибо как в чисто теоретической физико–химии, так и в физиологии и технике это тема чрезвычайной важности (автор этих строк тоже немало потрудился над нею и немало размышлял, — под влиянием о. Павла Флоренского). Блестяще окончив гимназию, он последовательно окончил физико–математический факультет Московского университета, там же историко–филологический факультет и Московскую духовную академию.

С 1908 г., когда им было окончено высшее духовное образование, о. Павел Флоренский может считаться законченным мастером–специалистом сразу в трех совершенно самостоятельных отраслях высшей культуры. С 1909 г. он занял в Московской духовной академии кафедру истории древней философии — специальность, которую он совершенно пересоздал вопреки существовавшим на этот счет как на Западе, так и в России рутинным, так называемым "классическим представлениям". Именно он показал, что обычно считаемый "началом" древней философии так называемый ионийский период должен считаться по аналогии с периодами последующей европейской философии — "возрожденским" периодом, а соответственно с этим, идя далее в глубь веков, надо в порядке ретроспективной исторической перспективы (или, если угодно, "обратной проспективы") период Гомера, Гезиода, греческих царей и так называемых "семи мудрецов" считать греческим "средневековьем", а собственно древним периодом греческой философии приходится считать микенско–минойский период, позднее — период так называемого "вторжения дворян" в Пелопоннес и начало эллинского водораздела культуры и мысли, символом чего стала трагическая дифференциация на Спарту и Афины, впоследствии и приведшая древнеэллинский мир к всестороннему распаду и вырождению. Автор этих строк считает, что остатки эллинской культуры были оживлены, возрождены и спасены христианством, ретроспективно повлиявшим на новопифагорейство и на новоплатонизм (и александринизм), не говоря уже о великой византийской культуре, в которой сочетаются сразу элементы "средневековые" и "возрожденские", — и чрезвычайно отрадно было узнать, что этой же точки зрения держался на своих лекциях и о. Павел Флоренский.

В 1911 году Флоренский получает иерейскую хиротонию и делается священником. Работает он по самым разнообразным вопросам, всюду обнаруживая необычайную любознательность, чутье, компетентность. Но главным образом работает он над громадным материалом, который впоследствии должен был войти в его основной труд "Столп и утверждение истины". Из этого материала (более 800 стр. убористого шрифта) о. Павел сделал извлечения и в 1914 году защитил как диссертацию на степень магистра богословия. В том же году вышла в свет и вся книга полностью в издательстве "Путь" в Москве, изданная с самым утонченным вкусом, что всегда составляло характерную особенность автора. Выход этой книги произвел большой шум, и Флоренский сразу же стал знаменитостью в России. И было отчего.

Оставив в стороне необычайно яркую талантливость, вся книга представляет действительно чудо организованной энциклопедии христианства, где средоточием является православие в самом широком и глубоком его понимании.

Для о. Павла лучший и убедительнейший аргумент в пользу православной церковности — это тот дух жизни, который исходит от нее вместе со всеми нечувственными и чувственными красотами. "Неопределимость православной церковности есть лучшее доказательство ее жизненности", — не устает он повторять в разных вариантах и ракурсах своей тематики.

Через год после "Столпа" вышел небольшой, но чрезвычайно богатый содержанием и богословски основоположный труд о. Павла "Не восхищение непщева", написанный в форме богословской и церковно–историософской и культурно–исторической экзегезы на текст послания св. ап. Павла к Филиппийцам (2, 6—8). Эту исключительно богатую по содержанию и бездонно глубокую по мысли вещь можно считать как бы введением во всю богословскую и мистически–метафизическую мысль о. Павла Флоренского. Ее надо было бы во что бы то ни стало переиздать и настоятельно рекомендовать в качестве чтения всем желающим основательно познакомиться как с православной мистикой, так и с системой богословско–метафизических и мистических умозрений великого русского богослова.

Продолжая работать над громадным трудом по христианской антропологии и экклезиологии, о. Павел выпускает блестящий труд по самому трудному отделу математики — по теории чисел ("Приведение чисел", 1916). Впрочем, еще в бытность свою студентом физико–математического факультета он уже начал творчески работать над рядом математических и физических проблем, куда относится критический перевод "Физической монадологии" Канта, математически иллюстрированный и с приложением данных неевклидовой геометрии Лобачевского. Самое замечательное в этих комментариях содержится в предисловии к переводу — применение к монадологии принципа относительности, принципов атомной микрофизики, теории атомных взрывов и цепной реакции, а также применение математики к двум таким важным, соотносительным темам, как "Типы возрастания" и "Возрастание типов" (до конца обработать о. Павел успел только "Типы возрастания" — математическое подтверждение того, что человек не может выйти за пределы уделенных ему при рождении умственно–духовных даров, которых тип и динамическое нарастание и возрастание определяются раз навсегда данною типологической кривой).

Наконец, уже очень рано о. Павел заинтересовался ролью диэлектриков и полупроводников в чисто инженерном, прикладном смысле, равно как и тщательной математической разработкой теории трансформаторов, вследствие чего он должен быть признан основателем и организатором трансформаторной промышленности в России. Да и вообще, несмотря на идеалистические вкусы и метафизический склад ума, он всегда был и оставался также первоклассным инженером–конструктором (иинженером–химиком), чем и заслужил себе блестящую известность и всероссийскую славу. Огромная, из десяти толстых томов состоящая "Электро–техническая энциклопедия" с массой драгоценнейших статей, изданная уже в период советского владычества, состоит из ряда монографий, написанных либо им лично (без подписи, как правило), либо при его ближайшем участии.

