Такое же переворачивание двоицы власти, магическое явление подлинной власти перед презренной чернью происходит в рассказе «Кузнец из Большого Вуттона». Ноукс, главный повар, презирает и использует своего подмастерья, который на самом деле является подлинным мастером и отмечен печатью Волшебной страны. Лишь однажды Элф показывает свою подлинную сущность, свою власть — и роли в двоице сразу меняются (а сама двоица остается неизменной):

— Не уделите ли вы немного своего времени Королю Сказочной страны? — был ответ. И, к ужасу Ноукса, с этими словами Элф вырос у него на глазах. Он распахнул плащ, и Ноукс увидел под ним праздничное белое одеяние Мастера Повара, только оно переливалось, мерцало и вспыхивало. Его голову венчала драгоценная диадема — сияющая звезда. Лицо его было молодо, но в глазах — суровая мудрость.

— Старик, — сказал он. — По крайней мере, ты не старше меня. А что касается мастерства, так ты частенько подглядывал из-за моей спины. Решишься ли ты и теперь в открытую отрицать это?

Он шагнул вперед, и Ноукс дрожа сжался в своем кресле, стараясь отодвинуться как можно дальше. Он попробовал закричать, чтобы позвать на помощь, но смог только еле слышно сипеть.

— Нет, Повелитель, — проскрипел он. — Не причиняйте мне зла! Я всего лишь старый бедный человек. Лицо короля смягчилось.

Сходным образом переворачивается двоица власти между фермером Джайлзом и драконом Хризофилаксом в рассказе «Фермер Джайлз из Хэма». Если в начале рассказа дракон — это классическое «бедствие», он повадился разорять, как дракон из любимого Толкином «Беовульфа», а Джайлз далек от героизма, то к концу сказки дракон превращается в положительного персонажа. Он становится ручным, личным драконом Джайлза, у них складываются двоичные отношения: он привязывается к Джайлзу, но эта приязнь держится на страхе и власти, на пресмыкательстве слабого перед сильным (причем боится дракон не самого Джайлза, а его волшебного меча). Рассказчик такую двоицу вполне одобряет: «Джайлз был собой доволен. Я думаю, можно простить небольшую долю самодовольства человеку, перед которым пресмыкается огромный царственный дракон».

Точно так же к концу «Властелина колец» и Арагорн, который был сначала таинственным Бродяжником, потом — надежным и твердым товарищем, Арагорном — становится «Королем» — и это так важно для толкиновского мира власти, что автор задействует его титул в названии третьего тома. К концу книги герои — уже не друзья и не члены братства, но «короли» и «воины». Арагорн, как и Гэндальф, не только теряет свой характер — но и теряет имя. В конце книги его неожиданно нарекают Государь Элессар — и это еще одно проявление безличности, к которой приводит двоица по мере воплощения.

С Голлумом происходит то же самое — он образец зла, и он теряет свое имя после убийства брата, из Смеагола становится Деаголом. В Библии, что характерно, где в конфликте братьев участвует еще и Бог, этого двоичного «стирания» не происходит — у Каина сохраняется его имя. Смеагол же один после убийства брата, некому к нему обратиться — и он уходит от людей и теряет имя. В некотором смысле то же самое происходит и с толкинистами, берущими себе другое имя, и с самим Толкином — он ушел из реальности в свой воображаемый мир, и даже на могильной плите, рядом со своим именем и именем жены, написал имена Берена и Лутиэн.

Единственный из героев «Властелина колец», кто сохраняет свою привязанность и «человечность», это Сэм — но залогом сохранности его личности становится именно его «рабское самосознание». Он предан Фродо как раб — он ведь по факту не является уже его слугой — он больше не садовник, Фродо его не нанимал, Фродо ему ничего не приказывает и не наказывает его, Фродо не держится как его хозяин. Но Сэм упорно именует его «хозяин» — и сохраняет свою преданность, именно потому, что не выходит из исходной двоицы (в отличие от равных, «друзей», Пиппина и Мерри, которые к концу книги перестают быть ему «друзьями», не вспоминают о нем в разлуке).

Суть двоицы именно в жестком распределении ролей (как в «Государстве» Платона): один из участников двоицы — в «подчиняющей» роли, другой — в «подчиненной». Они могут являться по отношению друг к другу:

а) насильником или жертвой (актуальная в современном дискурсе парадигма «двоицы»);

б) господином и слугой или старшим учителем (господином) и доверчивым покорным учеником (слугой).

В парадигме «Властелина колец» это Гэндальф и Фродо, Фродо и Сэм, у Платона это философ и демос, душа и тело, любящий (активный гомосексуальный партнер) и любимый (в двоичной концепции любви у Платона) и т. д. Эти отношения двух участников не могут измениться, это замкнутая система. И одновременно сама двоица не может общаться с миром, с реальностью — но уходит из него. Отношения двоицы — это эскапизм, побег из реальности, с ее сложностью и непредсказуемостью, в альтернативный мир. Поэтому под влиянием философии Платона христианство сделалось эскапистским, что во многом определило монашеский идеал «бегства из падшего мира». И поэтому же под влиянием «Властелина колец» возникли эскапистские движения ролевиков.

Любовь к концу книги сохраняет только Сэм — но это любовь слуги к хозяину. И Сэм отторгает «реальность», Третьего — для него не существует никого в мире, кроме Фродо. Поэтому он губит Голлума, когда тот чуть было не полюбил Фродо.