Мы думаем, что действенный эскапизм толкиновских произведений объясняется не только талантом Толкина и адресностью «Властелина колец», который питался симбиотической страстной любовью к сыну. Вложенный в книгу заряд отторжения реальности отношений реализовался, потому что он был востребован.

Нечто подобное случилось когда-то с платонизмом — который не случайно оказался так популярен и изменил европейскую цивилизацию. Платону также была свойственна двоичная структура — он в «двоице» с Сократом, а его собеседников изображает глупыми, не равными ему. Творчество Платона выражает все ту же востребованную «двоичную структуру», то, что принято называть «платоновским дуализмом» — и этот дуализм так же стал реакцией на личную катастрофу. Платон возненавидел общество, человеческую реальность, где из-за элементарной обиды, из-за «дразнилки» Сократа, который в качестве наказания потребовал себе обед в Пританее, чем разозлил судей, из-за стечения стандартных законов и непредвиденных психологических обстоятельств какой-то суд может приговорить Сократа к смертной казни. Платон не может примириться с этой реальностью, где Сократ убит — и придумывает альтернативную.

В реальности мира сего материя и душа слиты, и превалирует то одно, то другое, и нужно выбирать каждый раз заново то одно, то другое, это сложное живое сочетание. Платон же разбивает эту сложную реальность на «идеи» и «материю», на душу и тело — и за идеями (душой) оставляет абсолютный приоритет. Он не выносит своей тоски по конкретному умершему Сократу — и трагедию смертности решает таким же упрощающим дуализмом: душу объявляет бессмертной, а конкретное тело — смертной оболочкой, о которой нечего горевать, она лишь «темница души». В «Государстве» сложную социально-психологическую реальность, в которой можно вот так запросто убить философа, Платон предлагает отменить, поставив во главе государства философов, а чернь, которая его осудила, — сделать подчиненными. Реальность разбивается на два полюса: низший (люди одного сословия, материя как таковая) и высший (философы, идеи) — как у Толкина герои, народы и языки делится на «высшие» и «низшие».

Платон, как и Толкин, отторгает реальность времени (каковое, как и реальность тела, есть атрибут «нашего мира»). Если Толкин исходно не привязывает свой «Вторичный мир» к какому-либо моменту реальной истории (в отличие от того же Льюиса в «Хрониках Нарнии»), то Платон оглядывается на реальность (на Сократа, на Афины) — но он переносит действие в воображаемое прошлое (разговоры с Сократом, которых не было, или история Атлантиды — государства, которого не было) или во вневременной миф, или в воображаемое будущее — проект «Государства». Для Платона нет «настоящего времени», поэтому момент узнавания для него сразу отсылает в прошлое, знание — это «припоминание» идей, которые когда-то знала душа, а неистовство любви — это припоминание божественного, которое душа видела до воплощения в теле. Платон, как и Толкин, отрицает реальность времени, реальность настоящего, потому что реальность — это Другой.

Толкина и Платона сближает не только «дуализм», двоичность — еще раз скажем, это универсальная оптика, защищающая от катастрофы в любви. Но у них был особый литературный и мифотворческий талант. И у Толкина, и у Платона яркие страницы посвящены вдохновению и импровизации — см. знаменитое описание вдохновения в «Федре» или строки о «Даре», жгущем художника, в толкиновском «Листе кисти Ниггля». И двоичную структуру, крайне распространенную — картину мира, где «все бабы дуры», или «все мужики козлы», или «во всем виноваты евреи», или «я-жертва», или «я-герой» — картину, идеальную для ухода от сложностей межличностных и историко-политических отношений и по сути своейстатичную— талант Толкина, как когда-то талант Платона,привел в движение.Они дали этой схеме плоть и кровь, выразили на языке мифа крайне востребованную матрицу.

И именно поэтому Толкин (как и Платон) буквально завоевали мир и изменили его. Платонизм повлиял на философию вообще и на христианство в частности. Христианство новозаветное было не дуалистично, Бог в нем не противопоставлялся миру. Отношения с Богом не сводились к двоице «Царь и раб». Христос не призывает к уходу в монастырь, к презрению к миру — наоборот, Он пришел в людям во плоти, ест и пьет и общается со всеми, с «демосом». Он не «правитель», Он не приказывает. Христос — это явление любви в Троице, не основанной на иерархии, Он дружил с множеством людей, множеством Других, включая женщин, самарян и мытарей, нарушая границы, исповедал и явил принцип эгалитарности — вплоть до того, что Бог стал человеком, а человек оказывается призван к тому, чтобы войти в Царство и общаться с Богом на равных. Он говорит «не называйтесь учителями», «отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец» (Мф 23:9).

Но Церковь не выдержала боли соприкосновения с реальностью, где всякий любящий может быть предан и распят — и убежала от реальности, от «мира», в двоичную структуру противопоставления «низкого» мира и «высокой» аскезы, а отношения с Богом во многом свела к двоичной схеме «господин — раб». И тут философия Платона оказалась крайне востребованной, она обосновала неприятие «плоти». Платон оказал огромное влияние на церковную традицию, которая основана на двоичных принципах неравенства и иерархии, на поляризации добра и зла.

И если Христос говорит про брак, что это таинство, «что Бог сочетал, того человек да не разлучает», то Средневековье, под влиянием Платона, с подозрением смотрит на любовь во плоти между мужчиной и женщиной, рождающую Третьего. Так же, как эту любовь отвергает, на новом витке истории, современное общество. И на формирование нынешнего дуалистичного понимания истории, политики и любви, его безличной «этики», фиксированной на зле, толкиновская образность заметно повлияла. В нашем мире все меньше места для любви в Троице, желающей детей — и все больше места образу зла и войне с орками.

Важно, что исторически Троица «успешная» мыслилась только применительно к любви, которая есть Бог. В это теологии известно как принцип имманентной Троицы — отношений разных Лиц Бога. Но применительно к человеческой троице (семье), к человеческому миру общение и различение не мыслилось — наоборот, подчеркивалось, что для человека Троица недостижима, непознаваема, неизреченна и т. д. Семья до XX века существовала как троица (она не распадалась, потому что так велел закон, и была открыта рождению Третьего) — но в ней не былосвободной коммуникации, которая составляет суть Троицы божественной. В ХХ веке в христианском богословии произошел прорыв к такому пониманию Троицы: Бог — не восседающий на троне монарх, не монолитная сила, и не три отдельных лица, а прежде всего живые отношения;троичное сообщество Лиц, пребывающих в перихорезисе взаимной любви. Бог — не субстанция, а взаимность и отношения[1].

Отношения в семье были иерархичны и детерминированы, они держались не на Слове, а на законах, запретах и принуждении, они укладывались в двоичные структуры «господин — раб», «хозяин — вещь», «высший — низший». И потенциальноеравенствоотца, женщины и ребенка, наличие между ними живыхотношенийбыло осмыслено только к концу XIX века. И тогда, в психоанализе, стало впервые рефлексироваться значение отношений в семье для формирования личности, ее способности к отношениям и ее картины мира. Собственно, теория эдипова комплекса — это один из вариантов искажения троицы в семье.