Несколько раз в храме ко мне подходила хрупкая на вид женщина и спрашивала, не нужна ли мне помощь, если вдруг с камерой что-то случится. Я отмахивалась от нее. Она подходила снова и говорила, что ее муж хорошо разбирается в технике и готов помочь… «Да не нужна мне никакая помощь!»

Бог гордых наказывает, но понимаем мы это слишком поздно.

Однажды Лена, так звали хрупкую женщину, спросила, правда ли, что я из Ленинграда.

– Правда.

– А Вы на «Леннаучфильме» работаете?

– Да.

– Так может, Вы Мишу Игнатова знаете, режиссера?

– Миша Игнатов – мой друг.

– А может, Вы и фильм его смотрели – «День в семье Никитиных»?

Я не просто смотрела этот фильм, я была на нем вторым редактором, редактором-дублером, замещая уехавшего куда-то Валю Дёмина.

Тут Лена обернулась и крикнула кому-то:

– Леша, иди сюда скорее!

Подошел высокий черноволосый парень и встал передо мной: «Познакомьтесь, это Леша, мой муж, старший сын в семье Никитиных!»

Фильм «День в семье Никитиных» вышел в 1969 году и наделал много шума.

Детей в семье было семеро. Все они в одних трусах бегали по снегу, качались на кольцах, висели вниз головой на веревках – весь дом был превращен в спортивный зал. Смысл фильма заключался в том, что родители воспитывали своих детей в спартанских условиях, и это развивало не только их тело, но и ум. Запомнились кадры, где кто-то лет четырех, лежа на полу, решал задачку по алгебре, а другой, раскачиваясь на веревке, изучал таблицу Менделеева. И все время дети что-то мастерили.

Все это пронеслось в моей голове, пока я протягивала руку для рукопожатия и произносила, растягивая слова:

– Та-ак это-о Вы-ы??!

– Я, – отвечал старший Никитин. В фильме ему было лет десять.

И мы, перебивая друг друга, принялись вспоминать и фильм, и Мишу Игнатова, и все обстоятельства съемок.

Мне запомнился кадр, где два совсем маленьких мальчишки бежали босиком по снегу навстречу бабушке и кричали:

– Бабушка, Алеша сделал радио!

* * *

А через несколько дней у меня стал фонить микрофон. На чистый голос Владыки Антония накладывался какой-то зум, и я ничего не могла с этим поделать. Вот тогда-то я и вспомнила про Алексея Никитина.

Узнав, в чем дело, он спросил:

– А Вы вообще-то знаете, где я работаю?

– Нет.

– Я работаю в английской фирме, которая делает новые микрофоны, и я там главный. Вам нужно приехать к нам домой вместе с камерой, и мы все починим.

Совершенно теряя разум, я спросила:

– А отвертка у вас найдется?

Я прожила в их гостеприимном доме три дня, после чего камера писала звук идеально.

Но как выяснилось, это было только начало. Однажды, прямо во время общей беседы, камера сломалась. Она просто перестала снимать. Я вертела ее и так и эдак, нажимала на разные кнопки – ничего не получалось. Это была катастрофа!

Тут нужно сказать несколько слов о том, как эта камера у меня появилась. Моя подруга Таня Л. жила в Финляндии. Я вытащила ее из секты «Свидетели Иеговы», она крестилась, и после того мы особенно близко сошлись. Она часто приезжала в Ленинград, ходила к священнику Василию Ермакову и все говорила, что жить можно только в России. Но в Финляндии была семья: муж и двое детей.

Как-то она спросила меня, что нужно для счастья режиссера, и я мечтательно ответила: «Для счастья режиссера нужна видеокамера!» – «Так давай купим!» – «Ты с ума сошла! Знаешь, сколько она стоит?» – «Ну, сколько?» – «Много, очень много!» – «Так узнай и скажи мне». – «Откуда у тебя деньги?» – «Успокойся, я работаю на двух работах и кое-что скопила».

