Много лет я прихожанка Храма во имя Смоленской иконы Божией Матери в Петербурге, а о том, что наши священники окормляют Зону в Обухово, узнала случайно.

Как-то после Литургии услышала голос отца Игоря Есипова:

– Завтра идем в тюрьму!

Я обернулась – он стоял рядом, разговаривал с двумя прихожанками.

– А я?! – вырвалось у меня.

Отец Игорь обернулся ко мне:

– Приходи! – и он назвал адрес.

– А камеру можно взять?

– Вот это не знаю. Надо заранее просить разрешение. И, видя мою растерянность, произнес: «Помолимся!».

Это «помолимся» обнадеживало, потому что помогало уже не раз.

И все же было большой смелостью с моей стороны явиться на другой день в Зону с видеокамерой. В список для пропуска отец Игорь вписал меня как певчую из хора, а про камеру сказал: «Если рыжая Верка будет в плохом настроении – размажет камеру по стене». Мы стояли во дворе перед входом в Зону и можно было еще остаться по эту сторону дверей.

Но отступать было поздно.

Открылись двери, мы вошли в маленький тамбур. Дальше была решетчатая дверь, за ней металлоискатель. До сих пор не понимаю, почему я не ушла.

Нас пропускали по трое. Первыми вошли отец Игорь, дьякон Алексей, третьим шагнул наш прихожанин Сергей Чечуга. Одетый в черный костюм с белой полоской воротника над черным свитером, он походил на протестантского пастора. В последний момент он взял у меня сумку, шепнув: «Я попробую». Сумка была большой, тяжелой, кроме камеры там лежал металлический штатив.

Когда Сергей проходил через металлоискатель, тот зазвенел. Ноги у меня подкосились, я схватилась за решетку. К Сергею рванулся охранник:

– Что у Вас там?!

– Священные сосуды, – спокойно ответил Сергей.

– А-а, проходите… Следующие!

В следующей тройке была я. На ватных ногах я прошла сквозь металлоискатель, предъявила свой паспорт «рыжей Верке». Она оказалась симпатичной молодой женщиной и, судя по всему, была в хорошем настроении.

А камера в руках Сергея уже плыла по двору Зоны, и нам навстречу бежали заключенные – православная братия. Бритоголовые, худые, в черных ватниках, они преданно смотрели на отца Игоря, норовя поскорее взять у него благословение. Все происходило молча, но было видно, что они рады нам. Отец Игорь на ходу благословлял их, о чем-то спрашивал, они отвечали.

Мы вошли в двухэтажное здание. На первом этаже был спортивный зал, оттуда доносились звуки тяжелого рока и стук спортивных снарядов. Прямо над спортивным залом, на втором этаже, находился Храм. Он был полной неожиданностью для меня: хороших размеров помещение, с алтарем, иконостасом, Царскими Вратами.

На входной двери – аккуратная табличка, изготовленная каким-то умельцем из дерева: «Храм во имя Святителя Тихона Задонского».

Нас ждали. В храме уже стояло человек шестьдесят. Попросив благословения у батюшки, я обратилась к ним. Назвала себя, рассказала, где работаю, что хочу снять.

– Обещаю Вам не снимать тех, кто не хочет попасть в кадр. Если такие есть, поднимите руку. Руки никто не поднял. Я вздохнула с облегчением. И начала снимать.

Снимать Богослужение сложно, все время чувствуешь некую вину. Ведь ты с камерой невольно вторгаешься в святая святых, ты можешь человеку помешать молиться или исповедоваться.

А уж в тюремном храме, где нельзя укрыться за колонной, или стоять в дальнем углу и работать с камерой, было особенно неловко. Я старалась не привлекать к себе внимания, не отрывала глаз от видоискателя. Но время от времени мне удавалось снять крупный план.

Эти кадры были бесценны. Вот старый человек застыл с напряженным трагическим лицом. В глазах – слезы. Вот другой стоит, закрыв глаза, губы слегка шевелятся – молится. А вот высокий красивый парень, стоит, низко наклонив голову.