Довольно рано стали его также интересовать проблемы геометрической символики мнимых и комплексных величин — и это в связи с труднейшей и парадоксальнейшей проблемой точки, которую можно представить себе имеющей внутреннюю структуру, но не имеющей объема. Сюда же относится и проблема поверхностей, которую всегда можно свести к проблеме группы точек. Впоследствии (в 1918 году) о. Павел Флоренский соединил обе проблемы с проблемой неевклидова пространства и положения земли в мироздании, то есть дал своеобразный синтез проблемы микрофизики и макрофизики. Небольшому по объему, но чрезвычайно содержательному труду "О мнимостях в геометрии" следует посвятить особый очерк.

Так как все эти проблемы и темы органически сочетаются с проблемами и темами теории групп, теории пределов, с теорией потенциала и с труднейшей проблемой распределения простых чисел (в связи с новой постановкой вопроса о так называемом натуральном ряде чисел, о природе самого числа и о роли чисел в природе), то отсюда связь тематики отца Павла с работами мало известных, но творчески очень значительных ученых К. Ф. Жакова и Киреева. К. Ф. Жакова как своеобразное ответвление собственной тематики заметил сам о. Павел Флоренский и упомянул о нем еще в своем "Столпе", но своеобразное продолжение темы о. Павла у Киреева ("Природа чисел и числа в природе") заметил уже только автор этих строк, написал об этом и продолжает работать на эту тему в своей "Общей морфологии". Это все уже имело место после ареста, ссылки и мученической кончины о. Павла.

Хотя Московская духовная академия, где о. Павел был самым большим светилом, была закрыта советскими обскурантами очень скоро после "февроктября" — именно в 1918 году, но нужда в том неисчерпаемом источнике всевозможных знаний, каким был о. Павел в самых разнообразных сферах, была так велика, что он сейчас же был приглашен в "Московское высшее училище живописи, зодчества и ваяния" (как было переименовано советчиной знаменитое Строгановское училище). Там он преподавал совершенно им реформированную и чрезвычайно интересно и полезно для художников изложенную теорию перспективы.

В 1919 г. его приглашают в качестве технического специалиста на фабрику "Карболит", в 1920 — в главный Государственный электротехнический институт ("ГОЭЛРО") — как эксперта и исследователя.

В качестве чрезвычайно нужного специалиста и инструктора он был приглашен на один из высших постов ВСНХ (Высший совет народного хозяйства) и в Главэлектро. Здесь он отмежевал себе специальность столь же важную практически, как и интересную теоретически — электрического поля, изоляторов и особенно электроизоляционных материалов (главным образом лаков) и так называемых "полупроводников". Во время НЭПа с его некоторой (весьма ограниченной и относительной) свободой, о. Павлу была дана возможность напечатать несколько монографий и специальных исследований на вышеназванные и другие научно–технические темы. С поразительным бесстрашием и героизмом исповедника он продолжал все время свое предстояние священноиерея у Алтаря Божия, с чем у него соединялись работы по церковной археологии и по богословию, без малейшей надежды, конечно, опубликовать результаты этих драгоценных работ. Трудился он, главным образом, в бывшей ризнице Троице–Сергиевской обители, превращенной советчиной в музей (особая форма надругательства, которая при чувствительности о. Павла переживалась им очень болезненно).

В 1924 г. (значит, все еще в эпоху НЭПа) гениальный ученый получает кафедру физики в Московском университете. Тогда же он публикует труд, ставший классическим и до сих пор не устаревший: "Диэлектрики и их техническое применение".

Следует сказать, что если о. Павел Флоренский мог жить и мог творить в области, все же не являвшейся его "верховной специальностью", то есть в области естествознания, математики и техники, так это только благодаря относительному "либерализму" в эпоху "изобретенного" Лениным НЭПа, то есть весьма относительного и приближенного уподобления нормальному дореволюционному строю. Приняв во внимание все то, что сделал после смерти Ленина с этой относительной свободой Сталин, можно отчасти понять тот культ Ленина, который сейчас царит в СССР: сравнительно с эпохой Сталина и неосталинизма (Брежнева и К°), надо считать, что все же при Ленине еще можно было дышать. А ведь вся заслуга "Ильича" только и состояла в том, что он дал приказ разжать немного железные клещи, сдавливавшие горло и мозг России, и дать ей возможность существовать хоть с трудом и с перебоями. Для людей, отменивших НЭП и выдвинувших из своей среды Сталина и Ежова, конечно, существование в живых о. Павла Флоренского, несмотря на неучитываемую пользу, приносимую им так называемому "советскому государству" — было совершенно недопустимо. Так же недопустимо, как существование храма Христа Спасителя, Симоновского и Чудова, и др. монастырей и вообще всех памятников древней России, рукописей, картин дореволюционных времен и пр… Поэтому ссылку и убиение о. Павла, снятого со всех постов и о котором приказано молчать (по сей день), надо отнести к выполнению программы антиНЭПа и считать явлением того же порядка, что распродажа рембрандтовских полотен из Эрмитажа, "Кодекс Синаитикус" из Публичной библиотеки и т. д. Здесь, может быть, Светлана Иосифовна отчасти права и Сталин не был, так сказать, "главмонстром" антинэпа, но лишь его "равнодействующей". Никогда не надо забывать, что в основе идеологической генеалогии этих типов находятся убийцы имп. Александра II, а этим все сказано.

