На вопросы портала «Религия и СМИ» отвечает Валентина Ивановна Матвеева – кинорежиссер, автор цикла фильмов о Митрополите Антонии Сурожском.

Вопросы задает Андрей Зайцев.

–Валентина Ивановна, насколько адекватно образ Владыки передают печатные тексты, аудиозаписи и фильмы?

– Вы знаете, что из всех изданных текстов митрополит Антоний не написал ни строчки – это все за ним записывали. Другое дело, что остается непередаваемым его манера говорить, его тембр голоса. Все это было также насыщено благодатью. Особое счастье – слышать его голос и видеть в это время его лицо. Меня всегда поражал тот огонь, который горел в нем всегда ровным негаснущим пламенем. Откуда брался этот огонь в уже немолодом, больном человеке? Только от Бога. Владыка был наделен особым даром пророчества, проповедничества. Он говорил на языке, абсолютно понятном современникам, но в тоже время, он никогда не говорил таким «сахарным сиропом», которым сейчас написаны некоторые православные книги. Вот этого «сиропа» абсолютно не было ни в речах, ни в словах владыки Антония. Он говорил иногда очень жестко, например, со студентами в Духовной Академии.

– Митрополит Антоний умел предельно честно говорить о смерти. Он никогда не скрывал горькой правды, и в тоже время как-то пронзительно чувствовал, что и как сказать человеку об этом. Это понимание смерти было как-то связано с его медицинским образованием?

– Я думаю, что такое понимание и проживание смерти сопровождало его с тех пор, как он в 25 лет, приняв тайно монашество, был врачом: сперва в бедных кварталах Парижа, а потом и хирургом на поле боя. И там он каждый день сталкивался со смертью и наблюдал ее. Он стал просиживать ночи у постели умирающих и приобрел громадный опыт. Он всегда говорил людям правду. Этот опыт приучил его не врать, даже своей матери, у которой был рак. Эта правда сделала их настолько близкими, насколько было возможным в этом мире.

– А какие еще темы были также важны для Владыки?

– Тем было очень много, он два раза в месяц проводил беседы со своими прихожанами.

Я записывала не все, поскольку была там 2–3 месяца в году. Мне очень запомнились несколько бесед о Богородице. Когда он начинал говорить о Богородице и крестной смерти ее Сына, у меня просто бежали мурашки по спине – я видела перед собой человека, который словно бы там присутствует и описывает своими словами то, что видит. Это было так страшно и так прекрасно. Он был очень увлечен этой темой.

Еще владыка очень много говорил о молитве самых разных людей – маловерующих и глубоко верующих. Возможно, его не любили еще и за то, что он понимал, что бывают случаи, когда человек устал и не может вычитать все правило – тогда он предлагал ограничиться только одной молитвой. Может это и вызвало неудовольствие каких-то «крутых православных». Обычно они совсем недавно в Церкви, а до этого были, например, комсомольцами, и пришли к православию довольно поздно. Вот эти люди и становятся очень фанатичными, а владыка фанатизм не любил.

– Ту общину, епархию, которую создал митрополит Антоний, удалось ли ее сохранить после его смерти? И, кстати, можно ли считать владыку «типичным епископом»?

– После его смерти я не была в Лондоне, поэтому на первую часть вашего вопроса я не могу ответить. Я думаю, что с точки зрения России, он не был типичным епископом потому, что тип жизни на Западе у него был совсем другой. Он жил на маленькую пенсию, отказывался от келейника, у него не было секретаря. У него епархия была небольшая, и почти всю жизнь он ею сам управлял. Раз в год все священники съезжались на Литургию, и раз в год и священники и миряне встречались на конференции, где обсуждались какие-то насущные проблемы. Так что они были хорошо соединены друг с другом, жили общими интересами и вели такой же образ жизни, как и владыка. Паствы было немного, материально было тяжеловато.

– Когда смотришь фильм, читаешь книгу, часто кажется, что митрополит Антоний говорит лично с тобой. Этот дар пронзительного общения с каждым он сохранил до конца своих дней?

– Такое качество он сохранил до последних дней. Я это называла «терять дистанцию».

На первой встрече с ним я очень переживала: старалась быть серьезнее, умнее, чем есть на самом деле, задавала «умные» вопросы, но уже через минуту мы разговаривали, как двое давно знакомых людей. Когда я возвращалась домой, то всегда хваталась за голову со словами: «Я опять потеряла дистанцию. Кто он и кто я». А ему эта дистанция была не нужна: во-первых, он тебя видел насквозь и понимал, чего ты стоишь, а во-вторых, он просил всех своих близких прихожан называть его на «ты». Кто-то смел, а кто-то не смел, но многие говорили ему «ты», и когда он умер, я вдруг обнаружила, что я ему стала говорить «ты» перед его портретом. Портрет висит недалеко от иконы, а к Богу мы всегда обращаемся на Ты. Я обращаюсь к Владыке, а потом произношу его любимую молитву: «Господи, возьми мою жизнь в свою руку, и сделай с ней то, что я хочу сделать, но не могу».

– Владыка всегда говорил, что нельзя детям плохо говорить о Христе, лучше никак не говорить, чем небрежно. Как в этой связи Вы относитесь к идее преподавания ОПК. Далеко не все учителя талантливые и верующие люди…

– Это очень сложный вопрос. Вся моя душа протестует против письма 10 академиков. Но в конечном итоге, все задают себе этот вопрос: «А кто будет преподавать?». Меня укрепляет одна мысль: написан замечательный учебник, он уже есть по всем классам, и если даже среднему учителю дать его в руки, то можно начать по нему преподавать ОПК.

Ведь это не богословие или история религии, а рассказ о том, чем жила Россия тысячу лет, и на чем зиждется вся наша культура: слово, живопись и музыка. Это надо знать обязательно каждому человеку, который говорит на русском языке, если даже он другой национальности. Если он хочет жить в России, то он должен знать, на каких духовных основах зиждется вся наша культура.

– Последний вопрос. Что чувствует Валентина Матвеева, которую многие воспринимают как свидетеля жизни митрополита Антония, как очевидца его трудов?

– Я каждый свой фильм начинала и заканчивала со страхом: не так сделала эпизод, не так смонтировала, может быть, митрополит Антоний недостаточно ярко здесь изображен. Этот страх ответственности перед ним, перед Богом. Но было бы слишком смело считать себя именно проводником. Я просто делаю, что могу, и считаю, что у меня есть какой-то долг перед Владыкой, который спас меня от смерти, есть долг перед Богом, который продлил мою жизнь. Я искренне не считаю себя достойной той роли, которая мне определена – быть свидетелем жизни, жизни митрополита Антония.