Я снимаю длинные планы. На них можно за кадром рассказать о человеке. Но это – если человек разрешит.

Историю этого высокого красивого парня я потом узнала, но он попросил не упоминать о ней в фильме.

Отец Игорь исповедовал заключенных. К нему стояла очередь, каждый держал в руках листок бумаги – на нем записаны грехи.

Снимать исповедь – особая ответственность.

Как-то давно, на первом фестивале православных фильмов, мы увидели в фильме исповедь. Человек был снят со спины, но мы слышали каждое сказанное им слово. Звук был записан. То есть тайна исповеди – нарушена.

Фестиваль шел в Издательском Отделе Патриархии, и во время обсуждения за круглым столом я напомнила об этом эпизоде и предложила ввести церковную цензуру. Шла перестройка, слово «цензура» звучало неприлично. Предложение мое не было принято.

Я снимала исповедь. Заключенные по очереди подходили к отцу Игорю, протягивали листочек и вставали на колени. Отец Игорь внимательно прочитывал написанное, потом рвал листок и возвращал обрывки стоявшему на коленях. Словно уничтожал грехи! Потом что-то говорил, низко наклонившись к потупившемуся грешнику. Лица исповедовавшегося я не видела, зато лицо священника было видно хорошо. В нем было сострадание, сочувствие. Так мог смотреть отец на любимого сына, который заблудился, испытал падение, потом вернулся к отцу и покаялся. Во взгляде священника была высшая точка любви – жалость.

Эти кадры стали пиком, кульминацией фильма. Но об этом я расскажу позже.

После Литургии мы пили чай. Я приглядывалась к заключенным, они – ко мне.

По опыту я знаю, что человека разговорить перед камерой очень сложно. Нужно каким-то образом расположить его к себе, завоевать доверие. На это нужно время. И я всегда откладываю интервью на конец съемок.

Когда мы снова собрались идти в тюрьму, отец Игорь предложил мне заранее получить разрешение на съемку. То есть надо было придти на Захарьевскую,14 – в Главное Управление Федеральной службы исполнения наказаний – ГУФСИН, с официальным письмом от студии и получить на него официальный ответ – разрешение на съемку.

Официально я числилась работающей на «Леннаучфильме». Это был конец 90-х годов, и студия наша влачила жалкое существование. Не было заказов, не было работы, электричество и отопление были отключены. Коллектив не получал зарплаты и режиссеры еле выживали без работы. Кто-то мыл полы в магазине, моя однокурсница работала поваром, а одна молодая и талантливая женщина-режиссер, брала на содержание кошек у людей, уезжающих в отпуск.

Мое положение было лучше. У меня была своя видеокамера. Вот с ней-то я и явилась в тюрьму.

И все-таки я пошла к директору студии. Им был тогда Александр Александрович Соколовский.

Рассказала ему все, попросила помощи. И он, умница, нашел выход из положения.

– Понимаешь, мы не можем написать на официальном бланке: «Киностудия «Леннаучфильм» снимает фильм о тюрьме», это неправда. Но мы можем написать: «Режиссер киностудии «Леннаучфильм» такой-то, снимает фильм о тюрьме». Это – правда.

Знала бы я, чем это обернется.

На Захарьевской меня принял немолодой офицер, прочел письмо и сказал:

– Ну что же, съемки разрешим, только за съемку надо платить.

Я была в растерянности. Вот, что значит солгать: я не могла ему сказать, что студия не имеет к фильму никакого отношения, что материально меня никто не поддерживает, что мною движет только неодолимое желание снимать кино. Понял бы он меня? Вряд ли.

И пришлось солгать еще раз. Я говорила, что смета у нас очень маленькая, что такие расходы не предусмотрены, что мы снимаем положительный опыт работы священника в Зоне (что было правдой). Наконец, я предложила прочесть заключенным несколько лекций с показом фильмов.

Теперь он сказал:

– Нам нечем Вам платить.

Я замотала головой, какие деньги, бесплатно, конечно.

Он сидел ко мне боком, а тут вдруг повернулся и спросил:

– Зачем Вам это нужно?