Итак, все это опять сгустилось в великую клоаку после смерти Ленина и начала Антинэпа, и эта же кроваво–грязная река погубила о. Павла. Его необычайная ученость, гениальная творческая инициатива и прозрачность, мастерство изложения вызывали всеобщую к нему симпатию и тяготение — особенно молодежи. Но тем более нарастала ненависть к нему со стороны фанатиков коммунизма, которые по "принципиальным соображениям" никогда не могли простить ему его священнической рясы, ни его миросозерцания, хорошо всем известного.

Исчезновение о. Павла совершилось при обстоятельствах вполне аналогичных тем, которые во времена нацизма и гестапо назывались картинно "ночью и туманом" (Nacht und Nebel)… Неизвестны ни место его ссылки — не то Дальний Восток, не то Соловки; неизвестен и год его мученической кончины — не то 1948, не то 1949…

Помимо "Столпа и утверждения истины" и сюда примыкающих произведений, а также помимо физико–математических и технических трудов, более или менее известных в России каждому специалисту, хотя далеко не всегда в соединении с именем автора, надо назвать еще следующие произведения, судьба которых нам неизвестна, но которые, всего скорее, погибли так же, как и их автор:

У водоразделов мысли (Черты конкретной метафизики). Это — общее заглавие для ряда трудов, из которых каждый имеет свою тему и свое заглавие:

I

1) На Маковце. 2) Пути и средоточия. 3) Обратная перспектива. 4) Мысль и язык. (Наука как символическое описание. Диалектика. Антиномии языка. Термин. Строение слова. Магичность слова. Имяславие как философская предпосылка.)

II

5) Воплощение формы. (Действие и орудие. Homo faber. Продолжение наших чувств. Организация. Символика сновидений. Пространство тела и мистическая анатомия. Хозяйство. Макрокосм и микрокосм.)

III

6) Форма и организация. (Понятие формы. Целое. Золотое сечение. Целое во времени. Организация времени. Циклы развития. Signatura rerum. Формула Формы.)

IV. РАЗВИТИЕ ТЕМАТИКИ

7) Имя рода. (История, родословие и наследственность).

8) Смысл идеализма (метафизика рода и лика). 9) Общечеловеческие корни идеализма. (Философия народов.) 10) Водоразделы мысли. 11) Имя и личность. 12) Об ориентировке в философии. (Философия и жизнечувствие. Метафизическое миропонимание. Каббала. Оккультизм. Христианство.)

13) Земля и небо. (Философия, астрология, естествознание.)

14) Символотворчество и законы постоянства.

Начало этому великолепному по форме и блестящему, глубокому по содержанию творческому потоку своей мысли отец Павел Флоренский положил в небольшой и более чем скромно звучащей по своему заглавию юношеской статье, напечатанной в № 9 журнала "Весы" за 1904 г. — "Об одной предпосылке мировоззрения". Но то, о чем говорится в этой небольшой статье, так насыщено, что оно действительно может развернуться в целое роскошное и обильное миросозерцание и наполнить собою не только жизнь гениальной натуры, но целый "шлейф" талантливых эпигонов. Жестокая судьба России слишком рано прервала обскурантской и реакционной революцией 1917 г. многообещавший "Русский Ренессанс". Однако мы твердо верим, что из ослепительно яркой точки, поставленной великим русским гением, рано или поздно, как из центрального солнца, брызнут яркие лучи и разойдутся во все стороны, вращая вокруг своих осей целые умственно–духовные миры.

Выразить основную идею можно легко, просто и изящно: бытие определяется антиномическим совмещением идей непрерывности и прерывности. По Канту можно сказать, пользуясь терминологией "Критики чистого разума", что "бытие определяется второй противоположностью идей трансцендентальной диалектики", или, если угодно, ее второй антиномией.

Как впоследствии его гениальный друг и ученик о. Сергий Булгаков, о. Павел Флоренский вдохновляется великой магической идеей лествицы от земли на небо, той лествицы, которую видел в вещем сне патриарх Иаков–Израиль и которая по Гераклиту совмещает путь вверх и путь вниз, серию ценностей (ангелов–духов), восходящих к Богу–Абсолюту и нисходящих от Него на землю к человеку… Но здесь мы предоставляем слово самому о. Павлу:

"Наши духовные и физические силы — имеют свой предел. Мы не можем охватить и синтезировать все, все стороны деятельности. На высоте страшно. Кружится голова от пьяняще чистого разреженного воздуха, ноги подкашиваются, и жажда слышания слов Господних жжет и не утоляется" ("Об одной предпосылке мировоззрения", "Весы", № 9 за 1904 г., стр. 24).

Это весьма характерный для о. Павла Флоренского мотив мистики высот и восхождений на горные тучи… Этот мотив повторяется у него не раз, но здесь впервые звучит у него как труба и отдается горным эхом в тысяче отголосков… Один из важнейших мы сейчас услышим. Другой, еще сильнейший, еще глубже пронзающий сердце, зазвучит в "Не восхищение непщева"…

Но не отнимается от наших уст кубок, в котором содержится выдержанное вино всеобъемлющего знания. "Нет ничего прекраснее знания" — эти слова св. Иоанна Дамаскина не устанут повторять лучшие сыны человечества. Надо только соблюдать надлежащую пропорцию, надлежащую меру взаимоотношений внешнего и внутреннего, экзотерического и эзотерического знания, нужна гармония, но не беспорядочное накопление, и, что важнее всего, нельзя забывать неба ради земли, ибо поступающий так не получит ни того, ни другого.

