Толкин лишь однажды предпринял попытку описать изменение характера и динамику отношений — в притче «Лист кисти Ниггля». Это произведение стоит особняком в творчестве писателя. Оно единственное, написанное одним порывом — обычно Толкин писал тяжело, по много раз переписывая. Наверное, эта легкость написания связана с тем, что это рассказ очень личный, автобиографичный: Толкин написал его во время работы над «Властелином колец», который он бесконечно дорабатывал и боялся не успеть закончить.

В художнике, который всю жизнь урывает немножко времени, чтобы делать дело своей жизни — писать картину, в то время, как его отвлекают просьбами помочь по хозяйству и пр., узнаваем сам Толкин. В письмах он постоянно жалуется на то, что болезнь жены, семейные дела, работа его вынуждают отвлекаться от работы (практически все упоминания о болезнях жены в его письмах даны в контексте раздражения из-за потерянного времени). После рождения четвертого ребенка, дочери Присциллы, он решил этот вопрос кардинально — переехал в отдельную спальню, чтобы писать по ночам — и жена стала для него «докучливым соседом». Итак, только в «Листе кисти Ниггля» — рассказе о толкиновском представлении о Боге (Который для него представляет собой, судя по письмам, прежде всего Судью) и о самом себе — только здесь он попробовал дать развитие сложных отношений в динамике.

Художник Ниггль живет своей картиной, которую всю жизнь не может закончить, работа над ней разрастается и разрастается (так же, как разрастается толкиновская мифология и лингвистика Средиземья — «Хроники утраченных сказаний» он так и не закончил). Сосед Пэриш и его жена отвлекают и раздражают его своими просьбами. Рассказ начинается с того, что Ниггль заставляет себя выполнить последнюю просьбу — съездить к врачу, позвать его к больной жене соседа, мистера Пэриша, поскольку сам сосед хромает и не может это сделать. Ниггль выполняет просьбу сделать, злится, узнав, что у жены оказалась всего-навсего нестрашная простуда, и умирает, так и не успев закончить свою картину. После смерти в ходе Страшного суда он говорит, вопреки своим обидам, что-то доброе про Пэриша, и попадает в следующий круг чистилища, где они с Пэришем вместе работают, потом в следующий, где его картина заполняет мир, а авторство картины указано уже совместное, Ниггля и Пэриша, и они вместе смеются.

То есть какой-то сдвиг, какая-то динамика получаются только со случайным соседом. И приводит к этому сдвигу не любовь, не разговор, не драматичный выбор. Им помогает подружиться только страх Страшного суда, страх перед наказанием со стороны Господа (страх власти) и возможность вместе работать. Arbeit macht frei.

Что характерно: сдвиг, метанойя оказываются возможны только вне реальности — после смерти. В реальности динамика отношений у Толкина невозможна. Двоица — это всегда отторжение реальности, убегание вдвоем от сложной, подвижной, плюралистичной реальности. Ниггля раздражала реальность, где есть мужья и жены, где есть человеческие проблемы и человеческое непонимание, которые отвлекают художника от subcreation (его личный термин, который переводят как «творение вторичного мира») — и Бог его спасает, он оказывается, благодаря Божьей милости и своему милосердию, в иной реальности, в сотворенной им реальности, где никаких соседских жен и проблемы морального выбора просто нет.

И двоичная матрица проникает в самое христианское из всех произведений Толкина — так же, как она проникает в христианский сюжет с Голлумом с Мордоре, историю попытки спасения грешника. Сэм отталкивает и сбивает Голлума, Толкин его в этом не упрекает, поскольку сам смотрит на Голлума с осуждением. В его картине мира роли распределены окончательно, и Голлум обречен, несмотря на попытку христианского подвига. Из письма Толкина: «Что до итогового приговора Голлуму, то об этом задумываться бы не хотелось. Это означало бы пытать Goddes privitee, как говорили в Средние века. Голлум жалок, однако он погиб, упорствуя во злобе, и тот факт, что это послужило добру, — не его заслуга. … Боюсь, во что бы мы ни верили, мы вынуждены взглянуть в лицо тому факту, что есть на свете субъекты, которые уступают искушению, отказываются от своего шанса на благородство или спасение и кажутся “проклятыми”. Их “проклятость” не измеряется в рамках макрокосма (где может привести и к добру). Но мы, все, кто находимся “в одной лодке”, не должны узурпировать место Судьи. Подчиняющая власть Кольца оказалась чересчур сильна для подлой душонки Смеагола».