После некоторых колебаний я согласилась на уговоры, и мы купили хорошую цифровую камеру.

Сережа Каледин и Дима Коваленко – два моих друга-оператора, научили меня снимать, а точнее нажимать на кнопки и пользоваться трансфокатором.

Вот с этой камерой я и ездила в Лондон много лет.

А теперь она сломалась. Через несколько дней я улетала в Ленинград.

Но до этого должна была состояться съемка Владыки Антония, время было оговорено, вопросы давно лежали у него, а у меня камера сломалась. Я кинулась к Леше Никитину, он просидел с камерой всю ночь, но ничего не мог исправить. Связался через интернет с Америкой. Там предложили выслать деньги и камеру и, возможно, исправят ее месяца через полтора. Но уверенности нет.

На вечерней службе, подруга, знавшая о моей беде, спросила будничным голосом: «К Святителю Николаю ходила?» Я молча покачала головой». – «Так чего же ты? Иди!», – сказала она.

К иконе Святителя Николая не только трудно подойти, но и трудно поставить свечку. Она была самой почитаемой иконой в храме, где молились русские, приехавшие в чужую страну. Так что я просто зажгла свечу и молча разговаривала с Ним. Это не была молитва. Если бы я говорила вслух – это были бы просто рыдания.

«Святитель Николай, чудотворче мой любимый, ты много раз помогал мне, быстро приходил на помощь, совершал чудо, помоги и в этот раз. Я не знаю, как ты можешь это сделать, но сделай так, чтобы съемка состоялась».

На другой день я написала Владыке Антонию записку о том, что съемки не будет, потому что камера сломалась. Я шла положить ее на стул, когда появился он сам с маленьким портфельчиком в руке.

– Валя, я слышал, у вас камера сломалась? – спросил он.

– Да, Владыка, и я как раз несу письмо о том, что съемки не будет.

– Будет, – произнес он твердо.

Затем раскрыл портфель, вынул из него растрепанную пачку денег и положил их мне прямо на письмо, которое я держала двумя руками.

Я затрясла головой:

– Нет, нет, я не возьму!

Как можно было взять их у Владыки, который, я знала, живет на скромную пенсию в триста фунтов по старости!

– Возьмите, возьмите, Валя. Это деньги не мои. Завтра кто-нибудь придет и попросит деньги на операцию. И я отдам их. А сегодня они понадобились Вам.

Я опять затрясла головой, и тогда он произнес замечательную фразу:

– Считайте, что на Вас пролился дождь!

Я сдалась, взяла деньги, благодарила, а потом, не выдержав, спросила:

– А сколько тут?

– Тысяча фунтов.

Тысячу фунтов я в руках никогда не держала. Но на хорошую камеру этого было мало. Хорошая любительская камера стоила три тысячи фунтов. Я шла домой и размышляла об этом. Допустим, если взять в долг у Тани фунтов двести, можно будет купить «мыльницу», которой детей на пляже снимают. В любом случае съемки Владыки не должны сорваться. Ведь уеду и больше никогда его не увижу. Или меня не выпустят или еще что-нибудь случится, о чем я и подумать боялась.

Таня и Дэвид были дома, и я им с порога все рассказала. Дэвид был потрясен. Таня спросила:

– Ты пересчитала деньги?

– Нет. Зачем, он же сказал – тысяча…

– Пересчитай.

– Ну, зачем…

– Пересчитай!

И я отправилась пересчитывать. Я их пересчитывала, перекладывала, снова пересчитывала и снова перекладывала. Каждый раз результат был один и тот же. Там было ровно три тысячи.

Я никогда не смогу объяснить, что со мною происходило в те дни. До съемок я Владыку не увижу. Сказать ему, что он ошибся и дал мне две лишних тысячи – не смогу. Хорошая камера стоила три тысячи, а я хотела снимать Владыку Антония хорошей камерой. Не скрою, я испытывала невероятные муки совести. Даже сейчас страшно вспоминать об этом.