"Невозможность слышания Слова Божия (о которой говорит пророк Амос в своей книге 8, 10—14) вовсе не есть невозможность по существу, нечто, лежащее в природе человека. Мы только изнемогаем от необозримости накопившихся в науке фактов, от стремительного темпа жизни, от трудности ориентироваться, от невозможности рассмотреть рисунок в пестрых пятнах современности. Главное же, мы впитали в себя отраву тенденциозной мысли, ни к одному вопросу не можем подойти прямо, рассмотреть его по существу" (там же, стр. 25). Это говорилось накануне обеих войн и обеих революций, как пророчество и провидение, это был взгляд одновременно Прометея и Эпиметея — во времена, когда все, за исключением немногих, буквально бредили самой низменной социально–политической тенденцией.

"Гипотезы у нас превращаются в догматы, догматы мертвеют, и дух замыкается в окаменевшую оболочку чужих мнений; критицизм испаряется, наука теряет свою сущность. Не пробьешься на свежий воздух через броню мнимых аксиом" (там же).

Это писалось за пять лет до появления "Вех". Остается только удивляться, почему о. Павел не был приглашен в число их сотрудников… Впрочем, сам он был в то время уже не "вехой", но гигантским маяком, далеко разбрасывающим в темное, бушующее море свои лучи… Настоящих антиномий и настоящей диалектики не замечали, не знали, не понимали, и кто мог похвалиться тем, что прочел и изучил в подлиннике "Феноменологию духа" Гегеля? Один, два… "На этой–то почве и возникла мнимая "антиномия" между областью созерцания (научно–философского мышления) и областью мистических переживаний (религией). Обе эти области равно необходимы человеку, равно ценны и святы, и отсутствие антиномии между ними, по крайней мере, вера в возможность устранить эту антиномию, — необходимый постулат всякой деятельности, направленной к реализации Добра. Не может, не должна одна святость противоречить другой, одна истина абсолютно исключать другую! И в основе всякой деятельности лежит убежденность, хотя бы бессознательная, что диссонансы нашего понимания мира не лежат в сущности вещей, что настойчивое искание уничтожит двойственность в миропонимании. Но, чтобы действительно устранить антиномию, о которой мы говорим, необходимо подвергнуть исследованию самые основные понятия, с которыми оперирует человеческая мысль; в неясности их и лежит главная причина недоразумений" (там же, стр. 25—26).

О. Павел Флоренский прославился необыкновенной чуткостью к научной и богословско–метафизической терминологии, к ее внутреннему составу и, так сказать, "идеологическому звучанию". Что касается научно–метафизической и методологической терминологии XIX века и начала XX, то, с точки зрения о. Павла, таким всеисчерпывающим словом–девизом и ему соответствующей философской идеей оказался термин непрерывность. Термин этот вместе с соответствующей ему научно–метафизической идеей существует давно, восходя ко временам Древней Греции и, может быть, еще ранее, но никогда он не делался властителем дум и не господствовал так диктаторски и, если угодно, так тоталитарно над умами, как именно в XIX и в первой половине XX века.

Очень любивший всегда рыться в древних рукописях, хартиях и папирусах, о. Павел нашел в Румянцевском музее одну рукопись, озаглавленную "Золотая цепь Гомера". В ней как раз и содержится этот всеобъемлющий принцип непрерывности. Он состоит в следующем: "невозможно от одной крайности перейти к другой, не пройдя средины разделяющего их пути".

По поводу этого "правила" о. Павел говорит:

"Этот законнческий ответ можно, конечно, развивать в длинные предложения, растягивать на многотомные сочинения, но основная мысль есть и останется тою же, что и в одном слове; идея непрерывности есть характернейшая черта мировоззрения XIX века" (там же, стр. 27). О. Павел с большой тонкостью настаивает на том, что это идея (в платоновом смысле слова, разумеется. — В. И.), но ни в коем случае не понятие (в формально логическом иди номиналистическом смысле слова. — В. И.).

Идея непрерывности в ее морфологических вариациях и в онтологических воплощениях, можно сказать, заполнила собой идеологически весь XIX век, да и очень значительную часть XX века, ныне в связи с тоталиристическим насилием, пожалуй, проявив еще больше упорства и даже фанатизма.

"Проводя идею непрерывности более или менее сознательно, с большею или меньшею отчетливостью, более или менее полно по всем отраслям знания, XIX столетие создало общую концепцию, если угодно — систему, которая, несмотря на пестроту во многом другом, удивительно однообразно окрашена в этот общий цвет. Каждое столетие пользовалось многовидными материалами своих предшественников, но если пестрота мировоззрения одного столетия существенно не разнилась от пестроты мировоззрения другого, то этого решительно нельзя сказать о XIX веке. Тут эта цементирующая идея непрерывности соединила все материалы в один исполинский монолит" (стр. 27, там же).

С точки зрения морфологического анализа и морфологического синтеза это, конечно, очень удобно, хотя — не будем этого скрывать, по крайней мере от себя и "своих" — это и очень скучно и еще чаще — искусственно. В других местах (особенно в "Столпе и утверждении истины") о. Павел особенно настаивал на этой искусственности стиля и манеры новейшей культуры, которой чужда истинная многокрасочность, "цветущая сложность" (говоря языком Константина Леонтьева) органических эпох. Несмотря на свою древность, идея непрерывности в наше время стала чем–то совершенно иным, чего никак не найдешь в другом месте. "Только новое время сделало философский термин "непрерывность", "непрерывный" банальным словом, известным всем и каждому, только в новое время забил ключ, из которого эта идея перелилась постепенно в умы целых поколений. Таким первоисточником было открытие анализа бесконечно малых. Лейбниц как математик и философ пробил скалу в том месте, откуда нам брызнули эти давно скопившиеся воды. Можно сказать, что вся система Лейбница — это философский коррелат его работ по анализу, гениальная транспонировка самим изобретателем математических данных на философский язык" (там же, стр. 27).

