Я иду к А. А. Юрлову[2]договариваться о съемках фильма. Этот фильм – моя дипломная работа на Высших режиссерских курсах.

Мне страшно. Я много слышала об этом человеке. У меня есть пластинки с записями хора. И вот в первый раз я буду разговаривать с самим Юрловым. Меня мучит вопрос: сказать или не сказать, что это моя первая работа в кино?

Решаю промолчать.

Юрлов пьет чай, рассматривает меня. Он молчит, а я сбивчиво говорю. Горло перехватывает, и вместо продуманного, серьезного вступления получается жалкий лепет.

Стакан пуст, перерыв окончен – он идет репетировать. На ходу бросает: «Согласуйте съемки с расписанием концертов – у директора капеллы. Кстати, и все финансовые вопросы с ним решите».

– А как же… – говорю я.

– А пока походите на репетиции, послушайте. Поймете, что к чему.

Я брожу по опустевшим приделам старого собора на Бакунинской улице. Рассматриваю шероховатые побеленные известью стены, тяжелые деревянные двери, навешенные на кованые петли. Из-за дверей доносится пение. Его прерывает окрик Юрлова:

– Стоп, стоп! Лиса попала в курятник – такой образ у меня возникает во время вашего пения.

Ох, нелегко мне будет с этим человеком.

Но я ошиблась. Он был суров и требователен в работе, ненавидел расхлябанность, опоздания, проволочки. Иногда горячился и кричал, не щадя своего сердца. Но в критических ситуациях, без которых не обходится ни одна съемка, он мгновенно находил оптимальное решение.

Все долгие месяцы работы над фильмом убедили меня в том, что кроме таланта дирижера у него был еще талант организатора. Его находчивость, быстрота реакции не раз спасали съемочную группу.

…Первый съемочный день в моей жизни. Объясняю хору, что съемка будет идти под фонограмму. Сейчас будет включен магнитофон и исполнителям останется только синхронно открывать рот.

– Внимание! Мотор! Начали!

Кто-то открыл рот, идут напряженные секунды, звука нет. Оборачиваюсь к звукотехникам, они копаются в магнитофоне. Еще раз повторяю команды. Мертвая тишина, звука нет.

Звукотехники жестом подзывают к себе. Запинаясь объясняют, что случайно стерли начало фонограммы.

Я в оцепенении. Каждая секунда исполнения рассчитана в моем сценарии. И начало этого эпизода должно было совпадать с началом фонограммы. Мне хочется убить звукотехников или самой провалиться сквозь землю.

Хор молчит, смотрит на меня. Звукотехники смотрят на меня. Оператор смотрит на меня. Все ждут решения. Подходит Юрлов. Все понял с полуслова. Поднес к глазам часы, спел вполголоса начало.

– Семь секунд. Снимите общий план, а с восьмой секунды можете снимать укрупнения. Все будет синхронно.

…Мне нужно снять репетицию. На съемках такого рода каждый оператор мечтает об одном – остаться незамеченным. Но нет шапки-невидимки для оператора. На треск камеры обязательно обернется какой-нибудь любопытный. А если не обернется, то будет напряженно стараться не обернуться.

Я знаю один профессиональный секрет и хочу проверить его на съемках. Надо заставить Александра Александровича и хор репетировать какую-нибудь трудную вещь, совсем трудную, неполучающуюся. Тогда и он, и исполнители забудут про нас, про камеру, станут сами собой.

Спрашиваю у Юрлова, есть ли что-нибудь трудное для репетиции. Он не дослушав, понял, хлопнул рукой по столу: «Есть! «Прометей» Танеева. Будем репетировать!»

Эту репетицию я считаю лучшим эпизодом фильма. Эпизод получился большой, его надо было сокращать, но ни я, ни Юрлов никак не могли решить, что именно.

…Снова и снова хор повторяет одну и ту же музыкальную фразу. Александр Александрович напряжен, по лицу катится пот.

Давно мокрый платок зажат в кулаке. Все устали. Снова и снова Юрлов заставляет петь. Он делает язвительные замечания, иногда вышучивает кого-то. Но в хоре никто не улыбается.

Не смеется и Юрлов в темном просмотровом зале. Он напряженно смотрит и только шепчет: «Хорошо, хорошо, пусть они знают, каким потом и кровью нам это достается…»

Я учусь у Юрлова деловитости и решительности, но куда мне до него!

Мы должны снять выступление хора в соборе Андроникова монастыря. Неожиданно возникает препятствие. На съемку надо получить разрешение. Директор картины ходит из одного ведомства в другое, дело затягивается, разрешения нет.

Завтра концерт в Андрониковом. Если мы не снимем завтра, то не снимем никогда. Поздно звоню Александру Александровичу, говорю, что съемка срывается.

– Валентина Ивановна, так Вы никогда не снимете картину. Надо действовать иначе.

– Как?!

– По-партизански. Завтра завозите осветительную аппаратуру в собор.

– Но разрешение…

– Я Вам разрешаю! Часа Вам хватит на установку?

– Да! – кричу я.

– За час до концерта встретимся.

Материал отснят. Мы уезжаем в Ленинград. Днем я сижу в монтажной, вечером разговариваю с Александром Александровичем по телефону.

Звонки заполночь. Если в первом часу звонит междугородная – это Александр Александрович.

– У меня идея… – и он ее развивает. Потом неожиданно: – Это Вы мне звоните или я Вам?

– Вы, вы!

Он успокаивается и развивает идею дальше.

Официально он – консультант фильма. Но фильм стал нашим общим детищем.

Он приехал в Ленинград смотреть материал. Мы сидим вдвоем в просмотровом зале. Меня колотит мелкая дрожь. Дрожь передается деревянной поверхности пульта.

– Да не тряситесь вы так, черт возьми! Прекратите!

– Сейчас Вы увидите такое, что вам наверняка не понравится, а мне, хоть убейте, нечем заменить, – говорю я.

Он молча смотрит на экран. Вот сейчас, еще немного, и он увидит мой ужас, мой позор. Кадр совсем короткий, но он стал моим ночным кошмаром.

Хор исполняет концерт М. Березовского «Не отвержи мене во время старости». Неторопливый, тягучий распев. А камера, плавно панорамируя, огибает внешнюю стену репетиционного зала, «заглядывая» в распахнутые двери.

У меня не хватило изображения, коротка оказалась панорама. И в момент, когда нежно вступают женские голоса, протяжно, плавно вплетаясь в мужские, – на экране дирижер резко взмахивает рукой – пришлось «надставить» изображение другим планом.

Я закрываю глаза, чтобы не видеть этой «заплаты». И вдруг слышу – Юрлов смеется, смеется легко, от души.

– Вот этого Вы боялись? А Вы говорите, что дирижер сумасшедший!

Теперь пульт сотрясается от его смеха, и моя дрожь сразу проходит. Я тоже смеюсь, и неожиданно говорю ему, что этот фильм – моя дипломная работа, что я боялась признаться ему в этом.

– А я знал об этом, – просто говорит он.

Я листаю старую тетрадь с записями по фильму. На одной из страниц рукою А. А. Юрлова написано: «Русское певческое искусство… Как родной язык, оно понятно и близко каждому русскому человеку. В нем – древнем и нестареющем – живая связь времен.

В нем – обостренное и взволнованное чувство России. Родины».