Но что же было делать?

На семейном совете Таня решила: покупать хорошую камеру. Мы обзвонили всех общих знакомых, спрашивая совета, и все, как сговорившись, отвечали одинаково: он тебе дал три тысячи – покупай хорошую камеру.

Алексей Никитин вызвался мне помочь.

– Только не покупай в центре, там очень дорого. Завтра я отпрошусь с работы, и мы поедем на окраину Лондона в магазин, хозяин которого – индиец. Там будет хорошая скидка.

На другой день в магазине индийца мы купили замечательную камеру, запасные батареи, микрофон-«петличку», несколько кассет для съемок, и великолепную сумку для камеры. Расплатились и получили пятьсот фунтов сдачи.

На съемку я позвала прихожанина храма Ника Хейла. Он был профессиональным оператором, работал когда-то на лондонском телевидении и уж, конечно, хорошо разбирался в видеотехнике. У него был только один недостаток: он ни слова не знал по-русски. Но это нам не мешало. Мы молча установили камеру, я прикрепила «петличку» Владыке Антонию, вместе мы проверили трансфокатор и съемка началась.

Какое же это счастье – задавать вопросы тому, кого снимаешь, сидя напротив него и глядя в его лицо, а не в объектив камеры! Мы разговаривали, и это было настоящее общение двух людей, а не человека и мертвой камеры. Владыка Антоний был в ударе, я спрашивала, не устал ли он и можно ли еще задать вопрос. Вместо часа съемка продолжалась часа два, только однажды Ник Хейл прервал меня, жестом показав, что нужно поставить новую кассету.

Когда съемка кончилась, я рассказала Владыке все: как он ошибся и дал не тысячу, а три тысячи фунтов, как я мучилась, потому что хотела купить хорошую камеру, как я чувствую себя бесконечно виноватой, и как нам повезло в магазине у индийца, где мы сэкономили пятьсот фунтов.

Я протянула ему конверт:

– Здесь оставшиеся пятьсот фунтов.

Я ожидала какой угодно реакции, была готова ко всему, а он воскликнул:

– Так купите себе платьице!

Господи! «Платьице!» – это слово из моего далекого детства.

«Сегодня наденем новое платьице и поедем за город», – сказала мама 22 июня 1941 года, в воскресенье. Но тут вошел отец произнес: «Кажется, мы никуда не поедем. Война!»

– Возьмите, Владыка, не нужно мне никакого платьица. Спасибо Вам за камеру и простите, простите меня!

Он забрал конверт и сунул его куда-то за подрясник.

– Упадет, – испуганно сказала я.

– Не упадет, – твердо ответил он.

Похороны Владыки Антония 13 августе 2003 года на Лондовском кладбище Олд Бромптом

Лондонский Успенский собор

* * *

Много лет спустя я позвонила Ирине фон Шлиппе и напомнила ей эту историю, она все еще мучила меня.

– Да успокойся ты! Он знал прекрасно, что там было три тысячи, но он знал также, что три тысячи ты ни за что не возьмешь. Ты и одну-то не хотела брать!

Этой камерой я снимала Владыку Антония все последние годы его жизни.

С этой камерой трое суток, с перерывами для сна, я простояла у гроба Владыки Антония, снимая прощание с ним.

Эта камера запечатлела крест из двух вытянувшихся белых облаков, вставших над могилой Владыки Антония в тот самый момент, когда гроб медленно опускали в могилу. Тысячи людей, собравшихся на кладбище Old Brompton, наблюдали, как крест медленно таял, пока могильщики бросали землю на гроб.

Удивительно, но ни в храме, ни на кладбище других операторов я не увидела.

Вот так получилось, что камера, из-за которой было столько переживаний, оказалась единственной, что сняла конец земной жизни Митрополита Сурожского Антония.

Поистине, пути Господни неисповедимы!