Не приходится сомневаться вслед за о. Павлом Флоренским, что совершенно исключительная сила практических и технических приложений вновь открытого исчисления бесконечно малых обеспечила ему и его автору — Лейбницу скорую и прочную в веках популярность. Но в этой необычайной легкости стяжания популярности и всюду (как будто бы) "открытых дверей" таилась и своеобразная "ахиллесова пята" нового метода со всеми его приложениями на практике и со всеми его отображениями и воплощениями в философии и метафизике. Эта "ахиллесова пята" заключается в том, что дифференцирование применимо только к непрерывным функциям, "интегрирование, по тогдашним воззрениям до обобщения понятия интеграла Риманном, тоже" (стр. 27, там же). Следствием этого оказалось то, что целые огромные и очень важные отделы действительности не попадали в поле исследователей, вооруженных исключительно для непрерывных функций, — сознательно, бессознательно или полусознательно отстранялись, как будто бы их вовсе и не существовало.

"И вот люди мысли, увлекаемые плодотворными методами Лейбница и Ньютона, незаметно для себя стали устраняться от задач, не подлежащих решению с помощью этих, хотя и довольно общих, но все–таки ограниченных методов" (стр. 28, там же).

Здесь о. Павел Флоренский высказал вслух ту мысль, что давно уже носилась в воздухе, хотя перед нею даже избранные натуры и храбрецы мысли и исследования отступали в ужасе, подобно тому, как сам Гаусс в ужасе отступил перед неевклидовой и "воображаемой" геометрией Лобачевского, которую с двух сторон атаковали как знатоки типа Остроградского, так и нелепые маньяки, невежды и глупцы в лице Чернышевского. Сам же Гаусс, вполне сознавая важность и нужность давно назревшей идеи, но испугавшись "крика беотийцев", только в личной и интимной переписке поддерживал Н. И. Лобачевского.

О. Павлу в его новаторском походе путь был несколько облегчен тем, что значительная часть его и самая ответственная (в математике) была проделана творцом теории множеств Георгом Кантором, а до него еще и Фехнером (в его "Mengenlehre"). Таким образом, самому о. Павлу пришлось таранить и пробивать брешь только в теории познания и в метафизике, которые у него всегда так или иначе принимали логически–логистический и математический характер. Прежде всего надо снять странные и, правду сказать, нелепые запреты, которые наука, да еще позитивная, сама на себя наложила. Самоограничение это заключалось в том, что, по верным словам о. Павла Флоренского,"математика стала сама выбирать себе такие задачи, где действительно имеет место непрерывность, постепенно привыкая к мысли, что только такие задачи и существуют. Конечно, не замечать проблем, где имеется очевидная прерывность, было нельзя, но их игнорировали, рассматривали прерывность в таких случаях как куриоз, иногда, впрочем, весьма досадный и служащий помехой для решения" (там же, стр. 28).

Необычайное постоянство, с которым обращались к анализу бесконечно малых, где идея непрерывности играет первоосновную роль, превратилось из теоретико–познавательного фактора в мелкоплавающую психологическую привычку. Эти навыки первым долгом образовались в той группе физико–математических наук, куда идея непрерывности проникла главным образом из геометрии, то есть из сферы пространственных отношений. Вторым путем, по которому утвердилась такая же прочная психологическая привычка, ничего общего не имеющая ни с подлинной методологией, ни с теорией познания, оказалась группа наук биологических. Трудно проследить в точности, когда и как эта идея проникла в биологию. О. Павел после долгих изысканий остановился на одном крупном имени, на всем известном Бюффоне, который помимо своей основной науки — зоологии и систематики животного царства, занимался еще математикой, откуда ему было всего проще и естественнее (все это — психологически) перенести в зоологию и вообще в биологию идею непрерывности. В своих изысканиях на эту тему о. Павел Флоренский опирался главным образом на известного Э. Перье; последний намекает на то, что идея изменчивости и взаимообратимости видов могла такому уму, как ум Бюффона показаться очень привлекательной и естественной своим отсутствием граней и пределов по каким угодно направлениям — включая сюда и непрерывность, отсутствие граней между миром растений и животных. Отсюда и прозрачный намек Бюффона на непрерывность между миром органическим и минеральным. "Закон непрерывности" (lex continuitatis) превратился для Бюффона, а там, вслед за ним, и для всего длинного ряда эволюционистов в биологии, в своеобразный общеобязательный постулат. Таким он оказался для Чарльза Дарвина и, заметим в скобках, для Тэйяр де Шардена, нашего современника, совсем недавно покинувшего арену науки, которого, несмотря на его священнический сан и искреннюю религиозность, можно просто назвать фанатиком идеи эволюционизма и непрерывности в биологии. От Дарвина эта идея математически возникшей непрерывности (как будто бы в математике нет и не могло быть других идей, кроме этой!) перешла в геологию (Лайель) и отсюда психологически совершенно естественно в палеонтологию, главным создателем которой, не мешает тут заметить, был Владимир Онуфриевич Ковалевский. Не без горечи и иронии говорит о. Павел Флоренский о той подозрительной легкости, с которой "улица" и "общество" усвоили себе эту общедоступную идею. "В то же время идеи геологии и биологии, развиваясь в таком направлении, произвели воздействие на историю, психологию и социологию и т. д. В конце концов идея непрерывности овладела всеми дисциплинами от богословия до механики, и в наши дни многим кажется, что протестовать против нес значит впасть в ересь" (там же, стр. 29).

