Гэндальф в конце книги и Гэндальф в начале — это тоже разные персонажи. Гэндальф Серый, в первом томе — домашний, добрый, его обожают хоббитята, он устраивает для них фейерверки. Он любит Фродо, он самый теплый и любящий из Хранителей, он любуется и вышучивает, при этом строгий, это «фигура отца». Он не божество, он человечный — он ошибается в Мории, и когда он признает свою ошибку, а потом бросается защитить Хранителей и погибает, в последнюю секунду, в схватке с Барлогом — это максимум его человечности. Все привыкли, что уж на Гэндальфа-то можно положиться, уж он-то самый сильный и мудрый, и вдруг оказывается, что он смертен. Такое же потрясение, наверное, испытали апостолы.

Но Христос пришел во плоти к людям, как равный. И Он воскресает, как воскресает любовь во плоти, по-настоящему — Он ест и пьет с учениками, у него сохраняется его характер — Он, как прежде, разговаривает с учениками, комментирует их глупости неожиданным образом, со своей лапидарной горькой иронией. А Гэндальф не может воскреснуть — потому что в двоице это невозможно. В двоице нет отношений, и нельзя ни раскаяться, ни помириться, ни воскреснуть. Гэндальф воскресает «внешне», он возвращается во втором томе как Гэндальф Белый — но «не по-настоящему», он не сохраняет свою личность. Это уже не тот отеческий, обаятельный, любящий Гэндальф, он просто маг, он отличается «могуществом» — и больше ничем. Так же, как не может воскреснуть Фродо после возвращения с Ородруина — он совсем апатичный, убитый, «никакой».

Сама идея «воскресить» Гэндальфа во втором томе симптоматична. Дуализм, нарастающий во втором томе (добро и зло разнесены в пространстве и в композиции — одни герои в одной «башне», другие — в Мордоре), несовместен со смертью главного положительного персонажа — так же, как платоновский дуализм отрицал реальность смерти Сократа, разделял смертное тело и бессмертную душу. Толкин ко второму тому настолько поглощен двоичной структурой, что он не вмещает психологический реализм, отмечающий первую часть. Он больше не может изображать чувства и отношений героев — и не может вызывать их у читателя. Он больше не может оставить читателя и хранителей горевать по Гэндальфу — и «воскрешает» его.

Смерть Гэндальфа становится главным психологическим событием «Братства Кольца». В первой части все еще «как в жизни» — а в жизни любимый человек может умереть. Но в дальнейшем двоичная структура усиливается — и Толкин отказывается от смерти положительных героев, и в этом тоже черта «нереальности», «идеальности» его мира, защищенного от боли любви и боли потери. Во «Властелине колец» никто не погибает «по-настоящему», так, чтобы и герои, и читатель по-настоящему горевали. Погибают только Боромир и Дэнэтор — и то «заслуженно». А Гэндальфа Толкин и вовсе воскрешает — как воскрешает Сократа в своих диалогах Платон. Но, так же как Сократ становится безличным или просто исчезает в поздних диалогах Платона, по мере усиления двоичной структуры, так и Гэндальф воскресает безличным, стертым, он больше никого не журит и не любит, и его больше не любят так, как в начале. От его возвращения ничего как будто не меняется. Воскресший Гэндальф — не тот живой, добродушный, «родной» Гэндальф, которого любил Бильбо и вообще хоббитов, читатель больше не увидит. Он стал чистой функцией, военной единицей. Главное теперь в Гэндальфе Белом, как подчеркивает Толкин в позднейшем письме, это то, что он теперь «наделен еще большей силой», что «мудрость его, и могущество возросли несказанно. Стоит ему заговорить, и внимание всех приковано к нему; прежний Гэндальф не смог бы так обойтись с Теоденом, не говоря уже о Сарумане». Гэндальф Белый становится безличным «сверхчеловеком» — и противопоставляется, по законам двоичной логики, «низшим», «недочеловекам».

В образе Гэндальфа явно отразился образ Христа — он ведет своих товарищей, строго, но с любовью, подшучивая над ними, он жертвует собой и воскресает, он преображается и являет свои белые одежды и свою подлинную сущность. Но если в евангелии Преображение, явление Бога в славе и в белых одеждах, было тайной для ближайших друзей-учеников и никак не связывалось с господством, силой сильного и унижения слабого, то преображение Гэндальфа — это не акт доверия ученикам, оно функционально, прагматично. Гэндальф прибегает к нему, чтобы победить Сарумана. И Толкин видит эту сцену сквозь фильтр двоичной структуры «господин — раб». В том же письме Толкин пишет о Гэндальфе в сцене с Змееустом: «Возможно, ему следовало сказать — я не для того прошел огонь и воду, чтобы перебрасываться лукавыми словесами со слугой». В этой же двоичной схеме «господин — подчиненный» он представляет и отношения Сэма с детьми в «Эпилоге» (дети обязаны подчиняться родителям), и отношения с Богом.

Преображение Гэндальфа функционально, так же, как и сам он — лишь функция «борьбы за подлинную власть подлинного Короля». Это вообще свойство двоицы — ее участники теряют личность, они лишь функция, и потому взаимозаменимы. Гэндальф использует магический посох, преображается — и все, роли поменялись, теперь он — господин, а двоица «господин — слуга» осталась прежней.