Прежде, чем говорить об отношениях Церкви и общества, надо сказать несколько слов о состоянии самого общества.

Я уверен, что прошедшее десятилетие останется в истории как время политических подделок — пустой риторики модернизации, имитации политической активности граждан и создания искусственных молодежных, политических и общественных организаций. Государственным политическим технологам, по мнению редактора раздела «Мнения» газеты «Ведомости» Максима Трудолюбова, не удалось сделать главное — «восстановить ощущение причастности к чему–то большему и общему»[1]. И с ним трудно не согласиться:

«В сравнении с населением других стран россияне в наименьшей степени ощущают свое единство со своей страной. Отчужденность у жителей России примерно такая же, как у арабского населения Израиля»[2].

События 2011–2012 годов показывают, что общество расколото — и этот раскол довольно глубокий. Необходим диалог противостоящих общественных групп. Но власть не видит потребности в дискуссии с оппозицией и демонстративно от нее отказывается.

Любые слова руководства страны о модернизации и инновациях в последнее время воспринимаются исключительно как голые декларации. Реальный выбор политической элиты очевиден — это превращение страны в крупного энергетического, сырьевого, политического и военного–политического игрока. При этом и речи нет о том, что Россия будет строить новую экономику, участвовать в «производстве идей», развивать культуру, учиться действовать с использованием «мягкой силы». Движение идет в направлении, прямо противоположном декларируемому.

Необходимо сказать прямо — историческая Россия безвозвратно ушла. На наших глазах и при нашем участии/бездействии рождается новая страна и новый народ. И мне тяжело наблюдать, как уже новая Россия погружается в мрак исторического невежества. Проблема отсутствияисторической памятине решена и, более того, еще до конца не осознана. Не принесли никаких здоровых плодов за последние два десятилетия и разговоры про нашу идентичность, патриотизм и восточно–православную цивилизацию.

Очевидно, что для сохранения страны неизбежно придется строить современное государство, в котором благополучие граждан будет главным приоритетом. Терминыобщественное благоисфера общегов самом широком понимании должны получить новое содержание. В этом смысле, важно посмотреть на ценностные характеристики протестного движения 20112012 годов. Вышедшие на Болотную площадь в феврале 2012 года ясно говорят о своих ценностях: семья (44%), свобода (29%), справедливость (19%)[3]. Однако нынешняя политическая элита даже не пытается сформулировать эти задачи.

Где проходит реальный нерв нашего времени? Я полагаю, что точкой отсчета должен стать тезис о том, чтосовременная Россия по–прежнему мыслит о себе в терминах и понятиях советской эпохи.Все существующие сегодня проблемы решаются в привязке к исключительно советским схемам, пусть и существенно модифицированным.

Октябрьский переворот, судьбы Российской империи или, скажем мягче,исторической Россиибольшую часть населения страны, кажется, практически не волнуют. Зато многие россияне по–прежнему не могут равнодушно говорить о распаде СССР. В 2011 году отмечалось 20–летие ГКЧП и последующего развала советской империи. Из этого было сделано огромное медийное событие, в подаче которого постоянно звучали ностальгические нотки. Переживание распада Советского Союза какпродолжающейсятрагедии говорит о многом. Прежде всего, о том, что граждане России пока что в большинстве своем родом из этого самого СССР не только физически, но и интеллектуально, и духовно.

Вот только один характерный пример. 3 октября 2012 года государственное информационное агентство «РИА Новости» сообщило о признании молодого вице–премьера Правительства РФ Аркадия Дворковича (1972–го года рождения). «Недавно мне принесли на визу проект решения правительства <…>, в котором отменялся ряд других решений органов государственной власти, в том числе решения, принятые в 1918–м, 1920–м и 1931–м, и, по–моему, в 1935–м годах, подписанные в том числе Владимиром Ильичем Ульяновым–Лениным»[4], —рассказал высокопоставленный чиновник, выступая на форуме «Россия зовет!». Несмотря на то, что эти постановления давно противоречат целому ряду государственных актов, у Дворковича, по его словам, «не поднялась рука завизировать это постановление, и до сих пор оно действует в Российской Федерации»[5].

И затем вице–премьер добавил фразу, которую можно считать исповеданием личной веры или, по крайней мере, манифестацией реальных личных ценностей, которые выражаются в его государственной деятельности: «Вообще невозможно отменить все, что подписано Лениным, этокощунство, ясчитаю»[6].

Уже двадцать лет как нет Советского Союза, мы живем в новой стране — Российской Федерации. Церковь вслед за государством некоторое время называла это новое образование «русским миром», хотя термин явно одразумевает нечто большое, чем сама Россия — сообщество людей во всем мире и прежде всего в СНГ, говорящих по–русски и причисляющих себя к русской культуре. Теперь вообще патриотично говорить о«русском народе»и о«русской культуре».

Но здесь лучше смотреть не на слова, а на содержание. Всё это так и не стало «русским», а точнее «российским», содержание осталось постсоветским — прямым продолжением советского. И это не «замороженное» постсоветское двадцатилетней давности, а болезненно–живое, с растущими метастазами. Страна и народ, оказавшиеся в переходном состоянии, отказались от преодоления советского наследия. Наоборот, именно в нем все последние годы искали опору и оправдание своего исторического бытия. И отсутствие результата во многом обусловлено отсутствием связи между формой (названием) и содержанием.

Я убежден, что для описания окружающей нас реальности используются неверные понятия. Ценности и верования постсоветской культуры невозможно соединить с евангельскими ценностями. Постсоветская культура вторична, несамостоятельна и несостоятельна. Новый политический класс и новая бюрократия продолжают использовать старый багаж, вынужденно адаптируя его к нынешним реалиям. И это значит, что все попытки создать новую национальную идентичность взамен советской провалились.

И даже церковное возрождение в этой перспективе воспринимается как попытка поставить Русскую Православную Церковь на место коммунистической партии и заставить ее заниматься идеологическим обеспечением государственной власти. К сожалению, официальные представители Церкви далеко не всегда готовы убедительно выступить против этой опасной идеи.

Однако еще более опасным мне представляется формирование нового комплекса верований, по сути своей языческих или же квазирелигиозных, которые сосуществуют с православной верой, и, более того, активно проникают в мировоззрение современных христиан–неофитов. Получается своего рода «мутант» — постсоветское православие. Его наиболее характерные черты — неумение объяснить свою позицию и враждебное отношение ко всем, кто в мелочах не разделяет их взглядов: почитание исторических лиц не прославленных Церковью (например, Григория Распутина или «отрока Славика»[7]), алармистская эсхатология, основанная на пророчествах «старцев». Особо следует сказать о предельном недоверии к государству в связи с введением ювенальной юстиции и «электронного правительства», предполагающего электронную обработку персональных данных.

Новый ли это феномен? Нет, и в прежние времена этот комплекс идей был вполне известен, хотя проявлялся немного иначе.

Чем же отличается наше время? Тем, что «постсоветское православие» оккупировало непропорционально большую территорию как в географическом.

так и в духовном смысле. Когда заходит речь о церковном мракобесии[8]или маргинализации Русского Православия, подразумевается именно «постсоветское православие», причем сторонними наблюдателями оно нередко воспринимается как единственная форма Православия в России.

Но что самое неприятное — некоторые из этих верований освящаются государственным ритуалом и активно поддерживаются государственной пропагандой.