Автор настоящего очерка, дерзновенно продолжая мысль о. Павла Флоренского (ибо считает себя его учеником), полагает себя вправе выразиться так: начиная с Бюффона и Дарвина история науки представляет арену и картину грандиозной подмены подлинной индуктивно–дедуктивной и экспериментально–умозрительной науки, подлинных фактов и подлинных закономерностей гипертрофированной и разрастающейся подобно раковой опухоли постулятивной идеей об отсутствии и неимении у науки иных методологических и рабочих возможностей (не говоря уже о философско–научных предпосылках и заключениях), кроме как постулата непрерывности, превратившегося в своего рода тоталитарную предпосылку, общеобязательную для конклава всех ученых всего мира, и притом в порядке не считающегося ни с какими контраргументами своеобразного "категорического императива". Будет излишним добавлять здесь, что молчаливым и общим соглашением ученых всего мира установилось так, что нарушителей этого тоталитарного постулата непрерывности ждет молчаливая, а то так и весьма громогласная (только протодиакона не доставало!) экскоммуникация, да еще и с применением отвергнутого в юриспруденции принципа об обратной силе закона.

Правда, за последнее время появились труды таких крупнейших ученых как Де Фриз, Бларренэм, Козо Полянский, Коржинский, Л. О. Берг, не говоря уже о грандиозном трехтомном труде Я. Н. Данилевского, известного биолога и философа, произведшего с колоссальным материалом в руках настоящий разгром дарвинизма еще во второй половине XIX века. Но "республика ученых" продолжает притворяться не знающей всех этих "скандалов".

Не без некоторой иронии задает себе вопрос по поводу главной виновницы этой уродующей односторонности, то есть по поводу математики, о. Павел — сам один из величайших математиков своей эпохи:

"Вполне естественно было ждать, что сама виновница такого соблазна — математика — с течением времени захочет исправить ту односторонность миросозерцания, которую она, хотя и не преднамеренно, вызвала в умах целых поколений. Если математика подчеркнула идею непрерывности, и конкретизация этой идеи вызвала однобокость миросозерцания, а вместе с тем ряд мучительных диссонансов и даже глубоко фальшивых нот, то можно было ждать, что картина такой идеи уничтожит односторонность, если она незаконна, и санкционирует ее, если она необходима" (там же, стр. 29).

Совершенно ясно, что здесь о. Павел требует от науки и практикующих ее свободных ученых (если они действительно свободны, в чем часто позволительно усу мниться) — перестать играть в жмурки или в прятки, но высказываться честно и, что называется, раскрыть свои карты.

Надежды о. Павла Флоренского сбылись и притом предвозвестники этого события появились довольно рано. Здесь мы вновь предоставляем слово ему самому, особенно приияв во внимание его удивительный литературный талант и именно в тех случаях, когда ему приходилось высказываться по поводу чрезвычайно трудных, рискованных и тонких вопросов науки, метафизики или богословия.

"Действительно, критика эта не заставила себя долго ждать и была произведена в 80–х годах XIX века — Георгом Кантором. Этот математик–философ возвел идею непрерывности, вернее, неопределенное представление о непрерывности, которое казалось какой–то "непосредственной очевидностью", на степень точного понятия. Он дал определение непрерывности в своих отныне знаменитых словах, что continuum есть связная и совершенная группа точек" (там же, стр. 30).

Определение это, подобно некоторым определениям Николая Кузанского, Бруно, Лейбница, Бугаева и др., требует новых разъяснений, определений и развитий, но в этом и его достоинство: оно стимулирует дальнейшее творчество. Так это и случилось. Мы здесь обходим пока первоосновное и труднейшее понятие — идею точки, чем себя обессмертил о. Павел в своем труде "О мнимостях в геометрии", идею, которая целыми веками и тысячелетиями так и оставалась неразгаданным сокровищем за семью замками и печатями. Сейчас мы опять даем слово о. Павлу по поводу только что приведенного определения непрерывности у Георга Кантора.

"Правда, в этом определении, что ни слово, то термин, на разъяснение которого надо потратить немало времени. Однако иного нельзя было и ждать, так как понятие непрерывного вовсе не есть что–нибудь первоначальное и простое; оно по существу своему сложно. Во всяком случае определение Кантора дало возможность критически отнестись к миросозерцанию XIX века, а не догматически принимать его или отвергать, что волей–неволей приходилось делать до появления его работ" (там же, стр. 30).

Далее с удивительной словесной прозрачностью и не прибегая к формулам и техническому языку специалистов, в среде которых о. Павел занимал и занимает царское место, вот как он изъясняется насчет необходимости привлечения для решения проблемы непрерывности вопроса о множествах и группах:

"Если continuum, столь таинственный и неуловимый до тех пор, подводился под общее понятие группы (объединенного множества), которая только при весьма специальных определениях будет непрерывной, вообще же говоря лишена этого свойства, — то, строя общее мировоззрение, мы не имеем никаких оснований останавливаться на "непрерывности" как на основном признаке бытия, и всюду предполагать пресловутый lex continuitatis. Наоборот, мы должны считать бытие, равно как и функциональные отношения явлений, прерывным, пока не будет произведен пересмотр эмпирического материала, опытных данных, которые бы склонили нас к признанию того или другого вида прерывности, так как непрерывность только одна из бесчисленных множеств модификаций прерывности" (там же, стр.30).

