Примечательно само название — «Властелин колец», The Lord of the Rings (почти как Lord of the Flies Голдинга). Чаще всего название романа — это или его суть, или имя главного героя.Героем романа Толкина становится власть, «черный властелин», «кольцо власти» — антилюбовь.

Единственный персонаж книги, который неподвластен власти кольца, — это Том Бомбадил. Не случайно это единственный герой Толкина, который действительно счастлив со своей женой! Для него есть Другой. Эту его особенность — не зацикленность на себе, но открытость, интерес к Другому — отмечает сам Толкин в письме к Гастингсу: Бомбадил, пишет он, «“аллегория” или образец, особое воплощение чистой (подлинной) науки о природе: дух, взыскующий знания о других явлениях, их истории и сути, потому что они “другие” и совершенно независимы от вопрошающего разума, дух, столь же древний, как и мыслящий разум, и совершенно не озабоченный тем, чтобы со знанием этим что-то “делать”: Зоология и Ботаника, но не Скотоводство и Сельское Хозяйство. Даже в эльфах это свойство почти не проявляется: они в первую очередь — художники. Кроме того, Т. Б. иллюстрирует еще один аспект в своем отношении к Кольцу и неспособности Кольца на Тома воздействовать».

Бомбадила Толкин называет «сущим», «тем, кто был от начала» — что, как заметил толкиновед Томас Шиппи, напоминает самоназвание иудейского Бога, явившегося Моисею: «Я есмь сущий». Бог есть любовь, и тот, кто может любить свою жену, свободен от власти Кольца.

Но примечательно, во-первых, как следует из первой песни «Приключений Тома Бомбадила», он взял в жену Золотинку «насилием» — просто похитил ее, дочь реки, насильно и сделал своей женой. Женщина в мире Толкина все-таки лишена субъектности. И во-вторых — у них нет детей; и Том не желает спасать мир, не хочет выходить за пределы своего благословенного царства. То есть модель счастливой любви для Толкина все равно двоична — это уход от мира в особое, вневременное, «прекрасное» измерение.

С собственным сыном Кристофером у Толкина была такая же двоица, как у Сэма с Эланор. Толкин выделял Кристофера из своих детей, перенес на него всю жажду любви, которой ему не хватило и которая была недоступна. Он писал сыну: «и твоя любовь, что открылась мне почти сразу же, как ты появился на свет, предрекла мне, словно вслух, на словах, что мне суждено вечно утешаться уверенностью: так будет всегда» (ср. в «Эпилоге» слова Сэма: «Свет меркнет, Эланориэлле. Но он не погаснет. Он не погаснет совсем, я верю этому с тех пор, как у меня появилась ты»). Но эта уверенность в бесконечности держится на том, что сын для него — не Другой.

Толкин видит в сыне копию себя. «В темное время мы родились, в неподходящее (для нас с тобой) время», — пишет он Кристоферу — как будто тот априори разделяет его неприятие современности. Толкин считает, что Кристофера мучает нереализованный «писательский зуд, тобой безжалостно подавляемый. Возможно, в том моя вина. В тебе слишком много от меня самого, от моего своеобразного образа мысли и способа реагировать.А поскольку мы с тобой настолько похожи, все это подчиняет тебя» [курсив наш. — А. К., О. Б.-Ж.].

У двоицы три основных модели отношений:власть,«господин-слуга» — иными словами, служение (моему) телу;принадлежность, «вещь», (как вариант — часть тела, часть меня), иотражение, «зеркало» (другой как отражение моего тела, его идеальный образ).

Для Толкина актуальны прежде всего модели власти и принадлежности. Кристофер для него — «мой сын», «мое продолжение» и даже «мой соучастник в написании “Властелина колец”». Когда Кристофера призывают на войну, Толкин очень переживает — но смотрит на него в первую очередь с точки зрения своего жизненного проекта: «Его у меня забрали в разгар работы над картами», «мой Кристофер был моей первой настоящей аудиторией: он читал, выверял и перепечатывал весь законченный материал из нового “Хоббита” или “Кольца”».

Из этой двоичной оптики Толкин писал роман «Властелин колец», обращенный именно к сыну. Он теперь удвоенно ненавидит немцев — не просто потому что они суть «зло», которое «уничтожает, извращает, растрачивает и обрекает на вечное проклятие этот благородный северный дух, высший из даров Европы» — но потому что немцы могли убить его сына. И страстная «двоичная» любовь Толкина к сыну питала и формировала «Властелин колец». «Задай же оркам жару, забросай их крылатыми словами, hildenaeddran (гадюками битвы), острыми стрелами — но только, прежде чем стрелять, хорошенько прицелься», — писал он Кристоферу. Главы романа Толкин посылал сыну на фронт. Думается, именно адресность, личная направленность «Властелина колец» сделала его таким «действенным», заставила огромные массы людей «вжиться» в реальность толкиновского мира. Толкин писал «Властелина колец», как апостолы, движимые личной болью от разлуки с Христом, писали свои послания, обращенные к конкретным людям — и поэтому эпопея так захватывающа. Но «Властелин колец» — это Евангелие наоборот.