Как-то в субботу мне позвонила женщина и взволнованно прокричала в трубку, что сейчас ломают дом Достоевского на Владимирском проспекте, 11, дом, где была написана повесть «Бедные люди».

– Как ломают?! Ведь этот дом обещали не трогать! – кричу я в ответ.

– В том-то и подлость, что они начали его разрушать в субботу, когда людей для его спасения не собрать! Сделайте что-нибудь!

Я мчусь на студию. Оператор мой уехал за город, директор картины Галя Любимова, слава Богу, нашлась и тоже едет на студию.

Студия пуста, что делать? И тут навстречу мне вышел оператор Сергей Балакирев.

– Сережа! – кинулась я к нему, – у тебя камера есть?

– Есть, и даже кассета заряженная пленкой есть.

Вот это – удача! Камеру обычно сдают после съемки в цех съемочной техники, а пленку заряжают перед самой съемкой.

Я объясняю ему, что происходит на Владимирском, 11 и спрашиваю:

– Поможешь? Надо снять это обязательно.

Он спросил только: – Машина есть?

– Нет, конечно! Вызовем такси.

Вызываем такси, погружаем камеру со штативом и мчимся на Владимирский.

То, что мы увидели, нас потрясло. Половины дома уже не было (это был небольшой двухэтажный особняк). Словно гигантское допотопное животное ковш экскаватора захватывал часть дома, дрожал, «откусывал кусок» и, развернув свою длинную шею-стрелу, «выплевывал» в сторону «откусанное». Перед домом лежали груды кирпичей и штукатурки. Но та часть дома, где жил и работал Достоевский, была еще цела!

Сергей поставил штатив, укрепил на нем камеру и начал снимать.

Нас заметили. Ковш застыл. Рабочие сошлись вместе и о чем-то разговаривали, поглядывая в нашу сторону. Потом двинулись на нас. Впереди шел человек с монтировкой. Остальные тоже подбирали что-то с земли, «вооружались».

Сергей обернулся ко мне:

– Валентина Ивановна, у нас какое-нибудь письмо есть?

– Нет, – покачала я головой. «Какое-нибудь» письмо называлось «Производственное задание» и выдавалось нам, когда мы снимали на улице. Там студия обращалась ко всем, от кого это зависело, например, к милиции и ГАИ, с просьбой оказывать нам содействие в съемках.

– Тогда держитесь за штатив, кажется, сейчас нас будут бить, – сказал Сергей.

Положение было нехорошим. Бежать мы с камерой не могли, такси было отпущено.

Что делать? Что им сказать? – лихорадочно соображала я.

И тут наша Галя Любимова, маленькая хрупкая женщина на очень высоких каблуках, шагнула им навстречу и в двух шагах от человека с монтировкой «подвернула ногу» и со страшным криком: «Ой, нога, больно, больно», упала ему на грудь, обхватив шею мужика руками.

Мужик уронил монтировку и машинально обхватил Галю двумя руками, чтобы не дать ей упасть. Сцена с ногой была разыграна блистательно. Остальные рабочие остановились в растерянности, напряжение было снято.

Я подошла к ним:

– Мужики, вы приезжие или питерские?

– Да местные мы, – отвечали они.

– Вы знаете, какой дом громите? Ведь здесь жил Достоевский!

– Да знаем мы, а что делать – нам приказали…

– В субботу? Когда никто не узнает?

– Ну, работа у нас такая…

– А что с монтировками-то на нас пошли?

И тут ответил бригадир, тот, что шел первым.

– Мы позора нахлебались уже из-за вас. Это же вы снимали нас, когда мы «Англетер» взрывали, нас друзья и родственники задолбали. Мы и согласились в субботу работать, а тут вас принесло.

Дальше разговор пошел мирный. Я убедила их остановить работу, ну хотя бы до понедельника. Они согласились – до понедельника, ладно.

А через час-другой подтянулись те из «Группы спасения», которых удалось вызвонить по телефону. Сменяя друг друга, они простояли до понедельника. В понедельник экскаватор исчез, а с ним и рабочие.

Какое-то время дом Достоевского простоял, разрушенный ровно наполовину. Потом к нему пристроили новую половину из свежего красного кирпича, потом накрыли весь дом новой крышей, оштукатурили и покрасили.

И теперь, проходя мимо него и поглядывая на боковой балкончик квартиры Достоевского, я всякий раз с потаенной радостью думаю:

«Нам как-то удалось достучаться до душ этих людей, разрушавших дом. Ведь доброта, совесть есть в каждом, только иногда глубоко запрятаны. Что-то эти мужики поняли, и потому дом стоит до сих пор».