На сайте «Татьянин день» храма мч. Татьяны при МГУ в конце августа 2012 года вышел репортаж «Непричесанное лицо народного православия»[58]. В нем шла речь о том, как несколько десятков оренбуржских казаков и около сотни верующих провели на Манежной площади «молитвенное стояние». Они требовали вынести из мавзолея тело Ульянова–Ленина, а само здание снести. Не оспаривая по существу цель митингующих, автор репортажа сосредотачивается на смеси невежества и самой разной ереси, вроде «царебожия», в которую они превратили православную веру. Описывая пришедших на стояние как контингент, позорящий православие в глазах проходящих мимо туристов, журналист невольно противопоставляет такую стихийную народную религиозность «образованной» религиозности духовенства и жителей больших городов. Это противостояние действительно есть, и оно связано с главным вопросом: «Кто нужен, а кто не нужен Церкви»?

Дискуссия о том, нужна ли Церкви интеллигенция, возник в 2011 году и продолжается рекордно долго — более года. В этот странный на первый взгляд спор оказались вовлечены и высшая церковная администрация и даже журнал «Фома», обычно избегающий конфликтных тем.

Необычная для церковных споров постановка проблемы связана с более острым чем прежде переживанием «свободы–несвободы» внутри церковной традиции. Возник конфликт свободы мысли, свободы формулировать и выражать свою позицию, с одной стороны, и жестких требований соблюдать «церковный формат», лояльность церковной иерархии с другой. Началом разговора стал очень провокационно сформулированный вопрос: что такое интеллигенция сегодня и зачем она нужна Церкви?[59]

Варианты ответов на первую часть вопроса (что такое интеллигенция) показали, что каждый из участников дискуссии трактует это понятие по–своему. И в целом это отражает современное понимание интеллигенции в социологии и социальной философии.

От одного из первых примеров использования этого слова в дневниковой записи поэта Василия Жуковского от 2 февраля 1836 года («Кареты, все исполненные лучшим петербургским дворянством, тем, которое у нас представляет всю русскую европеискую интеллигенцию») до понимания интеллигенции авторами «Вех» (1909) — огромная пропасть:

«Идейной формой русской интеллигенции является ее отщепенство, ее отчуждение от государства и враждебность к нему… Для интеллигентского отщепенства характерны не только его противогосударственный характер, но и его безрелигиозность. Отрицая государство, борясь с ним, интеллигенция отвергает его мистику не во имя какого–нибудь другого мистического или религиозного начала, а во имя начала рационального и эмпирического»[60].

Содержание понятия менялось и далее. В статье «Образованщина» (1974) Александр Солженицын отмечает:

«Насколько чудовищно мнилось до революции назвать интеллигентом священника, настолько естественно теперь зовётся интеллигентом партийный агитатор и политрук. Так, никогда не получив чёткого определения интеллигенции, мы как будто и перестали нуждаться в нём. Под этим словом понимается в нашей стране теперь весь образованный слой, все, кто получил образование выше семи классов школы. По словарю Даля образовать в отличие от просвещать означает: придать лишь наружный лоск. Хотя и этот лоск у нас довольно третьего качества, в духе русского языка и верно по смыслу будет: сей образованный слой, всё, что самозванно или опрометчиво зовётся сейчас «интеллигенцией», называть образованщиной»[61].

Серия интервью в журнале «Фома» весьма примечательно очерчивает круг представлений о сегодняшней интеллигенции вообще и церковной в частности. Несмотря на отсутствие сословий в современном российском обществе, публицист Максим Соколов уверенно говорит об интеллигенции именно как об особой социальной прослойке: «Сословие людей, живущих умственным трудом и в своих отношениях с обществом и государством претендующих на учительство и наставничество»[62]. Но при этом он признает, что церковная интеллигенция всегда была, есть и будет, но с некой оговоркой: она «стоит как–то особняком относительно основной интеллигентской массы. Дело, наверное, в том, что гордых людей гораздо больше, нежели смиренных»[63].

Публицист Михаил Леонтьев делает акцент на нынешнем состоянии интеллигенции:

«Это сословие перестает существовать. И это большое счастье для России. С этим связан, конечно, и серьезный ущерб, потому что перестает оно существовать не в условиях развития социальной структуры российского общества, а в условиях ее дегенерации»[64].

Однако у него более жесткий взгляд на церковную интеллигенцию: он прямо отказывает ей в праве на существование.

Писатель Александр Архангельский более осторожен в оценках. Он признает, что «произошла маргинализация интеллигенции как социального слоя», но все же считает, что ее общественная задача необходима и важна для современной России:

«Давайте посмотрим, что у нас в стране вообще есть, если выйти за пределы Церкви. У нас есть бизнес, который не мыслит моральными категориями. У нас есть политика, которая вообще не мыслит никакими категориями. У нас нет, строго говоря, исторической нации, потому что советское представление о нации рухнуло, а новое не сформировалось. У нас есть школа, которая должна как–то воспитывать людей, и которая не сама должна давать ответы на эти вопросы, а должна их получать. А получить как бы и неоткуда.Иу нас есть опыт развитого мира, который четко говорит, что должно существовать сословие, которое современно отвечает на моральные вопросы. Не на духовные, а именно на моральные»[65].

