События общественной и церковной жизни ясно указывают — в жизни Церкви начинается новый этап. Перед ее представителями — епископатом, духовенством, богословами, миссионерами и педагогами стоит задача объяснить, как будет дальше развиваться церковная жизнь. Однако найти язык для описания уже сложившейся церковной жизни пока не удалось. Попытки рассказать о происходящем через «православную идеологию», «церковные субкультуры» и даже «усталость от Церкви», безусловно, интересны, но недостаточны. Тем не менее, основные подходы стоит обозначить.

Первым о церковной субкультуре в довольно мягкой форме заговорил митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл на встрече с рок–музыкантами в 2006 году:

«Если говорить, о предмете нашей встречи, то здесь речь идёт о взаимодействии субкультур. Собственно говоря, что такое «литургическая культура»? Это субкультура. Может ли субкультура претендовать на то, чтобы стать культурой для всех? Может, но весьма сомнительно, что она действительно этой культурой станет и всех объединит. А Церковь призвана спасать всех. И здесь мы входим в соприкосновении с очень болезненными темами»[29].

Действительно, при такой постановке вопроса ответ очевиден: православная литургическая культура не может сегодня стать объединяющим началом для нации. И, если так, то это еще раз подтверждает мою мысль о том, что неправильно говорить о «церковном возрождении» как осостоявшемся событии.Констатация будущего, на тот момент, патриарха, что это «болезненная тема», относилась не столько к самой литургической культуре, сколько к оценке общих итогов «церковного возрождения». Однако тогда эти важные слова никто не услышал.

Через пять лет после митрополита Кирилла церковный публицист, настоятель подворья московского Данилова монастыря в селе Долматово игумен Петр (Мещеринов) использовал понятие «церковной субкультуры» для описания кризиса церковного самосознания. Фактически он продолжил ту мысль, которую не закончил митрополит Кирилл. Однако здесь появились и новые оттенки смысла: игумен Петр обращает внимание на неправильное воцерковление, «когда вместо возрастания в красоту и свободу Христовой Церкви человека «втискивают» в жёстко очерченные внешнерелигиозные схемы, в идеологию и субкультуру»[30].

Игумену Петру потребовались новые понятия — в центр он ставитпроблему расцерковления,непосредственно связанную с «качеством веры» и ставшую закономерным следствием искаженного воцерковления. Проблема заключается в том, что один из первых этапов церковной жизни — обучение внешней церковности — в последние годы воспринимается как нормавсейцерковной жизни. Со временем же возникает внутренний конфликт, который имеет и внешние проявления:

«Ради сохранения и приумножения жизни в Боге христианину приходится выходить за пределы постоянно воспроизводящегося воцерковления и искать свои формы дальнейшего, более целого церковного существования. Но следствием этого является неизбежное «взламывание» субкультуры: богослужение, посты, святые отцы, духовничество, внутри–и внешнецерковные идеалогемы и прочее становятся служебными, не довлеющими, второстепенными для личностной христианской жизни. С точки зрения субкультуры это и есть вопиющее и непростительное расцерковление. Те, кто объективно вырастает из субкультурной церковности, расцениваются ею как гордецы, либералы, модернисты, «апостаты», разрушители церковных уставов и т. п.»[31]

Поэт и богослов Ольга Седакова также размышляет о проблеме «качества веры», но главную опасность видит в широком распространении «церковной идеологии», которая подменяет веру и становится препятствием к участию в жизни Церкви:

«Церковная идеология защищает своего адепта от встречи с реальностью и от встречи с Богом, предлагая ему иной, лучший мир, где все ясно и все правильно. Живи так—и не ошибешься, не погибнешь, ты уже спасен. Вот ты усвоил эти рецепты, и все, это и есть вероучение. Главное, не смущайся: все остальное—соблазны. Увидишь что–то странное, не думай об этом — это соблазны, иди дальше»[32]

К сожалению, эти проблемы остались на уровне религиозно–философской публицистики и не нашли отражения ни в церковных дискуссиях, ни, в частности, в официальных документах[33].

Если для самих православных идеология начинает заслонять веру, то очень скоро это становится заметно и для «внешних». Одним из первых в январе 2011 года об этом с тревогой заговорил протоиерей Алексий Уминский, настоятель московского храма Троицы в Хохлах и ведущий телепрограммы «Православная энциклопедия», в статье «Немолчащая Церковь»:

«Сейчас очень многие неверующие люди, далекие пока от Церкви, но которые могли бы к ней повернуться, от нее отворачиваются, разочаровываются, потому что… Церковь сегодня не говорит ничего такого, о чем думают и говорят все люди, о тех проблемах, которые нас тревожат»[34].

За время, прошедшее с момента публикации этой статьи, положение лучше не стало. О том, что ситуация только обостряется, эмоционально говорит Дмитрий Сладков, член Межсоборного присутствия Русской Православной Церкви и колумнист журнала «Фома»:

«Люди не дураки. У них есть глаза и уши. И они делают выводы не из того, что мы говорим, пусть даже очень правильное, а из того, какие мы сами»[35].

Эти разговоры идут на фоне значительно возросшего количества критических публикаций о Церкви в светских СМИ и особенно в соцсетях. Протоиерей Владимир Вигилянский назвал это «информационной войной против Церкви». Но антиклерикальная позиция большинства СМИ выглядит весьма неоднозначно. За что, например, критикуют христиан на Западе? Прежде всего — за верность Евангелию. Им обычно говорят: «У нас есть демократические принципы, защита меньшинств, права человека, а вы со своими христианскими устоями не вписываетесь в наше общество. Ваше христианство нарушает наши законы». В российских СМИ помимо простого непонимания и эмоционального возмущения действиями Церкви звучат и очень серьезные претензии: «Христиане, посмотрите на себя — вы плохо следуете евангельскому идеалу».

Напряжение растет, и критика Церкви продолжается. Но во многих публикациях звучитконструктивная критика.Услышать ее, найти возможность и духовные силы ответить на эту критику не только на словах, но на деле, будет самым лучшим продолжением разговора. Если Церковь станет чуткой к конструктивной критике и научится признавать свою неправоту там, где она есть, общественная ситуация существенно изменится: путь к глубокому и содержательному диалогу с обществом будет открыт. Независимый журналист Анна Голубева пишет:

«Жизнь РПЦ не будет прежней. Постсоветский карантин, вовремя или нет, нравится нам это или нет, похоже, окончен —с нами(с православными—СЧ) теперь будут разговаривать по–взрослому, без скидок. Ссылки на исторические заслуги и великую культурно–цивилизующую роль Русской церкви, сколь бы справедливы они ни были, не помогут: новое время требует подтвердить наши полномочия и привилегии»[36].

Однако сделать это крайне трудно из–за глубокого отчуждения между Церковью и современным российским обществом, о чем говорит протоиерей Георгий Митрофанов:

«Когда выясняется, что у Церкви есть свои проблемы, в которых отчасти виноваты сами ее представители, отчасти предшествующая история, у людей возникает мелкое желание подчеркнуть теневые стороны церковной жизни»[37].

Дальнейший сценарий развития событий предвидеть трудно. Но отсутствие диалога может привести к росту взаимного разочарования, которое сменится еще более сильным ожесточением и отчуждением.