Спор об интеллигенции в последнее время стала затмевать другая, не менее острая, дискуссия на тему: «Что такое креативный класс и какую роль он сможет сыграть в истории Церкви в России?».

Этот термин более десяти лет назад ввел американский социолог Ричард Флорида, выделив ту часть среднего класса, чей способ производства основан на комплексных знаниях и самостоятельных решениях[68].

В публицистике последних месяцев предпринята попытка отождествить креативный класс с хипстерами или группой «рассерженных горожан». Однако такой подход будет недопустимым упрощением. Но перспективнее исходить из того, что выражение «креативный класс» вполне устоялось в нашем словаре. В России эта группа значительно больше, чем протестное движение 2011–2012 годов. Для принадлежащих к ней православных христиан характерно, что знание не находится в противоречии с верой, а потребность в новых знаниях не имеет исключительно меркантильной, «коммерческой» основы.

Все чаще подход современного человека к знаниям определяется прагматической задачей — они позволяют больше зарабатывать, делать карьеру и т. п. А знание как ценность, в том числе нравственная, моральная и духовная, отходит в лучшем случае на второй план. В этой неожиданной дискуссии высветились две проблемы: ценность знания и свобода выражать свою позицию.

Церковь же продемонстрировала крайнюю нечувствительность к новым социальным реалиям. На наших глазах формируется ее негативное отношение ккреативному классу,а тот, в свою очередь, похоже, отвечает взаимностью. И эта проблема значительно сложнее и шире, чем это может показаться на первый взгляд. Точнее, это целый узел проблем. Креативный класс настроен критически не только по отношению к церковным практикам, но и к современному российскому государству. Слово «критически» не должно вводить в заблуждение. Народное православие тоже критически относится к государству, но не знает, что елать (в их арсенале только молитвенные стояния, листовки и заявления с отказами от ИНН) и как вести с властью разговор. Креативный класс способен сформулировать претензии к государству и последовательно говорить о них на разных площадках, потенциально сохраняя возможность оформиться в политическую силу.

Однако и государство, и Церковь требуют сегодня лояльности прежде всего идеологической. С точки зрения креативного класса, «большие структуры» являются носителями устаревшей идеологии, не учитывающей его ценности, интересы и потребности. И пока это не изменится, ни о какой поддержке со стороны новой социальной общности, не может быть и речи.

В итоге круг мирян, способных заниматься катехизацией и готовых помогать духовенству в решении миссионерских задач, по–прежнему крайне узок. Конечно, в абсолютных цифрах он значительно шире, чем 10–15 лет назад, но и потребности после открытия тысяч новых приходов стали совсем другими. Если же предположить, что «разочарование» Церковью в обществе — это долгосрочный тренд, то роль миссионеров, ведущих беседы с приходящими в храм и выступающих в публичном пространстве, вырастает многократно.

Кто же пополнит ряды миссионеров? На этот вопрос можно ответить по–разному. Здесь можно выбирать. Но это выбор не конкретных методик и тактик, а стратегиибудущего Церкви.

Один из возможных вариантов — это «миссионеры», предпочитающиеправильные слова и предельно жесткие действия.Позитивная — собственно миссионерская — программа таких деятелей выражается исключительно в декларациях о намерениях или в комментариях к своим действиям, которые сами по себе — без высокопарных объяснений — выглядят как уличное хулиганство. Более всего это похоже на попытку перенести способы борьбы радикальной исламской молодежи на православную почву.

За примером далеко ходить не надо — «православный активист» Дмитрий Цорионов (более известный как Энтео). Его «миссионерские практики» стали широко известны после того, как вместе с друзьями он сорвал с прохожего майку с карикатурным изображением иконы Пресвятой Богородицы и Спасителя. После этого его имя стало звучать в СМИ, а государственный телеканал «Россия–1» даже пригласил его на ток–шоу. На вопрос ведущего, почему в своей борьбе за православие он перешёл границу закона (однако никакой административной ответственности за свои действия не понес), Энтео очень эмоционально ответил: «Наболело!». Аудитория в студии встретила его ответ бурными аплодисментами.

Симпатию аудитории вызывает неожиданная интрига: есть хулиганский поступок и есть его «благочестивое оправдание», позволяющее не только простить, но и оправдать хулигана. Этот смысловой конфликт, когнитивный диссонанс привлекает внимание, вызывает удивление и недоумение, но ссылки на оскорбленные чувства и благословение неких «духоносных» старцев — вполне приемлемое для массовой аудитории объяснение.

Возможен и другой ответ на вопрос о том, какие нужны миссионеры. Это должны быть люди подготовленные, образованные и в то же время понимающие что есть свобода во Христе. Ими могли бы стать представители креативного класса, воспитанные в ведущих православных вузах страны. Но об этом, увы, пока можно только мечтать.

Более ста поездок, которые за последние двадцать лет совершили преподаватели и студенты Свято–Тихоновского университета, дают возможность обобщить и систематизировать опыт миссионерской деятельности с участием молодежи. Но он, к сожалению, не представляет никакого интереса с точки зрения российских СМИ. Есть работа, но нет очевидного конфликта, нет скандала, а значит зрителю это не интересно.

Из этого неизбежно следует, что поддержка воцерковленной части креативного класса — одна изстратегических задачЦеркви. Без этого не будут решены ни миссионерские, ни связанные с религиозным образованием и развитием церковной науки, активным и эффективным присутствием Церкви в общественной жизни задачи.