Но удивительная вещь: когда двоичная структура, по сути своей статичная, вводится в движение благодаря мифопоэтическому таланту — то она захватывает не только аудиторию, но и автора, по мере написания.

Ранний Платон — это еще не автор тоталитарного проекта «Государства» и «Законов», он еще совсем не тот «фашист», каким его изображает Карл Поппер в «Открытом обществе и его врагах» («в сфере политики личность для Платона — сама сатана»). Ранний Платон — человек, травмированный казнью Сократа, он отрицает реальность, разделяет на «реальное» и «идеальное», он доказывает бессмертие души. Его Сократ — живой, он безусловный «главный герой», его диалоги — это еще «диалоги», а не монологи и не законодательные проекты, как в позднем периоде. Но чем дальше, тем больше стирается реальность, харáктерность героев, исчезает юмор. У позднего Платона двоица поглощает человеческую реальность полностью: его идеальное государство отрицает любовь в троице (детей там вообще нет, они есть собственность государства, их воспитывают так, что никто не знает, кто чей ребенок), отрицает свободу, делегируя ее государству ради гарантии «справедливости». Население разделяется на три сословия: философы (которым в этом идеальном государстве принадлежит вся власть, в отличие от реальных Афин, где Сократа приговорили к смерти), стражи и подчиненный демос.

Толкина двоица точно так же затягивает, уводит от человеческой реальности по мере написания. Ранний Толкин — еще не тот автор, который будет писать «Властелина колец» и реально называть людей «орками» в письмах к сыну во время войны («Ты — хоббит среди урукхаев») и уточнять: «Настоящих уруков — то есть народа, создатель которого намеренно сотворил его дурным, — не существует; и очень немногие развращены настолько, чтобы утратить надежду на спасение (хотя, боюсь, приходится признать, что есть на свете люди, которые и впрямь кажутся безнадежными; таких исправит разве что особое чудо;вероятно, таких чрезвычайно много в Дойчлянде и Ниппоне; но, разумеется, эти злополучные страны монополией не обладают, отнюдь: я таких встречал (по крайней мере, мне так казалось) и в зеленой Англии родной». Характерно, что орк для Толкина — это окончательное определение, окончательный приговор («утратили надежду на спасение»). Для Толкина Бог — это Судия, Он не Троица, не мыслится возможность вмешательства Духа Святого, который в Евангелии действует постоянно, благодаря которому и мытарь и разбойник раскаиваются.

Но ранний Толкин был не такой. В самом начале «Сильмариллион» складывался как эпос о любви — он начался создаваться с рассказа о Берене и Лутиэн. Причем женщина в этой истории — полноценный Другой, она оказывается настоящей героиней, она выбирает остаться с Береном ценой отказа от своего бессмертия. Хотя к эскапистской двоичной оптике, делящей детей Эру на «красивых» старших детей и «уродливых» младших, Толкин был склонен и тогда — и все же начиналась толкиновская мифология с любви. И в этой первой истории женщина была равна мужчине в своей агентности и субъектности, и это история о нарушении границ.

Но это единственный такой сюжет в «Сильмариллионе». Когда Толкин стал развивать свою мифологию, то фокус с любви сместился на войну, рок, битву со злом. История «Властелина Колец» — еще более яркий, чем у Платона, пример того, как двоица увлекает своего автора.

Чем дальше Толкин углублялся в свою книгу, тем больше двоица поглощает, подчиняет себе живую реальность — и герои развоплощаются, обезличиваются. В начале книги Фродо хотя и уже и не такой беззаботный, как его друзья, но все еще хоббит, он еще не обреченный Хранитель. В начале еще есть реальность общения — все хоббиты дружат, есть тепло земной реальности («Фродо услышал запах жареных грибов»). Этот обаятельный реализм продолжается до первой встречи с Черными Всадниками, после трактира «Гарцующий пони». И в этот момент у Толкина, судя по письмам, случился кризис. Он не знает, чем закончится история с назгулами, несколько раз пишет в письмах, что в книге появляется зло, что он не знает, что будет дальше, что книга пишется сама, и это книга про зло, что она не рассчитана на детей, что она очень страшная.

В истории с назгулами Фродо впервые столкнулся с Другим. В двоичной картине мира нет Другого, вернее, Другой видится как «урод», как «зло» — и с ним невозможно соприкоснуться, невозможно перейти его границы (в отличие от сказок про любовь, про красавицу и чудовище — где границы переходятся, где Иван-царевич женится на принцессе, урод становится красавцем, где можно «полюбить любого»). На горе Амон Сул происходит контакт, столкновение, Фродо надевает Кольцо и видит Всадников, — и уже не может быть прежним после этого. Окончательно он теряет свое «я» после того, как приходит в себя в чертогах Элронда. Логика книги привела героев к эльфам, но Толкин не может помыслить встречи «низших» с «высшими» — и хоббиты стираются, прежде всего Фродо. Он становится покорным исполнителем, утрачивает свою лирическую задумчивость, больше не вспоминает о Бильбо и не дружит с Мерри и Пиппином. Он соглашается быть хранителем Кольца — но в этом нет его выбора, его воли. Он просто признает власть Элронда и соглашается выполнять миссию. И в дальнейшем он чем дальше, тем больше развоплощается, теряет свой характер.

И друзья в походе уже больше не дурачатся и не дружат — они разделяются на двоицы: Пиппин с Мерри, Фродо с Гэндальфом (позже — Фродом с Сэмом), Гимли с Леголасом. Причем эти двоицы определяются «расой», происхождением — хоббит с хоббитом, сказочное существо со сказочным существом (гном с эльфом). Хоббиты тоже разделяются на пары — Фродо оказывается с Сэмом в Мордоре, а Пиппин и Мэрри — у энтов. И, что характерно, Пиппин и Мерри не вспоминают про Фродо (притом что изначально они решились покинуть Хоббитанию, вопреки своим обычаям, исключительно ради Фродо, с которым они дружили и не хотели разлучаться). Такое же развоплощение происходит в конце с Хоббитанией. Если в начале это милая страна, над которой автор ласково посмеивается, то в конце она разорена и выпотрошена, обезличена.