Я не знала, что ему ответить. Я ведь действительно хотела показать в Зоне лучшие фильмы, например «Благодатный огонь» Саши Слободского, который он только что привез из Иерусалима. Или свою «Надежду», которая никого не оставляла равнодушным и многих привела в Храм. Я ведь действительно хотела достучаться до заблудших душ. Но зачем мне это нужно, я не смогла объяснить.

Литургия в тюремном храме

Установка купола тюремной церкви

Колокол для храма

Съемки разрешили.

Не могу не вспомнить об одной из них.

В тот день, на крыше здания, в котором была устроена церковь, прямо над нею, устанавливали купол с крестом. Это была тяжелая и ответственная работа, чтобы поднять его на возвышение, были проложены рельсы, по которым его и должны были втащить наверх. И, конечно, я должна была снимать это событие. Было летнее утро, день обещал быть жарким. Но когда мы поднялись с трудом на крышу (лестница на крышу была короткой и меня втягивали на руках, а потом передали штатив и сумку с камерой). Когда я оказалась на крыше, то с ужасом поняла, что съемки может не получиться. Все небо было затянуто черным, нет, это были не облака, это был ровный без просвета, низко висящий черный полог. В отчаянии, я сказала отцу Игорю, что из-за темноты ничего не получится.

«Помолимся», – сказал он. Наших певчих в этот день не было, но несколько молодых парней держа в руках текст, запели Тропарь Кресту: «Спаси, Господи люди твоя и благослови достояние твое…»

Пели они не очень дружно, голоса были грубоваты, однако, все слова были слышны отчетливо.

Я возилась с камерой, выбирая место съемки, перетаскивала несколько раз штатив, проверяла фокус и трансфокатор.

Ребята пели, потом все рассыпались по крыше, окружили плотным кольцом купол и стали медленно толкать его наверх. Купол был сделан из белого металла и, глядя на него в объектив, я поняла, что он как-то уж очень сверкает. Не отрывая глаз от камеры, я поставила первый фильтр, уменьшающий блеск купола, его оказалось мало, и я поставила второй. И только тогда оторвала глаза от объектива, чтобы глянуть на все происходящее. Купол невыносимо сверкал, отражая лучи солнца. Черный полог из туч куда-то делся, небо было абсолютно чистым, ярко голубым. Съемка получилась! Я снимала долгие планы, в кадре перемешались заключенные с нашими парнями из храма. Это было замечательное зрелище. Купол встал на место и все закричали «Ура!».

Надо было видеть это общее ликование!

Отец Игорь освящал купол. Все по очереди фотографировались на его фоне.

Проходя мимо меня, отец Игорь с улыбкой спросил:

– Солнце заказывали?

Я смотрела на ярко-голубое небо, на солнце, на купол, на батюшку и до меня постепенно доходило – молитва была услышана!

А через год в храме появился колокол. Его подарила мама одного освободившегося парня уже после того, как он вышел из тюрьмы.

На установку колокола явились несколько священников нашего храма и сам настоятель – отец Виктор Московский.

В Храме отслужили Литургию, потом отец Виктор освятил колокол и его подняли на крышу. На крыше собралось в тот день очень много народа. Колокол с любовью и тщанием укрепили на деревянной балке, и первым в него звонил отец Виктор.

Потом все фотографировались на фоне колокола, люди перемешались и я поняла, что два прихода – нашего Храма во имя Смоленской иконы Божией Матери и того, на крыше которого все происходило – Святителя Тихона Задонского – смешались в один.

Потом все спустились пить чай в комнату при храме – она служила и библиотекой, и просмотровым залом и трапезной. Отец Виктор всегда внимательно следил, чтобы мы не являлись в Зону с пустыми руками, поэтому стол был уставлен пряниками, пирожными, конфетами. За чаепитием отец Виктор произнес:

– Теперь Вам нужен хороший звонарь!

Неожиданно эта фраза вызвала смущенные улыбки. Словом «звонарь» в Зоне называли человека, «который постукивает», так деликатно кто-то назвал стукача.