и это важный переход ко второй часть вопроса — зачем интеллигенция нужна Церкви. По сути речь идет о том, какие социальные группы сегодня могут быть опорой Церкви. Конечно, большая часть интеллигенции после октябрьского переворота или уехала из страны, или погибла в ходе репрессий. Очевидно, что и крестьянство, на протяжении столетий остававшееся главной социальной базой Церкви и во многом сформировавшее бытовую православную культуру, также было уничтожено и опорой Церкви быть теперь не может. Рабочий класс ею никогда не был и уже не будет.

Более того, церковное возрождение по преимуществу коснулось больших городов, поэтому и опорой (социальной базой) Церкви уже несколько десятилетий является городской средний класс. Это и есть та самая «образованщина», о которой говорил Солженицын. И именно оно постепенно становится почвой для создания новой — уже российской, а не советской — интеллигенции, которая медленно пополняет сильно поредевшие за время существования СССР ряды старой интеллигенции.

Часть этого среднего класса («рассерженные горожане»), в декабре 2011 года вышли на улицы протестовать против фальсификаций на выборах. И эти протесты, в том числе с участием православных, продолжаются до сих пор. Новая политическая активность рассерженных горожан пришлась на руку державникам, которые любят обвинять интеллигенцию в излишней политизированности и неспособности жить полноценной церковной жизнью.

Но все же убедительной картины «никчемности» интеллигенции в этих спорах не возникло. Оказалось, что и XIX, и XX век дают немало примеров глубокой воцерковленности интеллигенции. О какой «политизированности» можно говорить, вспоминая Николая Евграфовича Пестова, Анатолия Васильевича Ведерникова, Сергея Сергеевича Аверинцева, Андрея Чеславовича Козаржевского, протопресвитера Виталия Борового, протоиереев Всеволода Шпиллера, Глеба Каледу и многих–многих других?

Однако все эти обвинения верно высветили тенденцию: культурные и образованные члены Церкви находятся под подозрением у остальной части церковного сообщества. Им не доверяют, их запросы не понимают. Вера в соединении с разумом — самая серьезная угроза для тех, у кого православная вера по большей части сводится к обрядам, мифам и постсовестким идеологическим установкам.

Безусловно, интеллигенция — не однородное сообщество. Оно состоит из разных людей, как есть разные люди в среде, например, приходского духовенства, монашества и даже епископата. Как о них судить — по лучшим или по худшим примерам? Я бы предпочел первое, а в нынешней реальности чаще получается второе. Впрочем, мотив понятен: если сделать из интеллигенции козла отпущения, переложить на нее ответственность за современные проблемы Церкви, то легче вывести из под удара всех прочих, кто не менее, а может быть и более интеллигенции за них в ответе.

В октябре 2011 года в полемику включился митрополит Волоколамский Иларион, председатель Отдела внешних церковных связей. В интервью «Российской газете» он отметил:

«Интеллигенция — очень важная составляющая нашего церковного организма. Ведь это люди, которые производят идеи и оказывают решающее влияние на мировоззренческую составляющую нашего бытия. В этом смысле интеллигенция — всегда на передовой. Поэтому сегодня очень важен прямой и тесный контакт и диалог между Церковью и интеллигенцией. Как той, которая уже находится в Церкви, так и той, которая находится за ее порогом»[66].

Тем не менее, через некоторое время председатель другого синодального отдела — по взаимоотношениям Церкви и общества — протоиерей Всеволод Чаплин выступил с абсолютно противоположных позиций. Он попытался сформулировать богословскую мотивацию для борьбы с интеллигенцией, прямо и без всяких оговорок приравняв ее к фарисеям. Чаплин утверждает, что интеллигенция не только не понимает ине способна понятьЕвангелие, но и прямо виновата в том, что Христа распяли[67].

Попытки о. Всеволода использовать Евангелие и Священную историю как дубину в полемике в XXI веке, его потуги представить фарисеев «иудейской интеллигенцией» начала первого тысячелетия выглядят порой смешно и совершенно несостоятельно. Однако не стоит недооценивать опасность подобных выпадов. Ведь сегодняшние борцы с интеллигенцией в Церкви по сути являются проводниками большевистского наследия. Только большевики решились объявить целые сословия и социальные группы врагами государства и тем самым оправдать их уничтожение. Сегодня такой «большевистский экстремизм» связан с позицией отдельных священнослужителей и мирян, идеологом и одновременно официальным покровителем которых выступает именно прот. Всеволод Чаплин. Его политическая игра связана с ловким манипулированием своими статусами. Но никто не в силах отделить личную позицию о. Всеволода от его официальной позиции как председателя синодального отдела. И если люди, близкие к патриархии, понимают, что это своего рода постмодернистская игра, то все остальные — и миряне, и нецерковные — воспринимают все сказанное о. Всеволодом как мнение Русской Православной Церкви. А это без сомнения наносит чудовищный урон авторитету Церкви в общественном пространстве.