Итак, непрерывность есть частный случай прерывности. Это вроде того, как так называемая "прямая линия" есть частный случай кривой, а евклидова геометрия с ее аксиомой о параллельных линиях и трехмерном пространстве есть одна из бесчисленного множества геометрий с бесчисленным видом кривизны в пространстве и бесчисленным видом отношений на них проведенных линий, которые нельзя назвать ни прямыми, ни кривыми, ни параллельными, ни непараллельными. В свое время нам на эту тему приходилось писать и говорить неоднократно, чему мы обязаны гению о. Павла и Н. И. Лобачевского.

Заключение Отца Павла по этому поводу весьма характерно, ярко и убедительно: "У нас нет никаких оснований ожидать, чтобы все явления оказались непрерывными; мало того, это крайне невероятно, и, наоборот, есть чисто фактические данные, помимо отвлеченных соображений, доказывающие существование прерывности во многих сторонах действительности" (там же, стр. 30).

Впоследствии, переводя "Физическую монадологию" Канта и снабжая ее очень убедительным и прозрачным математическим комментарием, равно как и изучая кристаллографию, где теория групп, прерывность и лимитизм геометрических формул физического строения кристаллов играют большую роль, исходя также из данных известного кристаллографа геометра Шенфлиса, занимаясь специальной и частной теорией относительности, где постоянно приходится сталкиваться с проблемами изотропии (однородности) и анизотропии (неоднородности) пространства, разрабатывая теорию квант и фотонов, равно как и расщепления атома и освобождения скрытых в нем запасов энергии, о. Павел на каждом шагу сталкивался с подтверждениями своей гениальной и столь простой идеи, что непрерывность есть частный случай прерывности.

Но все это, как дуб в желуде, содержится уже в цитируемом гениальном юношеском очерке поднимавшейся над горизонтом блистательной и трагической звезды о. Павла Флоренского.

"Помимо изучения Групп, изучение функций, т. е. связей между группами, тоже показало, что и здесь (это, впрочем, и быть не могло иначе) господствует прерывность, и только при соединении очень хитрых и искусственных требований, налагающих множество условий на функцию, она окажется непрерывной" (там же, стр. 31).

Нам уже неоднократно приходилось указывать на совершенно исключительное значение идеи прерывности не только в математике, но, пожалуй, в еще большей степени в метафизике, философии и более всего в богословии.

Совершенно ясно, что вне идеи прерывности совершенно не могла бы существовать квантовая теория и, следовательно, вся современная физика и с нею связанная натурфилософия. Еще важнее здесь напомнить, что монистическая идея "сплошности" и "непрерывности" есть идея глубоко консервативная, даже реакционная в самом одиозном смысле этого слова, опора для таких лжеметафизиков монизма, как Эрнет Геккель и Ленин, настоящий бич философии и подлинной диалектики, — потому–то ею в ее самой топорной форме и увлекся больной дегенеративный мозг Ленина и ему подобных.

Три ценнейшие и верховные идеи — личность, творчество и свобода составляют метафизическую триаду, из которой исходит христианство и к которому оно восходит, обогащенное пневматологией, важнейшим телеологическим моментом христианства; ибо ведь Св. Дух, как учит преп. Серафим Саровский, есть цель жизни христианской, центральное солнце христианской эсхатологии. Но ни великий творческий генезис творения мира — христианская космогония, ни великое эсхатологическое обновление, спасение и новое творение — жизнь будущего века, ни даже весь Никео–Цареградский символ веры метафизически (да и всячески) не мыслимы, да в сущности и не воспринимаемы ни умом, ни сердцем, вне идеи прерывности. У самого о. Павла все без исключения построено на этой идее, включая такие гениальные труды как "Типы возрастания", "Столп и утверждение истины" и "Не восхищение непщева", — и тесно со всем этим связанный этюд по иконографии. Размеры настоящего очерка не позволяют нам коснуться всего, но все же, хоть вкратце, последние две темы нельзя обойти, желая дать хотя бы лишь схему творчества этого изумительного человека.

"Павловы уста — Христовы уста" — так мыслит Христова Церковь от ее основания и самых ранних эпох — и до сего времени. И это главным образом по той причине, что на всем протяжении литературы Павловых Посланий сияют, как звезды первой величины, те бриллианты богооткровенного видения, те тексты, без которых не было бы и трех четвертей православного богословия. В этом смысле св. Павел да еще "апостол любви" св. Иоанн Богослов это в православном богословии — все. Сам Господь просиял жизнию, страданиями, воскресением и вознесением. Но раскрытием богословско–метафизического смысла Его явления мы обязаны св. Павлу, св. Иоанну и св. Афанасию Великому Александрийскому. Среди текстов ап. Павла одним из самых основополагающих и в то же время труднейших для комментатора–экзегета надо признать кснотическии (то есть относящийся к учению об уничижении Господа Иисуса Христа) текст послания к Филиппийцам 2, 5–8. Этот текст гласит, что Иисус Христос "не почитал хищением быть равным Богу (не восхищение непщева быти равен Богу), но, смирив Себя, принял вид раба и образом стал как человек, послушен быв до смерти и смерти крестной".

На первый взгляд или при первом слушании здесь все кажется ясным, общедоступным, тем более, что все церковные люди постоянно слушают с благоговением этот текст, читаемый, как правило, в качестве "апостола" на литургии богородичных праздников. Однако при малейшей попытке прикоснуться к этому тексту обычными орудиями экзегезы и изложить его, так сказать, "своими словами", эта кажущаяся понятность поднимает до самого неба гору трудностей и недоуменных вопросов, и прав оказывается академик Н. Н. Глубоковский, величайший в мире знаток "Благовестил апостола Павла" и автор грандиозного труда о нем, что "во всем Новом Завете нелегко подобрать другой пример, где разногласие экзегетов и догматиков достигало бы такой остроты для принципиального понимания всей христианской теологии" ("Благовестие св. ап. Павла", СПб., Кн. II, стр. 281).

