И все же нельзя сказать, что картину мира Толкина определяет именно мизогиния. Он отторгает не сколько женщин, сколько равные отношения с Другим. Еще точнее — Толкин не вмещает равенство как троицу: он не вмещает любовь мужчины и женщины — любовь, в которой есть место для Третьего (для ребенка, для еще одного участника отношений, для третьего мнения, примирения, для Святого Духа). Именно открытость Третьему позволяет воспринимать второго как равного.

Структура семейных отношений предполагает, в идеале (до распространения контрацепции), что супруг(а) — не только «моя собственность», «часть моего удовольствия/образа жизни», но равный Другой — потому что он «не только мой». Из «моих» отношений с ним следует его призванность рождать и любить Другого (ребенка), изо дня в день, «при живом мне», и эта любовь не менее интенсивная и телесно обусловленная, чем супружеская, но иная.

Конечно, в реальности равенство членов семьи, их приятие друг друга в качестве Другого так или иначе искажается. Но, так или иначе, именно в семье закладывается — и/или искажается — базовая способность к любви в троице: к отношениям с Другим по полу, возрасту, уровню развития, и к единовременным отношениям с несколькими людьми. Их можно принимать как равных (то есть со своими отдельными отношениями) — или не принять в этом качестве.

При разрушении же семьи или ее сильном искажении возникает защитная структура — двоица.

Двоица обращает душевный порыв только на тот объект, который находится во власти (например, на ребенка), с которым можно установить контролируемую связь (владение), а всякий иной, кроме него, «своего» предстает как недоступный, чужой, мучительный, насильственный или уродливый. Двоица упрощает отношения с людьми и миром, сводит их к двум полюсам: «мужчины или женщины», «добро или зло», «красивые или уроды», «арийцы или не-арийцы», «высокий дух или низкая материя». Такая черно-белая оптика — это универсальная защитная реакция нашей психики на травмы вследствие мучительных отношений. Двоица защищает от отношений в принципе — в ней невозможно ревновать, например, эта структура автоматически «выбрасывает» Третьего, объявляет его врагом, «нежелательным элементом» или просто делает вид, что его не существует. В двоице невозможно мучиться проблемами неразделенной или нереализуемой любви, любви к тому, кто принадлежит к вражескому лагерю — тому, что составляет тему литературы прошлых веков. Что будет, если влюбиться в женщину-орка? Такая коллизия в принципе невозможна — у Толкина нет ни одного упоминания о женщинах среди орков.

Принцип троицы — этообщение равных Других(в Троице божественной все три Лица разные. У каждого свой падеж и свой глагол: Сын рождается от Отца, Святой Дух исходит от Отца через Сына, при этом они единосущные (как единосущна семья, из которой пришла эта образность), и они общаются друг с другом и посредством друг друга, это подвижная структура. А двоица — это защита от рисков общения с Другим: защитная черно-белая оптика: «все мужики козлы/абьюзеры», «все бабы дуры», «все проблемы от мигрантов», «этот человек — зло, и все, кто его защищает, — зло». Такая картина мира существенно упрощает жизнь, она защищает от сложностей межчеловеческой реальности — все сразу понятно, больше не обожжешься.

Такая защитная структура восприятия реальности (политической, психологической, социальной) всегда была востребована, а со второй половины половины XX века стала универсальной. В последние 70 лет стало принято воспринимать не только отдельные личные конфликты, но и историю, и литературу, и частные теоретические споры при помощи бинарных схем: «добро — зло», «насильник — жертва». Потому сегодня опытфундаментального распада троицы— собственного развода или развода родителей — есть практически у каждого. И поэтому «двоичный» мир Толкина оказался столь востребованным.