В начале 1970–х годов канадский философ и теоретик масс–медиа Маршалл Маклюэн в своей книге «Понимание медиа» сформулировал важное наблюдение:

«Русским (т. е. Советскому Союзу—прим. СЧ) достаточно было адаптировать свои традиции восточной иконы и построения образов к новым электронным средствам коммуникации, чтобы стать агрессивно эффективными в современном мире информации. Идея Образа, которую с огромным трудом пришлось осваивать Мэдисон Авеню, была единственной идеей, которой располагала русская пропаганда. Русские в своей пропаганде не проявили никакой изобретательности или воображения. Они просто делали то, чему их научили религиозные и культурные традиции, а именно—создавали образы»[18].

В православной традиции создание положительных (священных) образов — словесных, визуальных и, говоря современным языком, мультимедийных — сознается как важнейшая задача литургического искусства. Именно поэтому экспозиция Третьяковской галереи начинается с русской иконы. Именно поэтому на Соборной площади московского Кремля храмов больше, чем гражданских зданий. Именно поэтому русские композиторы вплоть до Свиридова, даже в советское время, писали духовную музыку.

Выполнение этой творческой задачи было естественной частью жизни христианской общины, плодом напряженной духовной жизни многих поколений. Когда заходит речь о христианском наследии Европы или о вкладе Православия в формирование русской культуры, первое, что необходимо назвать — это положительные образы. И, прежде всего, это образ жизни, воплощение евангельских ценностей в земном пути конкретного человека,образ святости.

Однако сегодня внутренние противоречия в обществе уже привели к тому, что во многом утрачена способность говорить о себе, о предках, друг о друге положительно, создавать убедительные и привлекательные образы. С чем это связано? Во–первых, образ прошлого мифологизирован, в нем есть проявленное героическое и табуированное трагическое. Во–вторых, цельный образ настоящего отсутствует. Ни в высокой, ни в массовой, ни в современной церковной культуре положительного образа новой России и ее общества нет. Во всяком созданном сегодня образе есть подвох — или что–то идеологически неприемлемое, или издевательское, или картонное. Складывается стойкое впечатление, что граждане сами себе не нравятся и друг друга не уважают. В–третьих, нет ясного образа нашего будущего. И это при том, что в настоящий момент главные ожидания россиян связаны именно с ним. До тех пор, пока и государство, и Церковь не смогут предъявить его обществу, разочарование в этих институтах будет только усиливаться.

Между тем, известные концепции прошлого — «симфонии государства и Церкви» или же «Святой Руси» к постсоветской России неприменимы. Даже адаптированные к современным условиям, они не выдерживают критики и разваливаются а глазах. Опыт последних лет показал, что неприменимы они и при использовании в религиозно–культурном диалоге между славянскими государствами.

Любопытно, что проблему отсутствия положительных образов несколько лет назад заметил и такой чуждый христианской культуры человек, как Владислав Сурков. В статье «Национализация будущего» он неожиданно заводит речь о «производстве образов» как задаче государства в области культуры:

«Производство смыслов и образов, интерпретирующих всеевропейские ценности и называющих российские цели, позволит ментально воссоединить расстроенную было нацию, собранную пока условно–административно, на скорую (пусть и сильную) руку»[19].

Но эта цель так и осталась благопожеланием. В российских детективах и мелодрамах, телесериалах и блокбастерах публике явлены убедительные образы бандитов, уголовников, коррумпированных чиновников, милиции и военных, которые или такие же продажные, или все же честные, но, в свою очередь, сами борются с «плохими». Есть бесконечные образы честных и нечестных миллионеров, несчастных богатых и их еще более несчастных детей. Создан образ деревенской безнадеги. Эти произведения трагично, ярко и порой даже талантливо воспроизводят ущербные ценности современного общества, но через это пробиваются лишь отблески той системы ценностей, на которой можно строить будущее. Про все эти образы можно сказать одно: очень хочется, чтобы они поскорее ушли в прошлое.

За редким исключением в современной культуре мы не встретим ни интерпретации всеевропейских ценностей (по Суркову), ни серьезного осмысления христианских ценностей в жизни общества.

Большую тревогу у меня вызывает состояние современного церковного искусства. Сегодня оно развивается не благодаря, а вопреки культурной политике Русской Православной Церкви. И массовый, и элитарный сегмент церковного искусства наполнен коммерческими продуктами, на фоне которых разглядеть новое церковное искусство порой невозможно.

Не удивительно, что в последнее время в современном искусстве набирает силу особое направление — «антиикона». И это не свободные эксперименты, не отталкивание от православной иконописной традиции, а претензия на ее продолжение и развитие. Самый яркий пример — выставка «новых икон» Евгении Мальцевой «Духовная брань», которая прошла в Москве осенью 2012 года. Спонсором и автором идеи проекта выступил владелец одной из крупнейших частных коллекций русской иконы Виктор Бондаренко, мечтающий продавать на Запад «новое сакральное искусство России». Представляя экспозицию, культуролог Роман Багдасаров так объяснил ее задачу:

«Икот должна быть освобождена от исторического «шлейфа», который несёт в себе рудименты рабовладельческого строя, феодализма, деспотизма, патриархальности, мракобесия, невежества, подавления личности. Вот почему за отправную точку приняты образы участниц феминистической группы Pussy Riot, которые стали символом борьбы задуховнуюсвободу, за живое религиозное чувство против всех попыток узурпировать его, прикрываясь «традиционными религиями», «общественной моралью», «духовными основами государственности» и тому подобных симулякрами»[20].

Этот знакомый стиль советской антирелигиозной риторики теперь облачается в богословские одежды. Размышляя над «манифестом» Багдасарова, искусствовед Ирина Язькова замечает:

«Страшновато. Икона, отвечающая духу времени—это уже антиикона. Икона все же про то, что будет после времени. И если этот образ нам предлагается в качестве иконы, т. е. образа для молитвенного созерцания, как окно в мир невидимый, то мы просто вглядываемся в бездну и в лицо смерти»[21].