Весь центр тяжести заключается в истолковании имеющего, несомненно, глубоко мистическое значение слова "восхищение" (греч. "гарпагмос") как самого по себе, так и в применении к личности Богочеловека и ко всей мистике Боговоплощения и Креста Господня…

В своей гениальной экзегезе о. Павел Флоренский касается сущности мистики вообще — древней и новозаветной — в ее важнейших проявлениях, главным образом, энтузиазма, исступления (экстаза) и, особенно здесь нас интересующего, восхищения. На всем протяжении своего небольшого труда в 55 страниц он показал такую бездну премудрости и исключительной филологической, патрологической и, вообще, гуманитарной учености, что лишь на немногих строках он дает высказаться самому себе, сам берет свое собственное слово. Но именно тут–то и обнаруживает он свой гений, причем выясняется, что весь этот грандиозный аппарат мобилизован им для подкрепления своей христологически–кенотической мысли. Равный почитатель Платона и Св. Отцов, и равный их знаток, о. Павел с особой любовью остановился на богословском комментарии преп. Симеона Нового Богослова к знаменитому мифу Платона "о пещере":

"Такова поразительная по отчетливости картина духовного освобождения, написанная преп. Симеоном на тему платоновского мифа о пещере. В ней особенное внимание обращает явное сопоставление восхищения с умиранием и созерцания — с бытием загробным. Восхищение же здесь толкуется как детище чуда, или изумления (греч. "атума"). На нечто подобное мы опять–таки наталкиваемся в мистике древних" ("Не восхищение непщева", стр. 21).

Особенно много проанализировано о. Павлом текстов Иоанна Мосха, знаменитого автора "Луга духовного". Однако, не соглашаясь с расплывчатым и слишком многозначным толкованием термина "восхищение" у этого писателя, о. Павел с отточенной ясностью утверждает, что "гарпагэ тут технический термин для обозначения высшей ступени экстатического подъема души" (там же).

На всем протяжении своей экзегезы о. Павел Флоренский с железной логикой доказывает правоту св. ап. Павла, который отрицает применимость этого слова к Господу Иисусу Христу именно по той причине, что Господь, как сущий от начала Бог, отнюдь не мистик, не подвижник, не "великий посвященный", не нуждается ни в какой степени для достижения подобных состояний, да и в таких состояниях тоже не нуждается. Путь Господа "не возвышение, но уничижение и кенозис — истощание, каковое только и принадлежит Ему как Богу "грядущему на вольную страсть нашего ради спасения" и для этого по неизреченному Своему милосердию сошедшего с неба, куда Ему нет нужды восходить, ибо Он там всегда сопребывал со Отцом и Св. Духом". С приведенным текстом ап. Павла к Филиппийцам о. Павел Флоренский сопоставляет и известный текст второго послания к Фессалоникийцам о сошествии Господа грядущего во славе яко Бог "судити живым и мертвым".

"Итак, мир усопших отверзается нашему взору, и мы встретимся с ними, восхищенными навстречу Господу в облаках на воздух. Едва ли нужно отмечать, что здесь, разумеется, идет речь о событии таинственном, а не о механическом полете по воздуху на облаках", и что восхищены будем мы — греч. "гарпагезомета" — в смысле того мистического восхищения, которое уже предуказано восхищениями: св. ап. Павла, прочих апостолов, перенесенных на облаках к одру усыпающей Божией Матери, и отчасти — многих святых. И, конечно, "облака, в которых совершится будущее восхищение наше — это облака не метеорологии, а те таинственные облака, назначение которых — сокрывать от взора начало и конец явлений горнего мира, как это было, например, при Преображении и Вознесении Господних и во множестве Богоявлений Ветхого Завета" (о. Павел Флоренский, цит. соч., стр. 54—55).

От себя мы прибавим, в связи с тем, что было высказано о. Павлом Флоренским в его этюде о принципе прерывности, — что эти священные облака как раз и представляют собой ярчайший символ принципа–идеи прерывности в его священной мистической являемости. Нами готовится на эту тему специальное исследование, — опыт дальнейшего продолжения и вариирования идей о. Павла на тему прерывности и, в особенности, разрыва между идеями количества и качества, с привлечением всех тех материалов, которые о. Павел использовал в своих "принципах возрастания", а также принадлежащих автору этих строк; туда же войдет и метафизика иконопочитания.

В заключение мы опять предоставляем слово самому о. Павлу Флоренскому:

"Так, словами св. Апостола из "Послания к Фессалоникийцам" круг наших рассмотрений смыкается, ибо мы возвращаемся к исходной своей точке: восхищение столь же настойчиво утверждается в отношении к человеку, сколь властно оно отрицается к Иисусу Христу. Господь есть Господь нисходящий с неба, а человек лишь восходит навстречу Ему с земли. Кенозис (уничижение. — В. И.) Господа и гарпагэ (восхищение. — В. И.) рабов Его — таково начало немеркнущего дня Господня" (цит. соч. стр. 55).

Опять и опять подносим мы великому мыслителю, ученому и богослову–мистику дань нашего изумления и восхищения, твердо веря, что наша панихидная свеча и возглашение вечной памяти, гениально им истолкованные, в первую очередь приложатся именно к нему, славе и чести русской науки, русской философии и русского богословия, не говоря уже о мастерстве его литературного стиля.