Все смеялись, и настроение нам это не испортило.

Я снимала фильм два года.

О. Игорь Есипов. Исповедь

О. Игорь Есипов

О. Виктор Московский

За это время я успела съездить в Англию, снова увидеть Владыку Антония. Я рассказала ему о съемках в тюрьме, советовалась, задавала вопросы и, наконец, попросила сказать какое-то напутственное слово заключенным. Он согласился.

Вернувшись домой, я принесла кассету с беседой Владыки Антония в тюрьму и показала ее героям моего фильма. Мне важно было увидеть их лица во время просмотра, когда Владыка словно обращался прямо к ним. Я заранее поставила камеру перед зрителями – немного сбоку, чтобы она им не мешала смотреть. Помещение было тесным, зрители сидели и стояли близко друг к другу, так, что все были видны в кадре. Сама я села в стороне и к камере больше не подходила.

Реакция превзошла все ожидания. Мои зрители долго не могли поверить, что Владыка Антоний обращался к ним, разговаривал с ними, делился опытом тюремного священника. Он в молодости ходил в английскую тюрьму и хорошо знал, как трудно идут на контакт, на исповедь люди, преступившие черту, и как ему удавалось уговорить человека на последнюю исповедь перед казнью.

Они слушали его так, будто он говорил с каждым из них и про него.

«…Когда ты попадаешь в тюрьму, когда ты арестован, ты окружен недружелюбием, враждой, порой и ненавистью, полным недоверием, и с этим надо как-то справляться.

Я был в течение ряда лет в Англии тюремным священником и посещал террористов, главным образом греческих, потому что к ним не пускали греческих священников.

Большей частью тюремные заключенные не все террористы были, были и «нормальные» жулики и преступники, и они исповедовались обычным образом, мы с ними молились, и я им давал разрешительную молитву, давал им причастие, и отношения создавались удивительные, потому что после их освобождения один за другим приходили ко мне и говорили: – Я не знаю куда деться, потому что люди, с которыми я жил раньше, меня не хотят, они бояться, что я стал убийцей, вором, разбойником. Куда мне деться?»

Я их всех брал жить к себе. И они жили у меня. И я как-то одного спросил: «А скажи, я вот тебе доверяю, и доверяю твоим товарищам, которые приходят тебя навестить, а вы меня в какой-нибудь день до тла обкрадете или нет?» И он мне ответил замечательную вещь: «У нас в воровской среде такое правило, что если какого-нибудь вора человек приютил, то ни он его не обокрадет, ни его шайка». Это было замечательно, это было возрождение в человечество.

И вот мне кажется, что очень важен еще один момент, который забывается во всех тюрьмах, и я думаю в России из-за множества людей, вероятно, больше, чем где-либо, что тюрьма не место наказания в первую очередь, это место перевоспитания и возрождения.

И если бы тюремное начальство и люди, связанные с тюрьмой, больше об этом думали, было бы всем лучше. И им было бы лучше несомненно, и тюремным заключенным. Потому что, когда человек попадает в тюрьму на короткий или долгий срок, и когда он знает, что он здесь только для того, чтобы ему сделали жизнь как можно более трудной, чтобы он исстрадался за то, что он сделал, у него только нарастает злоба, ненависть, неспособность простить и готовность вернуться в свою среду и отомстить, отомстить или укрыться. Тогда как если тюрьма была бы предусмотрена так, что, конечно, это место наказания, это место строгой дисциплины, это место, где человека ставят лицом к лицу перед его преступлением, но с тем, чтоб он исцелился душой, и этому человеку надо помочь освободиться от всего зла, которое накопилось – необязательно по его вине, но общества, в котором он живет, по вине бедности, по вине загнанности, по вине среды, по вине того, как с ним обращаются. Что все это у него постепенно кончилось, что он мог бы посмотреть на тюремщика и видеть в нем человека. Но для этого нужно, чтоб тюремщик посмотрел на него и увидел в нем человека. И когда посещает его священник, надо, чтобы священник смотрел на него как на брата. Чтобы он был в состоянии обнять его.

