В центре национальной системы ценностей и одновременно — со всеми плюсами и минусами — в сердце новой национальной мифологии находится лишь одно событие —Великая Победав Великой Отечественной войне. Эта победа воспринимается как единственное«священное»событие нашей истории XX века. Празднование Дня Победы сконструировано как религиозное действие, в котором участвует — или, по крайней мере, которому сочувствует — большинство россиян.

Так формируется подобие гражданской религии со своими правилами и ритуалами. Тема победы настолько «свята», что говорить о ней можно только в тех рамках, которые усвоены массовым постсоветским сознанием[9].

В основе этой гражданской религии лежат языческие ценности, смыслы и символы, лишь отчасти модернизированные коммунистической пропагандой. Ритуальные формы этой религии, например, предполагаютвсеобщее поклонение огню.Давайте задумаемся: и руководители государства, и простые граждане приходят поклониться огню, который извергается из пятиконечной звезды, лежащей на земле…

(Всё, что в этом разделе будет сказано далее, обращено исключительно к христианам и тем, кто принимает христианские образы и символы. Полагаю, что людям нерелигиозным или безразлично относящимся к христианской символике, для правильного понимания текста необходимы значительно более пространные пояснения.]

Огонь — многозначный символ. В рамках христианской культуры следует различать огонь Богоявления (например, образ горящего и несгорающего куста — Неопалимой купины[10]) и огонь суда и проклятия: «Идите от Меня, проклятые,в огонь вечный»(Мф. 25,41).

Но все же огонь, выходящий из земли, всегда есть образ ада, геены огненной, гнева Божия…[11]. В утреннем молитвенном правиле православные христиане молятся ко Пресвятой Богородице: «Избави мяогня вечнующа–го,и червия же злаго, и тартара»[12].

В «Мыслях на каждый день года по церковным чтениям из слова Божия» святитель Феофан Затворник пишет:

«Долго спускал Господь Содому и Гоморре. Они же вместо вразумления спешили на верх нечестия, зато, когда не чаяли, поражены огнем, во образе вечного огня, ожидающего нечествующих. Не миновать и тебе этого огня, если пойдешь теми же путями. Приводи все это на память, сидя сам с собою, особенно в ночной тишине и темноте, и возгревая тем страх Божий, страшись греха, как бы в нем подкрадывался к тебе

пламень огня вечнующего»[13].

Однако сегодня отдельные православные священники, такие, как, например, преподаватель Московской Духовной Академии иеромонах Тихон (Зимин), готовы оправдать практику поклонения вечному огню из пастырских соображений:

«Мыдолжны с пониманием относиться к тому, что для многочисленных ветеранов и людей старшего поколения эти символы имеют ценность, мы должны щадить (выделение—СЧ) их чувства»[14].

Некоторые идут еще дальше: они готовы признать, что вечный огонь — этогражданская святыня[15].На эту формулу следует обратить пристальное внимание. С христианской точки зрения, соединение этих двух слов невозможно.

Святость — это неотъемлемое качество Бога. Всё остальное свято лишь постольку, поскольку приближается к Нему. Поэтому употреблять понятие святости в светском контексте невозможно. Но ситуация меняется, если идет формирование гражданской религии, которая требуетпарарелигиозной риторики и ритуала.

Этой риторикой уже вполне овладели высшие российские чиновники. Яркое проявление такой постсоветской религиозности — высказывание Анатолия Лыскова, председателя Комитета Совета Федерации по правовым и судебным вопросам, представителя в СФ от администрации Липецкой области.

«Как для православных святыми являются Рождество, Пасха, так для меня святой День Победы, — заявил Лысков. — Может быть,для кого–то это сравнение покажется и неправильным,но для меня это так»[16]. Эта оговорка очень интересна. Сенатор Лысков понимает, что для христиан его сравнение неприемлемо, но тем не менее его использует.

Что же происходит с культурой, в центре которой даже спустя шестьдесят лет после окончания войны, находится «День Победы», отмечаемый не как день траура и памяти павших, а именно как театрализованное представление? На мой взгляд, у нее формируются весьма опасные черты:

• сохранение и культивирование «образа врага»:

• тотальная героизация войны, превращение ее в лубок и забвение войны как трагедии;

• острое переживание ущемленной национальной гордости («Мы же победители, а теперь смотрите, как мы унижены»);

• примитивное (языческое) понимание патриотизма:

• оправдание победой всего, что случилось с Россией в XX веке, и прежде всего тоталитарного режима, репрессий, ГУЛАГа и лично Сталина[17].

Совершенно очевидно, что в последние годы конфликт между постсоветской гражданской религией и русской культурой, вдохновленной евангельским идеалом, становится все глубже.

Почему сегодня оказывается «недостаточно» традиционных форм поминовения павших — заупокойной литургии, панихиды, литии? С каких пор молитва в храме на 9 мая оказалась «ущербной» и непременно требующей «дополнения»? Почему возложение цветов к вечному огню приравнивается к молитве, хотя это всего лишь молчаливое возложение цветов? Не это ли яркое проявление секуляризации? Для Русской Православной Церкви все эти вопросы приобретают сегодня особую остроту.

Подчеркну: к памяти павших мои слова не относятся, только к тем странным формам, которые остались нам в наследство от советской эпохи.