Еще до революции была издана книга таким отцом Спиридоном, который был тюремным священником на каторге в Сибири, и где он говорит о всех своих встречах, и о том, как возрождались люди от того, что он в них видел собратий, их мог обнять, их мог утешить, их мог поддержать, никогда в них не видел преступников, а, как говорили тогда в России о преступниках – «несчастных». Вот, что я хотел сказать всем: и тем, кто заключены и, может быть, еще тем, кто их заключает».

Этот отрывок из беседы Владыки Антония в фильме не кажется длинным, его лицо сменяли лица слушающих, и пока его голос звучал за кадром, за зрителями интересно было наблюдать.

После этого просмотра, что-то изменилось в наших отношениях. Заключенные стали больше мне доверять. И я начала снимать интервью. Попросту говоря, я выслушивала и записывала долгие рассказы об их жизни. Иногда я видела, что они лгут. Не все из того, что они рассказывали, я могла взять в фильм, но даже то, что вошло, было бесценным.

Вглядываясь в них, я стала понимать, что их в жизни недолюбили. Кто-то был нежеланным, недолюбленным еще во чреве матери, или потом, маленькими они не знали ласки, или в юности кто-то обидел, или позже любимая женщина разлюбила.

Недолюбленные, они шли на крайность – преступление.

Я монтировала фильм, писала дикторский текст и никак не могла словами выразить эту мысль: в тюрьме сидят не преступники, а недлюбленные.

Я рвала написанное и была в отчаянии. И тогда произошло то, что я не смею называть чудом, но другого слова я меня нет.

Я сидела за письменным столом, когда раздался телефонный звонок. Звонил игумен Николай (Парамонов) – наместник Свято-Троицкой Сергиевой Приморской мужской пустыни. Он очень редко звонил мне, обычно, поздно вечером.

Книголюб, книгочей, он зачитывал отрывок из творений святых отцов, какое-нибудь редкое высказывание Василия Великого или Иоанна Златоуста. Такое, что если не знать автора, то кажется, что слова написаны о сегодняшнем дне.

Но он никогда не звонил днем. Оказалось, он только что получил второй том творений Тихона Задонского и хочет мне прочесть одно место из него. При словах «Тихон Задонский» сердце мое дрогнуло, ведь престол в тюремной церкви – Тихона Задонского.

Он начал читать. Глава называлась «О любви».

«Ежели бы в людях была любовь, не боялись бы мы разбою, убийства, насилия, грабления, ибо любовь искреннему зла не творит.

Ежели бы любовь была, не было бы хищения, воровства и прочего зла.

Ежели бы любовь была, не обманывали нас люди, не прельщали и не лгали бы нам.

Ежели бы любовь была, не нужны были нам судебные места, ибо не было бы чего судить и осуждать.

Ежели бы любовь была, не сидели бы в темницах люди, любовь бы их до того не допускала».

Я лихорадочно записывала. Когда отец Николай кончил читать, я спросила, знает ли он, над чем я сейчас работаю. Он не знал. Я рассказала ему все: о тюрьме, о престоле Тихона Задонского в тюремном храме, о недолюбленных и о том, что мучительно ищу слова о любви и не нахожу их, а Тихон Задонский 200 лет назад уже все знал об этом.

Отец Николай долго молчал, потрясенный, а потом сказал:

– Слушай, это тебе Бог послал!

Слова Тихона Задонского, явившиеся так кстати, определили главный смысл фильма.

Я произносила их за кадром в тот момент, когда отец Игорь, по-отечески положив руку на плечо склонившегося в исповеди человека, слушал его, внимательно вглядываясь в лицо.

Лица исповедовавшегося я не видела, но была уверена, что он ощущал на себе взгляд священника, в котором были и сочувствие, и понимание, и любовь.

«Ежели бы любовь была, не сидели бы в темницах люди,

Любовь бы их до того не допускала…»

И я вдруг подумала, что многие из тех, кто переступил черту потому, что его недолюбили там, на воле, впервые узнали, что любовь есть – здесь, в тюремном храме.